Дорога от среза до площадки стала длиннее.
Заметили это ноги.
На носилках человек ходит одну и ту же дорогу до полусотни раз в день, и тело ведёт ей счёт само, без спросу и помимо всякого желания. К четвёртому дню я знал её наизусть: где наледь, где колея выкрошилась, где надо брать левее, оттого что справа мёрзлая куча и она не растает до мая.
Одиннадцатого февраля я прошёл её и понял, что она стала длиннее.
Не намного. На четыре шага, может, на пять.
Списать это было на что.
Ноги у меня к тому дню держали хуже, чем в первый, и шаг укоротился, и человек с укоротившимся шагом на той же дороге делает шагов больше. Объяснение годилось целиком и не требовало от меня ничего, кроме согласия.
Я и согласился, и ходил с этим согласием полдня.
Потом я стал считать.
Мерить землю шагами негодно, и знает это всякий, кто её мерил. Шаг у человека не мера: он разный утром и к вечеру, разный порожняком и с грузом, разный на наледи и на сухом. У меня он сверх того укорачивается всякий день, и сколько он укоротился за две недели, я сказать не могу, потому что в первый день его не мерил.
Оттого я считал одно и то же место дважды: сверху вниз с породой и снизу вверх порожняком, и брал их порознь, и держал порознь, и держал в голове, потому что писать тут нечем.
Порожняком от площадки до среза выходило двести сорок.
С грузом обратно двести двадцать шесть: под уклон шаг длиннее.
Держал я эти два числа три дня и мерил всякий день, и на третий день оба стали больше на два.
Ничего это не доказывает.
Два шага за три дня лежат в пределах того, на сколько я сам за три дня сдал, и разобрать тут нельзя ничего: дорога прибавляет за неделю меньше шага, а шаг мой за неделю укорачивается на большее. Своею меркою я тут не докажу ни того, ни другого, и не доказал.
Мерка моя годится на одно: сказать, сколько в дороге шагов нынче.
Четыреста шестьдесят шесть на ходку.
Всё прочее пришлось брать у чужих.
Про площадку надо сказать отдельно. На ней стоит всё.
Лежит она под нижним уступом, и другого места, куда носят, тут нет. Стоят на ней четыре лотка на козлах, и козлы вкопаны в мёрзлое так давно, что земля вокруг них выперла и обратно уже не отдаст. В лотки ссыпают с носилок, из лотков берут в сани, сани идут к отвалам по обледенелой колее, и колею эту чистят и подправляют всякий день, и накатана она до стеклянного блеска, и содержат её лучше всех дорог в округе, потому что по ней идёт то единственное, ради чего тут держат тысячу человек. При лотках стоит будка в полтора роста, обшитая тёсом и обмазанная, с окошком в ладонь и с трубою, и в будке сидит писарь с доскою и считает сани. Дым из этой трубы идёт весь день. Всякий, кто ставит носилки, его видит, и всякий, кто его видит, знает, что войти туда нельзя.
Всё это врыто, сбито, вкопано и обжито. Такое хозяйство не переносят.
Площадка стоит на месте.
А гора уходит.
Уступ съедают спереди. Каждый день бригада сбивает со среза полосу, и срез отступает в гору на столько, на сколько сбили, и подошва позади него делается длиннее. По этой подошве мы и ходим.
Ходим мы, стало быть, по прошлогодней работе.
Сколько уходит за день, я прикинул грубо, по своей бригаде.
Восьмая держит на втором уступе кусок среза шагов в сто. Высота уступа человеческий рост с небольшим. Норму бригады замерщик обмеряет саженью за четыре минуты, и в кубах она такова, что при длине в сто шагов и такой высоте полоса выходит вершка в два с половиною.
Два с половиною вершка в день.
Числа этого никто в бригаде не назовёт, и назвать его нельзя иначе как перемножив три вещи, из которых две не написаны нигде. Но всякий, кто там стоит, скажет тебе, что за день гора отходит на ладонь, и ошибётся он немного.
Два с половиною вершка в день не видит никто.
Без малого триста рабочих дней в году дают саженей пятнадцать, то есть шагов моих сорок шесть в один конец.
Сорока шести шагов в год я сперва не принял: число вышло слишком большое. Человек с большим числом первым делом ищет ошибку в своей же выкладке, и я её искал и не нашёл. Верить ему я всё равно не стал, потому что стояло оно на моей прикидке нормы, а норму я брал на глаз.
Потому я пошёл искать этому числу второе основание.
Вторых оснований у меня вышло два, и оба чужие.
Первое я взял у Публия.
Стояли мы у лотков, и я поставил носилки и спросил, не тратя слов: тратить их на него бесполезно.
«Ты тут двенадцатый год».
«Двенадцатый».
«Покажи, где срез стоял, когда ты пришёл».
Он посмотрел на меня как на человека, который спросил не по делу и, стало быть, спросил зачем-то.
Потом он повернулся и показал рукою.
Показал он не в гору.
Он показал себе под ноги и провёл рукою вдоль, по подошве, туда, где нынче стоят сани.
«Вот тут».
«У саней?»
«За санями. Ещё шагов десять».
Стоял я на том месте и смотрел вверх, на нынешний срез, и до него было двести пятьдесят шагов моего шага.
Двенадцать лет.
Потом я долго смотрел под ноги.
Подошва уступа, по которой мы ходим с носилками, вся выработана. Каждый её шаг был когда-то срезом, и на каждом стоял человек с кайлом и бил, и порода, что лежит нынче под моею ногой, обронена теми, кто её не донёс, и вмёрзла тут же. Старое видно по цвету: свежий срез светел, выработанное темнеет год от году, и, идя от площадки вверх, идёшь из тёмного в светлое. Делается переход этот полосами, и лежат полосы поперёк дороги. Сосчитать их я пробовал на другой день и бросил: лежат они неровно, местами их нет вовсе, а там, где ходят сани, нет ничего, кроме льда. Читается по ним не число. Читается по ним одно: работали тут давно и много.
«Оно всегда уходит», сказал Публий. «Гора на то и гора».
«И так до конца?»
«Покуда носить станет невмоготу. После заходят с краю и берут заново, ближе».
«И числа тогда у всех подымаются?»
«Подымаются».
«А норма?»
«Норма как была».
Сказал он это, взялся за свои носилки и пошёл.
Шесть слов.
Мне на эти шесть слов понадобилось три дня, две пары чисел и чужая рука, показывающая под ноги. Он знает это двенадцать лет и ни разу не подумал, что такое можно записать. Записывают то, что кому-нибудь нужно. Ему оно не нужно: от этого он не уйдёт. Тем, кому оно нужно, он не скажет никогда, потому что они с ним не разговаривают.
Второе основание я взял у Геты, ничего не спросив.
Он дал мне его сам, в первый день, в доказательство своей смерти.
«В позапрошлое лето мы ходили сто сорок. Прошлой зимой сто двадцать. Нынешней осенью сто десять. Оно всякий год ниже, и ниже оно ровно, и ступеньками».
Ступеньками.
Вот на этом слове всё и стоит, куда крепче, чем на моих шагах.
Человек убывает не ступеньками. Человек убывает ровно и вниз, и знаю я это не из книг: две недели я смотрю за собою и вижу, как оно идёт. Ноги делаются хуже всякий день понемногу. Рука делается хуже всякий день понемногу. Садись Гета от своего тела, числа его шли бы сплошной покатью и двух одинаковых в них не нашлось бы.
У него их три, стоят они ступенями, и между ступенями лежит по году.
Ступеньками ходит не человек.
Ступеньками ходит то, что меряют раз в год.
И второе, от чего у меня сошлось окончательно.
Зима у него стоит выше осени.
Мороз, наледь и темнота берут с носильщика много, и всякий тут это скажет, и потому зимнее число обязано стоять ниже осеннего. У Геты оно стоит выше: сто двадцать зимою против ста десяти осенью. Стало быть, в его лестнице погода не главная, и всё, что она отнимает, уже перекрыто тем, что зима была раньше.
Убывает не по погоде.
Убывает по времени, и убывает у всех сразу.
Теперь считать.
Считал я это на нарах, считал долго и считал вслух.
Вслух я стал считать оттого, что числа перестали держаться у меня в голове больше чем по два: беру третье, теряю первое. Сказанное вслух держится дольше: его слышит ухо, и ухо возвращает его назад. Способ дурной и известный: так считают на пальцах дети и старухи в лавке.
Человека, который лежит на нарах и вполголоса перебирает числа, тут видали все.
От меня в тот вечер немного подвинулись.
Выкладка вышла простая, и привожу я её затем, что стоила она мне двух вечеров.
Мерить на двенадцать лет нельзя. Сорок шесть шагов в год за двенадцать лет дают вдвое с лишним против того, что лежит нынче между площадкой и срезом, и, стало быть, за эти годы уступ начинали заново не раз, и Публий показал мне не начало, а одно из начал.
Мерить можно на то, что помнит Гета, и помнит он полтора года: позапрошлое лето, прошлую зиму, нынешнюю осень.
Полтора года при сорока шести шагах в год дают шестьдесят девять.
Нынче от площадки до среза двести сорок. Позапрошлым летом стояло, стало быть, сто семьдесят один.
Дорога выросла на две пятых.
Сто сорок и сто десять.
В ходке сидит не одна дорога. Сидит в ней нагрузка, сидит ссыпка, сидит ожидание у лотков, и всё это не растёт и не убывает вовсе. Я прикинул на себе, сколько в ходке чистой ходьбы, и вышло около двух третей.
Тогда ходка выросла не на две пятых, а на четверть с небольшим, и ходок убудет во столько же.
Сто сорок без четверти с небольшим дают сто десять.
У Геты стоит сто десять.
Сошлось.
Сошлось в тех пределах, в каких вообще может сойтись число, собранное из моего шага, чужого пальца и чужой памяти.
И вот что из него следует.
Гета не садится.
Гета ходит дальше.
Всё, что он снял с себя за эти полтора года и записал в свою смерть, всё, что он назвал мне на первой же ходке, как лекарь называет срок, лежит не в нём.
Оно лежит в горе, отошедшей на двадцать три сажени.
Он здоров, насколько может быть здоров человек, четвёртый год живущий на здешнем хлебе. Хуже он не стал. Дорога стала длиннее, число его упало, и число это писано на дорогу, которой больше нет.
Десятидневка закрылась десятого числа.
Числа по бригадам сводят в конторе одиннадцатого, в тот же день с ними приходит нарядчик и объявляет готовое.
Клавдий сказал ему это на площадке, у лотков, при всех, и в сторону отводить не стал.
Отводить было незачем. Числа знали все.
«Гета».
«Тут».
«Десятидневка пятьдесят два. Прежняя восемьдесят четыре».
«Знаю».
«Норма восемьдесят».
«Знаю».
Клавдий смотрел на его руки дольше, чем две недели назад на моё запястье.
«С завтрашнего на отвал».
Гета не сказал ничего.
Он поставил носилки на снег, ровно, как ставят вещь, которую отдают, обтёр ладони о полы бушлата и стоял.
«Слышишь?»
«Слышу», сказал Гета.
Прежняя восемьдесят четыре.
Прежняя кончилась тридцать первого января. Тридцать первого января мне дали носилки и поставили задним к нему.
Восемьдесят четыре стоит выше нормы. Он ходил, и ходил хорошо, и в позапрошлое лето ходил сто сорок, и полтора года гора отбирала у него своё понемногу, и он держался выше черты до последнего дня января.
В той десятидневке не случилось с ним ничего, кроме меня.
Отвал лежит в полуверсте от площадки, и туда идёт та самая колея, которую чистят лучше всех дорог округа.
Работа там простая. Сани приходят и ссыпают под откос, а под откосом стоят люди с ломами и лопатами и растаскивают ссыпанное вдоль, чтобы отвал ложился ровно и рос в ширину. Работа эта не кубовая. За неё не считают ни сажени, ни ходки, ни чего бы то ни было ещё, потому что считать там нечего: отвал ничего не даёт. На отвал девают лишнее.
Кто не даёт кубов, тот получает за выход и ничего сверх выхода.
Сколько человек живёт на выходе, я считать не стал.
Считаю я не по хотению. Число пришло само, покуда я нёс, и было оно между двумя и тремя месяцами, и я его отметил и убрал, и убирать его пришлось дважды: на обратной дороге оно пришло опять.
Гета отработал на носилках ещё день, до вечера.
Ходили мы врозь: он со своим передним, я со своим немолодым, и виделись мы на площадке, как видятся тут все со всеми, по десять секунд за ходку.
Он считал.
Считал он до последней ходки, и я это видел по губам.
Сказал я ему вечером, в секции, в проходе у дверей, где мы оба стояли и где нас никто не слушал, потому что у дверей не слушают.
Сказал я коротко: длинно тут не скажешь.
«Ты не садишься».
Он поднял на меня глаза.
«Срез отходит на два с половиною вершка в день. С позапрошлого лета он ушёл на двадцать три сажени. Дорога у тебя выросла на две пятых, а ходка на четверть. Сто сорок и сто десять сходятся на одной дороге, и в тебе не убыло ничего».
Гета слушал и не перебивал.
Слушал он внимательно, как слушают знакомое, проверяя, верно ли рассказывают.
«Давно знаешь?»
«Третий день».
«А я два года хожу», сказал он.
Сказал он это без упрёка и, я думаю, вовсе не про меня.
Прибавил он после, тем же голосом, и вот это было про меня.
«Я и не сел. Меня сняли».
«Прежняя восемьдесят четыре».
«Восемьдесят четыре», сказал Гета. «Тебя ко мне поставили, я и упал».
Сказано это было без злобы, ровно и как о деле, и оттого отвечать на это было нечем.
Я и не ответил.
Про гору он не переспросил ни разу, и удивления в нём не было никакого, и тут я понял, что несу ему не новость.
«Ты знал».
Ответ у него шёл медленно, как тут у всех.
«Гора уходит. Я по ней хожу».
«И числа свои ты на неё не клал».
«Не клал».
«Отчего?»
«Моё оно».
Помолчали мы после этого, может, с полминуты.
«Число моё», сказал Гета. «Я его два года веду. Оно про меня. Ежели оно не про меня, а про гору, так и нет его вовсе, и выходит, что я два года считал чужую гору».
«Оно верное».
«Верное».
«И оно не про тебя».
«Ну и не надо», сказал он.
Довод этот я знаю наизусть.
Человек, у которого две причины, берёт ту, которая ему годится, и объяснение выходит полное, и держится оно ровно до той минуты, когда перестаёт быть нужным. Я так живу два года и записал это про себя своей рукой, и записал за месяц до того, как меня вынули из реки.
Расходимся мы с ним в одном, и не в мою пользу.
Я беру ту причину, с которой можно работать. Он берёт ту, которая ему принадлежит.
Спросил он потом одно и спросил как о деле.
«А на носилки с отвала берут?»
Ответа у меня не было, и я его не выдумал.
Ответил Публий, с нар, не поднимая головы, и, стало быть, у дверей всё-таки слушали.
«Не берут».
Стояли мы после этого ещё сколько-то, и уходить он не уходил.
Потом он заговорил сам, уже не про число.
«От нас до Остии двадцать два перегона», сказал он.
«Считал?»
«Возил».
И стал называть.
Называл он их подряд, от своего уезда и вниз, по именам станций, и на всякой прибавлял своё: где колодец солоноватый, где держат добрый овёс, а где дурной и мешают его с мякиной, на котором перегоне мост в объезд, и где подъём такой, что порожнюю подводу берут в две лошади. До половины он дошёл бойко. После стал останавливаться и возвращаться на одну назад, чтобы взять с разгону следующую, и на девятнадцатой молча простоял, я думаю, с полминуты, а я его не торопил.
Девятнадцатую он вспомнил.
Двадцатую и двадцать первую назвал вместе и за порядок не поручился.
«Двадцать два», сказал он в конце. «Так и есть двадцать два».
Собственности у него, выходит, две.
Про первую я записал в прошлый раз, что отнять её нельзя, потому что она ничего не стоит и никому не нужна. Записал я это неверно. Число при нём и нынче, и помнит он его всё до единой ходки. Отняли у него не число. Отняли то, про что оно было.
Вторую не отнимут. Двадцать два перегона не сходятся ни с какою нормой, и вписать их некуда, и оттого их и не тронут.
Дорогу эту он не поедет.
Утром его развели с четвёртой бригадой, потому что отвал ходит с четвёртой, и ушёл он в те же ворота на четверть часа раньше нашего.
Теперь я вижу его всякую ходку.
Отвал виден с колеи от самого поворота, людей на откосе человек двадцать, стоят они редко, и Гету я нахожу среди них без труда: искать выучился с первого дня. Ломом он работает коротко и часто, и работа эта левой руке его в самый раз: лом держат обеими, и трёх пальцев на нём не надо.
Он меня не окликает, и я его не окликаю.
Оклика за полверсты не слыхать. Подойти нельзя.
Четырнадцатого он стоял на откосе. Пятнадцатого стоял. Шестнадцатого я не нашёл его сразу и нашёл после, ниже по откосу, и дальше искать его приходилось каждый день по новому месту, потому что отвал растёт и людей на нём переставляют.
Отвал растёт на сажень в неделю.
Число это я вывел в первый же день и вывел его зря, и знаю, что зря, и всё равно вывел.
Про свои числа скажу коротко.
Ходок у нас с немолодым в тот день вышло двадцать четыре.
Клавдий велел мне взять сорок пять, и всякий день я от сорока пяти отхожу. Двух с половиною вершков в день на моей стороне нет, и списывать мне не на что: гора отнимает у всех поровну, а я иду вниз один, и иду я ровно, и ровно тут самое дурное слово.
Выходит, что на всём лагпункте я единственный, кто знает наперёд, отчего меня снимут.
Польза от этого знания вся в том, что я не удивлюсь.
Остаётся сказать последнее, и оно хуже прочего.
Замерщик обходит бригады каждый день, и каждый день он ставит сажень к подошве уступа и отмечает, куда срез дошёл за сутки. Число это он говорит писарю, писарь пишет его в столбец, столбец идёт в контору, из конторы в округ.
Стало быть, всё, что я мерил своим шагом три дня, стоит в книге.
Оно стоит там за всякий день четырёх лет. Его писали, сверяли и подшивали, его возили в округ, и лежит оно в четырёхстах шагах от того места, где я выводил его по чужой памяти.
Сложить этот столбец не пришло в голову никому.
Не пришло оттого, что складывают велённое, а велено складывать кубы.
Столбец выноса стоит в книге затем, чтобы проверить кубы: длину умножают на высоту и на вынос, вынос есть сомножитель, сомножитель в столбец пишут, а после о нём забывают: нужно было произведение.
Я это делал сам.
Помню и место, и час.
Равенна, свод надзорных дел, вторая моя зима, комната во втором ярусе с двумя окнами во двор, и натоплено в ней бывало так, что к четвёртому часу приходилось отворять. Подавал мне дела писарь по имени Сатрий, человек лет пятидесяти, служивший в том своде дольше, чем я прожил в этом теле. Подавал он стопами по восьми, всякий раз спрашивал, не подать ли свечей, и всякий раз я отвечал, что рано, и всякий раз он к пятому часу приносил их сам.
Лежала передо мною соляная ведомость, и стояли в ней три столбца и четвёртый, и четвёртый был произведением первых трёх.
Сверил я произведение и нашёл его верным.
«Дальше», сказал я.
Столбцы я не читал.
Кто читает столбцы, из которых уже получено произведение, тот работает дважды, и всякий проверяющий, который станет так делать, не успеет ничего и окажется прав в одном деле из ста. Я это знал тогда и знаю нынче. Я и сейчас не скажу, что был неправ.
А в одном из тех столбцов стояла чья-нибудь гора.
Норму на носилки писали один раз.
Писали её при той дороге, какая лежала под рукою в день, когда её писали, и с тех пор не трогали, ибо тронуть норму значит объяснить, отчего она была неверна прежде, и объяснять это не станет никто.
Гора с того дня ушла.
Сойтись им негде, и свести их некому: тот, кто писал число, горы не видал, а тот, кто ходит по горе, чисел не пишет.
Гета два года читал по своему числу себя.
Читал он по нему гору.