Назад Том 1 · Глава 150

Слово это я услышал в очереди за котлом.

Очередь стоит в проходе секции от дверей до печи и идёт с четверть часа. Посуду всякий держит перед собою и никуда не ставит. Говорят в очереди мало и говорят тихо. Кто заговорил, тот отвлёкся и пропустил свой шаг, а кто пропустил, того толкают в спину и не объясняются.

Двое передо мною говорили.

«…и число назвал. Бумаги той никто не видал, а он её число назвал».

«Ну и что».

«А то, что и бумаги-то не было вовсе».

Тут я остановился: сказано было неверно.

Назвать число бумаги, которой нет, есть враньё, и ловится оно в тот же час: пошлют за бумагою, бумаги не найдут, и назвавший стоит дурак дураком при сорока свидетелях.

Назвать число бумаги, которая существует и которой в зале нет ни у кого, стоит одного вечера работы, одного человека, читавшего опись, и готовности проиграть, если тот человек ошибся.

Вещи эти не похожи ничем, и путает их только тот, кто не работал ни с бумагой, ни с людьми.

Очередь подвинулась, и я подвинулся вместе с нею, и меня толкнули в спину.

«А звать его как?»

«Тихий».

Имени этого я не слыхал никогда.

А про то, что речь идёт обо мне, я знал уже с минуту.

Города он не назвал.

Узнал я себя по работе.


Зона не пропускает ничего. Ворота одни, в них ходят бригады и обоз, у ворот считают и щупают. Письма приходят два раза в год и приходят открытыми, и грамотных тут мало, и всякий из них на счету. Двери наружу в зоне нет ни одной.

Дверями наружу тут служат работы.

Кто ходит на конный двор, стоит у лошадиных голов, покуда возчик развязывает, и возчик говорит при нём то, что говорил бы при столбе. Кто ходит в лес, работает у самой дороги, а по дороге зимою идёт всё, что вообще идёт. Кто ходит в забой, не слышит ничего: там стоит треск в двести кайл, и говорить в нём нельзя даже при желании.

Дорога же сюда одна, и я прошёл её всю. Восемнадцать дней от Равенны вверх, деревень нет, частных обозов нет, и за восемнадцать дней мне не встретилось ни одного. Всё, что идёт по этому тракту, идёт лагерному управлению и на его лошадях.

Стало быть, рассказ про меня приехал сюда на казённых санях, и другого пути у него не имелось.


Флакка я не видел десять дней, с того двора, где наш ряд распался за четыре минуты.

Третья секция стоит через два барака и живёт своим временем.

Лес зимою работает по свету и кончает засветло, и держит его в этом то, что в темноте валят наугад и убивают друг друга. В забое жгут костры на уступах и бьют до одиннадцати часов, покуда стоит человек. Оттого лесная бригада каждый день возвращается раньше рудничных на час с лишним, и деть этот час некуда.

У нас вечером лежат: вечер начинается тогда, когда ноги уже не держат. В третьей вечером сидят.

Воздух там иной. У нас пахнет мокрой обувью и породной пылью, которая садится в сукно и не выбивается. Там пахнет хвоей и сырым лыком, и в первую минуту запах кажется хорошим, и в первую минуту я подумал, что живут они лучше.

Живут они хуже. Лес валит людей быстрее забоя, и в третьей за зиму сменилось две трети, и знают они это про себя не хуже меня.


Флакк стоял у печи и ждал, покуда соберутся.

Ростом он остался прежний, а всё прочее на нём убыло: скулы вышли вперёд, бушлат сел на плечах мешком, руки он держал под мышками. Голос у него не переменился ничем, и я услышал его от двери прежде, чем увидел его самого.

Голос этот я слышал в третий раз. В первый он считал хлеб на этапе. Во второй он сказал лежащему человеку, что ворота за поворотом.

Порядок у них заведён, и завёл его не Флакк.

Платят вперёд и платят не деньгами. Кладут на край нар: кто довесок, кто половину довеска, кто ничего, а кто отдаёт своё место у печи на время рассказа и садится поодаль. Заплатившие сидят кругом. Кто не заплатил, стоит в проходе и у дверей, и оттуда слышно через слово, и никто его не гонит: гнать из прохода некуда.

Стоял я в проходе.

«Ну», сказал кто-то. «Вчера на чём стало».

«На поверке», сказал Флакк.

Дальше он рассказывал стоя и рук из-под мышек не вынимал.

«Приехал он в тот город на зиму. Кто говорит, от государя, кто говорит, сам большая особа, а иные говорят, был он писарь и больше никто. Голосу он не подымал. За всю зиму ни разу голосу не подымал, оттого его и прозвали».

«Домов там было сорок, и все богатые, и всякий держал книги, и книги те шли за восемьсот лет, и написано в них было всё, чего не было».

«И вот их читают. Читают день целый, с утра. Он сидит и слушает».

«Он молчит?»

«Молчит».

«И чего высидел?»

«А он одно число назвал».

Тут Флакк замолчал, и молчание своё он отмерил.

«Бумаги той в городе не было ни у кого. Ни у него, ни у них, ни в палате. А он её число сказал вслух. И тот, против кого он сидел, встал и ушёл, и выписку свою унёс».

Вышло у него хорошо.

Хорошо вышло и оттого, что он прибавил лишнее, и оттого, что он убавил нужное, и оттого, что паузу он поставил там, где поставил бы её я.


Про Кэсон он сказал четыре вещи, и три из них были верны.

Домов было сорок. Книги шли с Основания. Голосу я там не подымал ни разу, и держал я его не из кротости: в зале сидело двести человек, и всякий подъём голоса стоил бы мне в тот день дороже, чем я мог заплатить.

Четвёртая была неверна в одном слове. Бумага существовала. В том и состояло дело, что она существовала, что число её я знал от человека, видевшего опись, и что противник мой не смел проверить, лежит она у меня на руках или нет, ибо проверка дошла бы до подписи, а подпись стоила бы кому-то места.

Убери из этого существующую бумагу, и остаётся чудо.

Чудо слушают лучше.


«Такой бы год походил и сел бы», сказал лесоруб от печи.

Считал он верно.

Ошибся он в мою пользу: я походил полтора.

«А кто сказывает-то?»

«Да сказывают».

«Ты его видал?»

«Я от возчика слыхал. А возчику с низу говорили».

«А возчик видал?»

Флакк на это не ответил.

Цепочка кончается там же, где кончалась она у всякого слуха, какой я разбирал в прежней жизни: на человеке, который сам ничего не видел и слышал от другого такого же. Проверить это тут нельзя ничем, и проверять никто не собирался. Спрашивали затем, чтобы показать, что спрашивать умеют.

Дальше пошло главное.

«А после того города он по уездам поехал», сказал Флакк. «И где проедет, там хлеб после отдавали полной мерой».

«Врёшь», сказал кто-то из глубины.

«Не вру. Так сказывают».

«Сказывают. А ты посчитай».

Человек этот не встал и вперёд не вышел, и голоса не поднял тоже, и говорил он лёжа, из темноты.

«Уезд отдаёт хлеб по разнарядке. Отдал полной мерой, значит, недобрал кто-то другой, ибо общего числа никто не отменял. И тот другой сел. Куда ни поверни, а кто-нибудь сел».

«Может, недобор наверху покрыли».

«Наверху не покрывают. Наверху раскладывают».

На этом полной меры не стало.

Разобрали они её за полминуты, разобрали правильно и довод привели тот самый, какой привёл бы я, и привели его лёжа, натощак, без единой бумаги на всю секцию.

Стоял я и слушал, как сотня человек, из которых читают двое, ведёт поверку чище, чем её ведут в приказном столе.

Причина простая. Тут за веру платят вперёд и платят довеском. Человек, отдавший половину куска за рассказ, желает знать, за что отдал, и слушает он тем местом, которым считают. В приказном столе за веру не платит никто.

«А что он ещё?»

«Завтра», сказал Флакк.

Тут и ударило било к поверке, и третья секция стала расходиться, и я пошёл к себе.


Рассказ обрывается всякий вечер, и место обрыва назначает не рассказчик.

Секцию считают по головам и считают там, где человек лежит, и чужого в чужой секции при счёте быть не должно. Оттого рассказ идёт до била и обрывается, где застало. Флакк этого не придумал и придумать не мог: порядок вечерней поверки завёл кто-то в округе двадцать лет назад, думая о числе и ни о чём больше. Из его мысли о числе тут вышла мера рассказа.

Всякий вечер обрывается на самом интересном месте.

Всякий вечер заплатившие приходят снова.


В тот вечер Рулл догнал меня в дверях.

«Слыхал?»

«Слыхал».

«Стало быть, есть такие».


Десятидневка его вышла назавтра.

Ходил он к писарю до развода и вернулся к строю, и в лице у него не стояло ничего.

«Ну?»

«Лежит», сказал он.

«Где лежит?»

«В деле».

Писарь сказал ему правду, и сказал её по всей форме.


Вечером Рулл сел на нарах и стал считать вслух.

Повёл он от того дня, когда его принял писарь, и вышло у него десять дней ровно, и счёт этот он бросил и начал заново. Во второй раз он повёл от дня, когда бумагу занесли в книгу, а занесли её на другое утро, и вышло одиннадцать. В третий раз он вспомнил, что справка полагается раз в десятидневку от принятия, а принятием считается та минута, когда писарь дописал номер, и номер дописывали при нём, и было это уже за полдень.

Стало быть, десятидневка кончается не нынче, а завтра к вечеру.

«Сочти», сказал он и протянул мне пустую ладонь.

Считать я умею, и сосчитал я быстро.

Счёт его был верен. Во всякой части он был верен: и дни, и порядок, и правило про раз в десятидневку. Ошибки в нём не стояло ни одной.

«Верно», сказал я.

Вот что я знал, говоря это слово.

Я знал, в какую подшивку легла его бумага, ибо видел, как её туда клали. Подшивка называется «входящие от содержащихся», лежит она у стены, и развязывают её раз в год перед годовым отчётом, чтобы сосчитать листы. Листы считают. Листы не читают. Я такие подшивки два года принимал на поверках и всякий раз откладывал в сторону, не развязав. Откладывал я их по делу. Читать тысячу листов, из которых девятьсот девяносто просят одного и того же, не стоит проверяющему ни одного часа.

Счёт его верен.

Верен он будет и завтра, и через десятидневку, и через год.

Я сказал «верно» и лёг.


Ночью он пересказывал небылицу Публию шёпотом, и шёпот его был слышен до дверей.

«Слыхал я такое», сказал Публий.

«Правда?»

«Не про него. Про другого».

«А тот?»

«А того тоже не было».

Спросил Рулл, как звали того.

«Не упомню», сказал Публий. «Годов пять назад. Тоже по уездам ездил. Тоже книги читал».

Лежал я в трёх шагах и слушал.

Место это в рассказе стоит пустым и ждёт, и раз в пять лет в него кто-нибудь садится и сидит, покуда держит. Я полагал, что рассказ идёт про меня, ибо все части в нём мои. Части мои. Место чужое, и стояло оно тут прежде меня, и простоит после.


На третий вечер к небылице прибавили деревню.

Прибавили её не Флакк и не с чужого голоса. Прибавили её при мне, и заняло это, я думаю, секунд двадцать.

С конного двора в те дни ходило, что зимою, ещё до крещенских, где-то на западе за одну ночь сгорела деревня, вся, дворов в сорок, и людей из неё не вышло никого. Ходило это само по себе, без имени и без причины, как ходит про пожар, наводнение и падёж. Слыхали это все, и в третьей секции тоже.

«А деревню ту не он ли?» сказал кто-то.

Флакк подумал, недолго и о деле: на вечер у него оставалось мало, а тянуть надо было до била.

«Он», сказал Флакк.

«За что?»

«А ни за что. Барин».

Никто не возразил.

Никто не возразил, не удивился и не спросил, как же он тогда отдавал хлеб полной мерой. Полную меру они накануне разобрали за полминуты и отбросили. Деревню взяли целиком и с первого слова, как берут понятное.

Руки у меня ходят с четвёртого дня, ходят они всегда, и по ним не видно ничего. Переменилось ли во мне что-нибудь в ту минуту, я проверить не могу ничем.

Мерить себя мне больше нечем.


Стоял я у дверей и считал, откуда оно пришло.

В ту ночь на дороге у горящей деревни стояло восемнадцать возчиков, и за четверть часа они сложили себе объяснение, и вышло оно полное, связное и на всякий вопрос отвечающее, и во всякой части верное, кроме одной. Слышал я его сам, с четырёх шагов. Между тем объяснением и тем, что сказал нынче Флакк, нет ни одного общего слова.

Он угадал верно.

Угадал он ни на чём.

Ремесло моё два года состояло в том, чтобы отыскать в казённой бумаге место, где написанное расходится с бывшим. Находил я такие места по три на поверку и всякий раз знал наперёд, отчего они завелись: кто не дописал, кто переложил на соседа, кто побоялся второй строки.

Нынче при мне написанное сошлось с бывшим случайно.

Сошлось оно точнее, чем сходится на поверке.


В тот же вечер, у самых дверей, Флакк подошёл ко мне сам.

«Ты грамотный», сказал он.

Второй раз за неделю мне это говорили не вопросом, и брать такое тут неоткуда, кроме конторы и бригадиров.

«Грамотный».

«Как оно зовётся, когда бумаги друг с другом не сходятся и надо решать, которой верить?»

Спросил он по-деловому, как спрашивают у кузнеца про калку.

Я мог не сказать.

Я сказал.

«Правило двух несходящихся бумаг. Смотрят, которая подписана позже, и разбирают только тот случай, когда подписавший позже знал написанное прежде и написал иначе».

Флакк повторил про себя губами и кивнул.

«Ты где это читал?»

«У себя».

Больше он не спросил ничего.

Люди этого ремесла не спрашивают, откуда вещь. Спросивший получает меньше, получает реже, и на четвёртый раз ему уже не несут.

Спросил я сам, и спросил одно.

«Зачем ты им врёшь?»

Он посмотрел на меня без всякой обиды.

«Я не вру. Я рассказываю».

«Ты про ворота помнишь?»

Помнил он хорошо и переспрашивать не стал.

«Помню».

«Ворот за поворотом не было».

«Не было».

«И что?»

«А он после них двести шагов прошёл».

«Он умер».

«Двести шагов прошёл», сказал Флакк.

Тут он и рассказал про себя, коротко, давно затверженными словами.


Он кричал при управе.

Есть такая должность в уездных городах, и в иных местах её зовут крикуном, а в его городе звали чтецом. Уличную доску вешают на видном месте, и читать её умеют человек десять на весь торг, и прочие стоят перед нею и ждут, покуда им прочтут. Оттого доску раз в седмицу выкрикивают вслух, и ставят на это одного человека, и платит ему управа, и голос ему нужен такой, чтобы стояли и слушали до конца. Кричит он в четырёх местах: на торгу, у моста, у приходских ворот и на выезде. В четырёх местах его слушают четыре разных города, и он это знает лучше того, кто доску писал.

Служил он девятый год и читал по писаному слово в слово.

Осенью вывесили объявление о новой повинности с подвод, и он его выкрикнул, и выкрикнул верно. К вечеру торг стоял, подводы не вышли, а на третий день три подводы сожгли на выезде, и сожгли их не те, кто слушал, а другие, услыхавшие от слушавших.

Взяли его.


«Я слова не прибавил», сказал он. «Я по писаному читал. Мне то объявление и в руки-то дали свёрнутым».

Тут он замолчал, и второй раз за вечер молчание вышло у него не по ремеслу.

«В бумаге стояло одно, а услыхали другое. За то и сижу».

Дочь у него замужем в соседнем уезде, и куда его увезли, она не знает, и он полагает, что не знает. Писем он не пишет и писать не станет, и объяснил он это одним коротким доводом: спрашивать про сосланного отца ходят к дочери, а не к отцу.


На четвёртый вечер он рассказывал, и в рассказе оно стояло.

«И тогда он им говорит: две у вас бумаги, и обе с печатью. А закон таков: которая позже писана, той и вера, а прежнюю жгите».

Прежнюю жгите.

Правило я ему отдал осторожное, и вся его суть в том, чтобы не наказывать человека за чужую бумагу. За одни сутки оно сделалось правилом о том, что поздняя бумага отменяет раннюю, а раннюю надо сжечь.

Держава, поставленная на таком правиле, рассыпалась бы к весне.

Слушали его в тот вечер лучше, чем в первый.


Стоял я в проходе, стоял четвёртый вечер подряд и считал своё.

На второй вечер я понял, что стоять в проходе тоже работа.

Час стоя, без опоры, после одиннадцати часов с носилками, отнимает у человека больше, чем час лёжа ему возвращает. Ноги от этого делаются чужими от колена вниз, и на обратной дороге через двор их приходится ставить глазами, как ставят ногу на льду.

В первый день с новым напарником мы сделали тридцать одну ходку.

Нынче мы сделали двадцать шесть.

Сколько из этих пяти взяли четыре вечера в третьей секции и сколько взяла неделя, я сказать не могу, и никто мне этого не разделит.

Клавдий велел мне взять сорок пять. С сорока пяти со мною станут разговаривать, сказал он тоном человека, назвавшего цену.

Я иду в другую сторону и знаю, куда она ведёт.

Ходил я все четыре вечера. Пошёл бы и в пятый.

Записываю и объяснения не даю, ибо его у меня нет.


Ходит слух не куда попало.

Всякий пересказывающий переменяет одно слово. Переменяет он его затем, чтобы рассказ годился тем, перед кем он стоит. Бумага, которой не было, лучше бумаги, которая была: про существующую надо объяснять четверть часа. Полная мера годилась в лесу и не годилась в бараке, где считают, и в бараке её отрезали в первый же вечер. Деревня годится везде: барина тут знает всякий, и ни один не слыхал, чтобы барин отвечал.

Слух идёт в одну сторону, туда, где слушающему польза.

Ведомость складывается тем же порядком. Всякий ведущий её переменяет в ней одно слово по своему делу, и дело у него в ту минуту малое и законное: не попасть во вторую строку, закрыть графу, успеть к первому числу. Я прожил две жизни над такими ведомостями и полагал, что отличаю их от бабьих россказней родом.

Отличаются они одним. Под ведомостью стоит имя того, кто её писал.


В приёмке мне прочли вслух чужую жизнь и назвали чужим именем, и я сказал «моё», и обошлось мне это дёшево.

Нынче при мне назвали моё имя, которого я не знал до седьмого февраля, и рассказали при нём жизнь, которой не было.

Сказать мне было нечего.

Нечего было сказать не оттого, что мне не поверили бы.

Я не пробовал.

Пробовать и не надо. Я знаю, как оно пошло бы, ибо видел это в первый же день на дороге. Человек идёт по чужой статье и объявляет про себя правду вслух на всяком переходе, и правда его проверяема целиком, и проверить её некому, и за всё это ему достаётся бумага в подшивке у стены. Правда его, которую нельзя предъявить, стоит дешевле удобной лжи, и цена обеим считается в строках.

Есть у меня и вторая причина, и она короче.

Заявлений такого рода тут наслушались. Подают их по нескольку в год, и подающего сводят в санчасть, и в санчасти с ним коротко.


Имён у меня три.

Первое дали при рождении. Когда его называли вслух в последний раз, я вспомнить не могу, и вспоминал я об этом два вечера подряд.

Второе вынули из реки вместе со мною, и на него я отзываюсь скорее, чем на первое, и отзываюсь без запинки третью неделю.

Третье сложили без меня, из подслушанного, переставленного и сокращённого. Приехало оно сюда прежде меня, казённой дорогой и на казённых санях, и лежит тут в чужом рассказе, и кормит человека, который ко мне добр.

Ни одно из трёх не моё.

Правило, которое я отдал даром, годится и на этот случай.

Две несходящиеся бумаги разбирают, и разобрать их можно, и способ известен, и весь он держится на том, что бумаг две.

Тут бумага одна.

Одну бумагу не разбирают.

Одну бумагу либо берут на веру, либо не берут, и другого с нею сделать нельзя ничего.