Назад Том 1 · Глава 149

Носилки я взял на пятый день моей тут жизни и носил их после без перерыва.

Устройство у них простое до глупости. Две жерди длиною в сажень, между жердями сбитый щит, по краям щита низкие борта в четыре пальца. Пустые они весят около пуда. Ручки на концах жердей стёрты до желтизны и до гладкости, и глубина стёртого места показывает, сколько лет ими носят.

На наших стёрто было глубоко.

Носят вдвоём, и идут не в ногу.

В ногу идти нельзя: при согласном шаге носилки начинают раскачиваться, и груз ходит, и через полсотни шагов его выносит через борт. Идут вразнобой, и переднему приходится хуже, ибо он не видит, куда ставит ногу, а под ногами битая порода и наледь.

Передним ставят того, кто сильнее.

Меня ставили задним.


Напарника моего звали Гета.

Лет ему было под сорок, и второй год он ходил на носилках, и до носилок был он два года в забое, а до всего этого возил на своей лошади в уезде под Остией. Трёх пальцев на левой руке у него не было, и отняло их не морозом: он их положил под колесо на восемнадцатом году, ещё дома, и говорил про это спокойно и без охоты.

Он был первым человеком тут, которого я понял сразу.

Понял я его в конце первого же дня, по одной вещи.

Он считал ходки.


«Сколько?» спросил он меня, когда мы поставили носилки на площадке в первый раз.

Я не понял вопроса.

«Ходок сколько», сказал он. «Считаешь?»

«Нет».

«Считай».

Шли мы назад к срезу, и он сказал ещё.

«Ходка у нас одна на двоих. Ты понёс, и я понёс».

«Сколько нынче?»

«Сорок шесть».

Сказал он это ровно и тем же голосом прибавил.

«С прежним я сто десять ходил».

«А зачем считать?»

Он посмотрел на меня.

«А затем, что больше нечего».

Прошли мы шагов двадцать, и он прибавил сам.

«Я по ходкам всё знаю. Лучше всякого лекаря».

«Что знаешь?»

«Когда пойду».

Тут он остановился и посмотрел на меня с некоторым даже удовольствием, как смотрит человек, которому долго не давали рассказать своего.

«Гляди. В позапрошлое лето мы ходили сто сорок. Прошлой зимой сто двадцать. Нынешней осенью сто десять. Оно всякий год ниже, и ниже оно ровно, и ступеньками. И вот когда упадёт до восьмидесяти и не подымется за десятидневку, тогда мне и конец».

«Отчего до восьмидесяти?»

«Оттого, что восемьдесят на двоих есть норма. Меньше восьмидесяти носильщик не носильщик, и меня ставят на что-нибудь третье, а третьего тут нету. Третье тут одно».


Записываю это, потому что он ответил лучше, чем ответил бы я.

Человек, у которого нет ни имущества, ни срока, который можно охватить, ни завтрашнего дня, отличного от нынешнего, заводит себе число и владеет им. Число это ничего не стоит и никому не нужно, и прибавить его к чему-нибудь нельзя, и оттого отнять его тоже нельзя. Гета носит породу два года и знает про себя одно: в позапрошлое лето сто сорок, нынче сорок шесть. В хорошие дни он идёт лучше. В дурные хуже. Никто, кроме него, этой меры не ведёт и вести не станет.

Другой собственности у него нет вовсе.

Считать ходки я стал в тот же вечер и считал их после всякий день.


Тут надо сказать про то, как устроена неделя, иначе дальше будет непонятно.

Она никак не устроена.

Всякий день одинаков с предыдущим настолько, что различить их можно только по числам, и числа эти я вёл, покуда мог. Било в шестом часу. Хлеб. Развод. Сорок минут вверх. Носилки. Темнота. Сорок минут вниз. Счёт, обыск, хлеб, котёл, поверка, нары. Между этими вещами не лежит ничего, и вставить туда нечего, и оттого дни перестают отличаться один от другого к четвёртому или пятому, и человек, у которого нет своего числа, теряет счёт дням за неделю.

Я не потерял. Я знал число всякий день и знаю его сейчас, когда пишу.

Но я понял, отчего теряют.


Работа на носилках проще забойной и хуже её.

В забое человек стоит на месте и бьёт, и между ударами у него есть доля секунды, когда он ничего не делает. Долей этих за день набирается час или два. На носилках их нет ни одной. Взял, пронёс, ссыпал, вернулся, и покуда возвращаешься, отдыха тебе выходит столько, сколько идёшь порожняком, и идти порожняком под горку не легче, чем в гору с грузом, ибо под горку наледь.

Кладут на носилки те, кто бьёт.

Кладут они столько, сколько решат, и решают они по своему делу: чем больше положат, тем меньше ходок, а всякая ходка отнимает у них время, которое они стоят без работы, покуда носилки идут.

Спорить с тем, сколько положили, можно один раз.

К четвёртому дню я перестал пересчитывать ходки после полудня.


Про голод скажу по порядку, потому что порядок в нём есть, и знать его надо.

Первым уходит жир, а его у меня не было вовсе, и потому первый шаг я проскочил. Второе, что уходит, человек считает своей силой, и уходит оно быстро и незаметно: человек не слабеет рывком, он просто всякий день делает то же самое чуть медленнее, и на пятый день несёт те же носилки на четверть дольше и не может назвать минуты, когда это переменилось.

Третьим уходит тепло.

С третьего дня я мёрз постоянно. В секции у печи мёрз так же, как на срезе, и тёплого места для меня больше не стало. Тулуп держит то, что человек производит, а производить мне было нечем, и говорила мне это лекарка в столице тридцать дней назад, на кухне, при двух свечах, и говорила она это числом.

Четвёртое я ждал и всё равно не был готов.

Четвёртой уходит голова.

На третий день я заметил, что перечитываю в уме одну и ту же мысль дважды.

Сперва я отнёс это к усталости и к тому, что на носилках думать нечем и не о чем, и мысль от безделья ходит по кругу. Объяснение было приличное и годилось. На четвёртый день я заметил за собою то же и отнёс туда же. На пятый день я шёл вниз с горы и минут десять решал, сколько дней прошло с реки, и решил я это верно, и через сотню шагов стал решать заново, потому что не помнил, что уже решил.

Вот тут я и завёл проверку.

Проверка была простая, и придумал её не я.

Нарядчик, разбивая нас по разрядам, спросил меня, сколько будет восемьсот сорок два на три, и я ответил ему прежде, чем он договорил, и ответ был две тысячи пятьсот двадцать шесть, и он сказал, что я хорошо считаю.

Число это я и взял.

Всякий вечер, лёжа на нарах, я перемножал его заново и отмечал, сколько времени ушло.

В первый вечер ушло меньше секунды.


Тут надо объяснить, зачем человеку в моём положении такая забава, и объяснение у меня одно.

У меня отняли всё, что я имел, и отняли по порядку, и всякий раз отнимали правильно. Отняли имя, и я отдал его сам. Отняли платье, волосы и наружность, и на их место дали казённое по счёту. Отняли разряд и поставили тот, который был нужен их бумаге. Отняли кайло, потому что я не умел им бить.

Осталась у меня одна вещь, и всю прежнюю жизнь и всю нынешнюю я кормился только ею.

Я умею считать быстрее прочих.

Ничего другого при мне нет, и, стало быть, за этим одним и надо смотреть.

Лекарка в столице сказала мне это прямо.

Без еды, сказала она, я протяну четверо суток, а на пятые перестану соображать, и перестану раньше прочих, потому что голова у худого гаснет первой, а голова у меня и есть всё, что при мне имеется.

Считала она тогда голод полный, а у меня голод неполный: хлеб дают, и варево дают, и от них человек не умирает четверо суток, а тянет месяцы.

Порядок она назвала верно.

Срок вышел длиннее, и в этом вся разница, и другой разницы нет.


На третий вечер число вышло за две секунды.

На пятый я считал его, я думаю, секунд пять и два раза начинал сначала.

Не сбивался. Начинал сначала оттого, что забывал, на чём остановился, и, чтобы не ошибиться, брал сотни заново. Ответ выходил верный все пять дней, и я всякий раз это отмечал и всякий раз успокаивался, и успокоение это держалось до следующего вечера.

Проверяя себя каждый день, я узнавал про себя не то, что у меня всё в порядке.

Я узнавал, с какой скоростью оно портится.


Про руки скажу коротко и без подробностей.

Руки у меня пошли на четвёртый день.

Ходят они мелко, в кистях, и так они ходили у меня на дороге в Кэсон, и так они ходили в столице перед лекаркой, и так они ходили после Опок в декабре, когда я пятнадцать дней разбирал, отчего это делается, и не разобрал.

Тогда я взял из двух причин ту, с которой можно работать.

Нынче причин стало три, и третья такова, что перекрывает обе прежние: человек, который не ест, трясётся всегда, и всякий тут это знает, и никто на это не смотрит.

Стало быть, вопроса больше нет.

Вопрос был, покуда я мог отличить.


Панс дошёл до шестого дня.

Ходил он на носилках в другой паре и ходил медленно, и на шестой день на левой ноге у него открылось, и открылось оно выше того места, где стояла чернота.

Понял я это по запаху, а не по виду.

В секции он держался с вечера пятого дня и стоял над его местом, и место его было в трёх шагах от моего. Пахло тем сладковатым, чего в холодном бараке быть не должно вовсе, и в сухом холоде такой запах слышен далеко и не смешивается ни с чем.

К вечеру шестого дня его слышали все.

Увёл его надзиратель после поверки, и увёл он его один, и шёл Панс сам.

Перед дверью он остановился и обернулся в секцию, ни на кого в отдельности не глядя.

Сказал он одно слово.

«Ну».

Двое или трое ответили ему тем же.

Не пришёл он обратно и на следующий вечер.


Спросил я про это Гету на восьмой день, и спросил в первый и последний раз.

«Из санчасти возвращаются?»

«Возвращаются».

«А он?»

Гета переложил жердь в другую руку.

«С ногой которые, те по-разному. Если резать станут, то после лежит и после ходит, и ходит уже не так. А если не станут, то и ладно».

«Отчего могут не стать?»

«Оттого, что резать некогда».


Рулл ходил в забое и справился хорошо.

Он взялся за кайло, как берутся за всякую работу люди, привыкшие работать руками, и через три дня бил уже недурно, и на восьмой день он был в бригаде не из худших. Заявление своё он поминал при мне дважды и оба раза считал дни до десятидневки вслух.

Считал он верно.

Я слушал и молчал.


Восьмой вечер котла я запомнил отдельно: он ничем не отличался от первого.

Черпак у разливающего прошёл по верху, и в жестянке у меня опять ничего не стукнуло о дно, и было это на восьмой день, и было это на девятый.

Мерил я этим то, что мерить больше нечем.

Восемь дней я хожу с ними в одни ворота, сплю в трёх шагах, стою в одной очереди и отзываюсь на одно и то же имя. За восемь дней меня узнали настолько, чтобы назвать по имени у доски с хлебом, и настолько не узнали, чтобы налить со дна.

Расстояние между этими двумя вещами я тут и меряю.


Публий на второй и третий день спрашивал меня про руку и смотрел на холст.

На четвёртый перестал спрашивать.

На шестой я заметил, что он перестал и смотреть.


Восьмой день пришёлся на шестое февраля.

Утром ничего не случилось, и до полудня ничего не случилось тоже.

Случилось оно на площадке, когда мы с Гетою поставили носилки и пошли назад. Гета остановился, пропустил меня вперёд, сошёл с колеи и стал ждать Клавдия, и Клавдий шёл по колее сверху.

Я прошёл шагов пять и остановился тоже.

Слышно было всё.

«Меняй мне заднего», сказал Гета.

«Отчего?»

«Он не тянет. Нынче тридцать восемь. Одному мне восьмидесяти не сделать».

Клавдий помолчал.

«Вчера сколько было?»

«Сорок один. Позавчера сорок четыре».

Стоял я в пяти шагах и слушал, как человек, который два года считает ходки затем, что больше нечего, считает нынче меня.

Числа он назвал верные.

Я их знал сам и записывал их всякий вечер, и на восьмой день моё число упало до тридцати восьми, и спорить тут было не с чем.

Клавдий подошёл ко мне.

Он не сказал ни здравствуй, ни выговора, и вообще не сказал ничего лишнего.

«Слыхал?»

«Слыхал».

«Что скажешь?»

Сказал я то, что было верно.

«Он прав».

Клавдий посмотрел на меня, и в лице у него ничего не переменилось.

«Знаю, что прав. Я спрашивал не про него».

Ответить мне было нечего, и я не ответил.

«Ты грамотный», сказал Клавдий.

Сказал он это не вопросом, и я не знал, откуда он это взял, и после понял, что взять это можно было в одном месте, и нарядчик с бригадиром говорят между собою каждый день.

«Грамотный».

«В контору просился?»

«Просился».

«И что сказали?»

«Сказали, что не знают меня».

Он кивнул, как кивают на понятное.

«И не узнают, покуда ты тридцать восемь ходок носишь».

Стоял я и думал, что он мне сейчас что-нибудь предложит, и он ничего не предложил.

Он сказал последнее и пошёл вверх по колее.

«Ты, гляди, не тридцать восемь носи. Ты сорок пять носи. С сорока пяти с тобою будут разговаривать».


Поставил он меня в тот же час, и поставил он меня с Пансом.

То есть поставил бы, если бы Панс пришёл из санчасти, а Панс не пришёл, и оттого вместо Панса мне дали человека из четвёртой бригады, переведённого к нам в то же утро, и был он немолод, и я в тот день не спросил, как его зовут, и после уже не спрашивал.

На обратной дороге я разобрал это решение за минуту.

Клавдий не наказал меня и не пожалел.

Он сделал то, что делает всякий, у кого двадцать два человека и одна норма на всех. Сильный, поставленный со слабым, работает вполсилы: он ждёт, подстраивается и несёт лишнее, и бригада теряет не одного человека, а полтора. Два слабых, поставленных вместе, теряют только себя. Считать надо не по людям, а по парам, и тогда решение выходит одно, и оно верное.

Я сам такое писал.

Писал я это про подводы, в бумаге по хлебной строке, два года назад, и звучало оно тогда хорошо.

Гету поставили передним к человеку из шестой, и они в тот же день сделали шестьдесят семь ходок на двоих.

Мы с моим немолодым сделали тридцать одну.


Вечером я размотал холст с ладони и пошёл к Публию.

Он сидел на нарах и ел медленно, как едят тут все, и на меня не посмотрел.

Положил я холст рядом с ним.

«Возьми обратно».

«Отчего?»

«Оттого, что ты в меня вложил, а я не поднялся».

Он дожевал и посмотрел на холст, и смотрел он на него дольше, чем на меня.

«Он теперь твой».

«Он твой».

«Был мой. Я тебе стираный давал. Этот уже не стираный».

Взял я его обратно и намотал.

Вот что вышло из этого разговора, и я его после разбирал.

Долг мой никуда не делся. Публий не простил мне его и не отказался от него ни словом, и «отдашь, когда будет» стоит в силе и нынче. Отдать я должен буду вещью, и вещь эта должна быть годная.

А то, что он мне дал, за восемь дней сделалось негодным.

Стало быть, я остался должен за то, чего больше нет.


Лёг я и стал считать, как считал восьмой вечер подряд.

Восемьсот сорок два на три.

Считал я, я думаю, секунд двадцать.

Три раза начинал сначала. Сотни брал по два раза. Под конец я сбился на десятках и стал заново, и на третьем заходе получил число, и число мне не понравилось, и я не мог сказать, чем именно.

Вышло у меня две тысячи пятьсот шестнадцать.

Лежал я и смотрел в доски верхнего яруса, и знал, что ответ неверен.

Знал я это не оттого, что нашёл ошибку. Ошибки я не нашёл ни в тот вечер, ни назавтра.

Знал я это оттого, что помнил верный ответ с того дня, когда сказал его нарядчику.

Вот это и есть то, чего я не считал.

За восемь дней я потерял четверть ходок, и это я считал и записывал. Я потерял тепло, и это я считал. Я потерял пальцы на ноге, кожу с ладони и сон, и всё это стояло у меня в числах, и всякое число я знал.

А того, чем я всё это считаю, я посчитать не могу ничем.

Проверять себя дальше я решил всё равно.

Решил я это лёжа, и решил оттого, что другого способа увидеть, сколько у меня осталось, не существует.

Меряю я себе оставшееся тем самым, что убывает.

Другой меры мне не дадут.