Назад Том 1 · Глава 153

Четыре года я вынимала его из бумаги.

Пятую неделю я его туда вписываю.

Второе легче.

Насколько легче, я сосчитала, потому что считать я умею только так.

За четыре года при доме у меня набралось семьдесят четыре случая, когда его надо было вынуть из списка, из осмотра, из отношения или из запроса, и я помню их все. Работа эта скучная и делается не хитростью. Тридцать один раз я возвращала подателю прошение с указанием на форму, и всякий раз указание было настоящее, и податель шёл переписывать и не держал на меня зла, потому что я была права. Лекарям я объясняла, отчего осмотр не нужен, и объясняла так, чтобы объяснение никуда не легло. На запрос ведомства мер о числе живущих во флигеле я подала встречный лист о ремонте вместо четырёх имён, и ремонт был настоящий, и стены те и нынче стоят побелённые, и запрос ушёл в другой стол и там заглох. Иные из семидесяти четырёх стоили мне месяца. Один стоил полугода.

За тридцать четыре дня тут у меня вышло девять бумаг.

Ни одна не стоила мне часа.

Разницу назову сразу, чтобы дальше к ней не возвращаться.

Бумага не спрашивает, где человек. Бумага спрашивает, отчего нет бумаги.

Четыре года я отвечала на первый вопрос, и он трудный: человека встречают в переходе, зовут к столу, подают на него счёт за свечи. Нынче я отвечаю на второй, и он лёгкий, ибо сроки у бумаги свои и растянуть их можно надолго.

Отчёта от инспекции никто не ждёт раньше выхода из округа.

Выход из округа назначен мною на конец марта.


Что за эти недели вышло из-под моей руки.

Требования на прогонные и кормовые: четыре. Подписаны Гальбой как старшим при свите, и подписаны законно: старший при свите он и есть, и деньги свита получает и ест на них.

Путевые отметки: три. Инспекция была на втором лагпункте, потом на шестом, потом на втором опять. Отметки заверены в управлении округа, и заверявший их писарь видел одну бумагу, и так заведено во всём округе, и так было бы, будь наследник жив, здоров и сиди он в двадцати шагах.

Чужие отношения: два. Оба отосланы обратно за неполнотою формы, и оба раза неполнота была настоящая.

Подлога тут нет ни в одной строке.

Подлогом было бы одно: отчёт с выводами.

Отчёт требует его руки, его слова и его решения. Подделать его я не могу и не стану. Я могу держать так, чтобы отчёта не потребовали раньше времени, и держу я это тем, что инспекция исправно движется, исправно ест и исправно возвращает чужие бумаги.

Движущаяся инспекция никого не тревожит.

Тревожит остановившаяся.


Заминок за тридцать четыре дня ноль.

Считала я, как считаю всегда, но не про себя.

Бумага от особы дома ложится на стол окружного писаря иначе, чем прочие. У него два порядка, и на такой лист он переключается, и на переключение уходит половина секунды, и в эту половину он выпрямляется, или снимает шапку, или кладёт перо не так, как клал. Считаю я эти половины сто девяносто лет и ошибалась четырежды.

Тут они есть все до одной.

Всякий раз, как мой лист брали в руки, писарь переключался, и переключался честно, и сомнения в нём не было никакого.

Я считала другое.

Я ждала заминки на человеке за бумагой.

Инспекция стоит в округе пятую неделю, ходит по лагпунктам и не приняла никого ни разу, и ни один писарь, ни один начальник лагпункта, ни один из грамотных при конторе не видел наследника в лицо ни одной минуты.

На этом не запнулся никто.

Зимою в деревне я вывела, что заминки нет там, где решать нечего и решено до тебя.

Тут другое, и разбирать это надо отдельно.

Тут решать не нечего. Тут спрашивать не положено. Жив ли человек, за которого ходит бумага, писарю управления не вопрос: перед ним стоит вопрос, правильно ли заверена отметка и в который ларь её положить. Для вопроса о живом человеке нет ни графы, ни срока, ни ответственного, и оттого он не задаётся вовсе. Ему просто некуда встать.

Держава не проверяет присутствия.

Держава проверяет отсутствие возражений.

За сто девяносто лет я этого не знала и узнать могла только так.


Знающих шестеро, и седьмой ушёл.

Гальба, Ветий, Прим, Нумерий, Цельс и я.

Возчиков было двое сверх того, и оба утонули в ту же ночь и без всякого моего участия. Звали их Авл и Марон. Авлу было за сорок, возил он от домового стола девятый год, дома у него четверо и старшей четырнадцать. Марону двадцать шесть, и он не женат. Имена их я выписала себе на отдельный лист в первое же утро и держу этот лист при себе. Их семьям пойдут деньги через Гальбу, и провести их надо так, чтобы никто не спросил, отчего возчики казённого обоза утонули ночью на льду в стороне от дороги. Ответ у меня готов и стоит на бумаге. Вопроса за тридцать четыре дня не задал никто.

Шестеро держатся.

В деревне я записала себе, что бумага мне подвластна, а восемнадцать ртов не подвластны. Шестеро подвластны. Я никого не убеждала и не просила, клятвы между нами нет, и слова «молчи» я не сказала ни одному.

Я сделала иначе.

Всякий из шестерых написал за эти недели своею рукой то, чего не было.

Гальба подписал четыре требования на кормовые для человека, который ничего не ел. Прим поставил крест на путевой отметке о ночлеге, которого не было. Ветий отписал в управление, что при особе всё благополучно, и отписал по форме и своим почерком. Цельс взял в уезде людей для нырянья и записал их подённо на розыск возчика.

Держится это на том, что всякий из них отвечает теперь сам, отвечает по строке, и строка написана его рукой.

Способ не мой. Я его подсмотрела.


Видела я его впервые двести с лишним лет назад, и не у империи. Империи тогда не было вовсе. Была управа при доме, державшем три долины, и в управе сидел человек, чьего имени я не назову, потому что имён того времени я не называю никому и никогда.

Он третий месяц разбирал недоимку по семнадцати дворам.

Дворы держались, и держались хорошо. Недоимка была общая, всякий двор это знал, и доносить не было выгоды ни одному: донёсший терял столько же, сколько выигрывал. Управа ходила по дворам, грозила, снимала двоих в холодную и отпускала, и всё это шло третий месяц и стояло на месте, потому что стоять на месте было выгодно семнадцати из семнадцати.

Тогда он сделал одно.

Потребовал он, чтобы всякий двор подал простой лист о том, сколько своего хлеба смолол за осень. Листы вышли правдивые до последней меры. Молол всякий, врать тут было не в чем, спрашивали про своё и не про чужое, и подали все семнадцать за три дня, и подали охотно, потому что лист казался им ничем, а показать себя исправным перед управою стоило дёшево. Носила их в ларь я. Ларь был липовый и пах липой, и в горнице стояло два окна, и одно было затянуто пузырём, и через пузырь шёл жёлтый свет, и я запомнила, что седьмой лист писал не хозяин, а чья-то дочь, и почерк у неё был лучше всех шестнадцати прочих. Управа на листы не посмотрела ни разу при подателях. Их просто принимали и клали.

После он сложил семнадцать чисел и вычел их из привезённого на мельницу.

Семнадцать дворов не сошлись между собою. Сошлись они только все вместе и только так, что стало видно, у кого лежит чужое. Разбирать дальше не понадобилось: двое пришли сами, прочие пятнадцать держаться перестали, и держаться им стало нельзя, ибо все семнадцать листов были подлинные и лежали в одном ларе.

Я стояла тогда у двери и подавала бумагу.

Мне было около тридцати, и до того дня я полагала, что люди держатся друг за друга по чувству.


Приёма этого я потом не употребляла ни разу.

Употребила нынче.

Тот человек ловил воров. Я прячу мёртвого.

Мёртвого либо живого, и сказать этого не может никто, и в том вся моя работа.


Седьмой ушёл в ту же ночь и ушёл сам.

Нев ходил при наследнике два года и знал про него больше, чем Ветий. Взят он был в дом не по службе и не по роду, и своей бумаги при нём не бывало никогда ни одной. Он стоял в управлении округа вместе со мною и не пошёл на лёд. Утром его не было, и не было при нём ни лошади, ни бумаги, ни сказанного слова.

Искать его я не стала.

Объявить его в бегах значит завести бумагу, а бумага пойдёт вверх, и наверху спросят, при ком он числился.

Вот моя дыра, и заделать её нечем.

Шестеро держатся потому, что всякий написал своё. Седьмой не написал ничего, и его у меня нет ни в одной строке, и я не знаю, ни где он, ни зачем ушёл, ни кому скажет. Я думала о нём девять вечеров и перестала.

Человека, которого нельзя посчитать, в счёт не берут.

Сказала я это себе один раз и повторять не стала. Такие слова во второй раз делаются хуже, и это я про себя знаю.


Цельс ищет по реке с первой ночи.

Ищет он один: у него не сошлось. Седьмой вешки на льду не было. Вешки ставили от берега, и седьмую ставить должен был он, и он её не поставил, и объяснять этого не стал никому, и я объяснения не потребовала.

Я его не наказываю и не утешаю.

Я его употребляю.

Сложность у него телесная.

По предплечьям у него идёт окалина, тёмными ветвями вверх, под рукав, и свести её нельзя ничем. Оттого он не раздевается при чужих и в воду не идёт. Река по его части, а в воду ему нельзя, и он тридцать дней ходит берегом, щупает багром закраины и нанимает для нырянья местных.

Местным надо объяснять, кого ищут.

Объясняет он, что ищут возчика. Возчиков утонуло двое, оба настоящие, оба числятся утонувшими по бумаге, и оттого объяснение его правдиво, и оттого оно держится.

За тридцать дней он прошёл от пролома вниз тридцать одну версту.

На двенадцатой версте есть излучина с отмелью, и туда его вынесло бы, если бы вынесло вообще.

На отмели Цельс стоял двое суток.


Позавчера он впервые пришёл ко мне сам.

«Дайте мне людей».

«Людей нет».

«Есть Прим и Нумерий».

«Прим и Нумерий стоят на требованиях и на отметках. Снимете их с места, требования перестанут сходиться».

«На четыре дня».

«На четыре дня в управлении заметят, что кормовые подписаны не той рукой».

Он молчал долго, длиннее детской заминки, и мерить это моею мерою нельзя, ибо считаю я не такое. Он услышал, что бумага стоит впереди реки, и услышал он это от меня. До той минуты, я думаю, он так вопроса себе не ставил.

Я дала ему домолчать и не перебила.

«Стало быть, вы его хороните».

«Стало быть, я держу вас шестерых живыми».

«Он там, под берегом, где-нибудь лежит».

«Может быть».

«А вы ему подписываете кормовые».

«Подписываю», сказала я. «Иначе через две недели тут будет розыск, и искать станут не его, а нас, и на реку не выйдет никто вовсе».

Ответа у него не нашлось.

Он ушёл и назавтра вышел на реку затемно, как выходил тридцать дней подряд.

Человека этого я не люблю и не любила никогда.

Работает он хорошо.


Двадцать второго числа приехал верховой от Афры и привёз ответ лекарки.

Спрашивала я одно: сколько живёт человек в воде на таком морозе и что бывает после.

Пришло на четверти листа и без обращения.

«В воде на вашем морозе руки у человека годны четверть часа, после чего он ими не работает вовсе и вынуть себя сам уже не может. Дыхание ему сорвёт на первой минуте, и первая минута хуже всех прочих. Тонет он не от холода. Тонет он оттого, что вдохнёт.

Если он вышел на лёд сам, он вышел в первые десять минут и не позже.

Вышедший без огня и без сухого держится на морозе час, много полтора. Ходить он может и говорить может, и всякий встречный скажет, что он ничего. Ваш продержится меньше: мяса на нём нет, а тепло держится мясом, и я ему это говорила в лицо тридцать первого декабря.

Считать надо так. Вынули его в первые полтора часа или не вынули.

Вынули, и он жив.

Не вынули, и вы ищете не человека.

Больше считать нечего, и я вам ничего не должна».


Лист этот я прочла дважды и убрала.

Он полезен: из него видно, что искать ниже двенадцатой версты бессмысленно и что тридцать дней Цельса стоят меньше, чем первые полтора часа той ночи.

Убрала я его оттого, что показывать его нельзя.

Цельс перестанет ходить на реку.

Гальба не перестанет.


С Гальбой мы за четыре года говорили наедине один раз.

Второй пришёлся на третье марта, и выбирала его не я.

Он вошёл, сел на лавку у двери и сидел молча, покуда я дописывала.

Лет ему семьдесят с лишним, служит он шестьдесят с чем-то, и сидит он всегда так: прямо, руки на коленях, спиною к стене. За четыре года я видела его сгорбившимся дважды, и оба раза он думал, что в комнате никого нет.

Я дописала и отложила.

«Спрашивай».

«Я дважды стоял при пустом месте. Первый раз мне было двадцать шесть».

«Как держали?»

«В первый раз одиннадцать дней. Держали хорошо. Хозяин нашёлся, и был он к тому часу мёртвый девять дней из одиннадцати».

«А второй?»

«Второй сорок дней. Держал управитель, человек умный, вроде вас. Додержал он до того, что о смерти доложили не мы, а посторонние».

«И что дом?»

«Дома не стало в два года. Управителя не стало первым».

«Оба раза держали верно?»

«Оба раза верно. Оба раза хозяин был мёртвый».

Я подождала, будет ли третье. Третьего он не сказал.

«Ты к чему?»

«К тому, что держать надо не до сроку, а до дня, когда станет известно. День этот вы назначили?»

Дня этого я не назначила.

Вот единственное, чего я за тридцать четыре дня не сделала.

Я расписала бумаги до конца марта. Я расписала выход инспекции из округа, дорогу и три станции на дороге. Я расписала, как и в каком порядке свита придёт в Равенну без него, и способов у меня восемь, из которых годятся три.

Дня, в который мы скажем, у меня нет.

Не от жалости и не от надежды: лист лекарки лежит у меня в ларе, и я знаю в нём всякую строку. Назначить такой день значит поставить срок. Срок начинает работать сам, всякий знающий его начинает к нему готовиться, а подготовка видна.

Гальба понял это с полуслова. В этом деле он старше меня, хотя моложе на сто двадцать лет.

«Стало быть, до самого конца», сказал он.

«До самого конца».

«Тогда я скажу вам одно и скажу один раз».

Он встал и говорил в стену над моим плечом.

«Семьдесят лет я стою там, куда меня ставят, и ни разу не спросил зачем. Тут я стою не там, куда меня поставили. Тут я стою там, куда меня поставили вы. Я согласен и подписал четыре требования своею рукой. Но вы мне будете должны, и должны не как барыня слуге, а как человек человеку».

«Знаю».

«Не знаете. Узнаете, когда я приду».

На том он и вышел.


За всю мою службу мне говорили такое трижды, и все три раза говорили старики.

Третьего я помню лучше двух первых. Был он конюший при доме в верхней долине, лет ему было под восемьдесят, и я тогда переписывала за него бумаги, потому что рука у него ходила и буквы выходили вдвое против нужного. Он сказал мне это осенью, и сказал теми же словами, и слова были не грубые. Пришёл он через девять лет, и я к тому времени служила уже в другом месте и в другой должности, и он меня нашёл. Просил он за внука, и внук был виноват, и вина была та, за какую вешают. Я сделала. Сделала я это не по чувству и не из благодарности и говорю тут правду: я сделала потому, что долг мой был записан у меня самой и лежал девять лет, и невыплаченный долг портит счёт.

Все три раза они после приходили.


Тут надо сказать, что за бумага идёт через мой стол всякий день, иначе дальнейшее непонятно.

Управление округа стоит на счёте, и счёт этот приходит снизу. Одиннадцать лагпунктов присылают дневные сводки, сводки складывают в окружную, окружную переписывают набело и отсылают вверх. В сводке идёт столбец кубов по бригадам, и бригад в округе за две сотни, и всякая стоит в столбце своею строкою, и строка эта состоит из числа и больше ни из чего. Копию окружной сводки кладут инспекции всякий день, ибо инспекция от особы дома касается всего, что тут делается. Я их беру, просматриваю и подшиваю, и на просмотр у меня уходит минуты три, потому что смотрю я не в числа, а в то, полон ли лист и подписан ли он. Числа мне не говорят ничего. Я не знаю, много ли два куба и мало ли, и знать мне этого незачем, и спросить не у кого.

За тридцать четыре дня я подшила тридцать четыре таких листа.


Двадцать восьмого февраля из окружного управления в инспекцию поступила выводная норма на весенний срок.

Поступила законно и в положенном порядке.

Округ выводит норму по кубам за зимний срок и разносит её по лагпунктам и по бригадам. Прежде чем утвердить, он рассылает лист для сведения всем, кого дело касается. Инспекция от особы дома касается всего, что в округе делается, и оттого лист прислали и нам, с обычной припиской о том, что замечания принимаются до пятого числа.

Я его прочла.

Норма поднята.

Поднята немного и поднята по всему округу разом: где на сотую долю, где на две. Оснований в листе два, и оба записаны: зимний срок дал больше прошлогоднего, и хозяйство обязано расти.

Я служу сто девяносто лет и видела такие листы во всяком ведомстве, какое тут было.

Большие вещи делаются вот такими листами: прибавка в сотую долю, разосланная для сведения, при двух основаниях и семи днях на ответ. Возразить нечем, ибо всякая строка в ней верна. А весною по этой прибавке где-нибудь недоберут хлеба, и недоберут его не те, кто прибавку писал, и связать одно с другим после будет уже нельзя, потому что связывать будет некому и незачем.

Я это знаю.

Замечаний я не подала.

Подать замечание значит послать вывод, то есть решить. Решает особа, а особы нет.

Написать «замечаний не имею» значит сказать за него.

Я не написала ничего.


Пятого марта срок прошёл, норму утвердили, и в сводке против строки инспекции стоит то, что стоит всегда.

Замечаний не последовало.

Строка верна.

Замечаний не последовало, ибо делать их было некому. Всякое слово тут правда, подписи моей под ним нет, руки моей в нём нет, и, если через год придут спрашивать, спрашивать будет не о чем.

И всё же вот первое, что я тут сделала.

Прежде я держала пустоту.

Нынче пустота сделала дело.


Про книгу отец не спросил.

Срок он назвал сам, ещё в позапрошлом году: в начале зимы спрошу. Зима кончилась. Вопроса не было ни в декабре, ни в январе, ни в феврале, и разбираюсь я в этом плохо, ибо государя видела четырежды и всякий раз издали.

Скажу одно.

Когда такой человек не задаёт вопроса, который сам назначил, причин у этого две. Либо он забыл, либо он ждёт, чем кончится.

Забывчивым его не называл никто и никогда.


Инспекция за тридцать четыре дня не нашла ничего, ни на что не пожаловалась и никого не задержала.

Она согласилась с весенней нормой округа.

Согласия её вслух не спрашивал никто, и оттого оно вышло полное.

Место это пустое.

Работать оно от этого не перестало.