Третий день ушёл на сборы, и собирался я на работу.
Поверка хозяйственная везётся бумагой, и бумаги на семь пунктов по округу на триста тысяч душ выходит столько, что под неё берут отдельную подводу. Нумерий составил список и принёс его к завтраку: бланки поверочных ведомостей в трёх видах, бумага для списков стопами, чернильный порошок, песочница, четыре пера запасных к тем, что при нём, доска, шнур для прошивки и свинцовые пломбы к нему, потому что всякая прошитая тетрадь пломбируется и пломба ставится при двух свидетелях.
Свинца он взял с запасом вдвое.
Спросил я, отчего вдвое, и он ответил, что в округах пломбу ставят всякому листу, а не тетради, и что он слышал это от человека, который ездил.
Как ведут такую поверку, я додумал ещё на тракте.
Триста тысяч душ пересчитать нельзя. Пересчитать нельзя и тридцать тысяч, и у всякого, кто берётся считать людей головами, поверка кончается на третьей неделе ничем.
Считают книги.
Книга округа сходится сама с собою всегда, ибо её так и ведут: всякая цифра в ней выведена из соседней и проверена по ней же. Ловить надо между двумя книгами, и притом такими, которые сдаются в разные сроки и разными руками, и оттого не складываются никогда.
Пар таких в округе я насчитал заранее шесть.
Лучшая из шести стоит у меня в голове первой с той минуты, как я прочёл наряд.
Выработку по руднику пишут помесячно и сдают её в марте. Наличный состав пишут на первое число и сдают помесячно. Норма выработки на одного человека объявлена и не меняется. Стало быть, помножив состав на норму, получаешь то, что округ обязан был дать, а в книге стоит то, что он дал.
Расхождение этих двух чисел мне и нужно.
Оно будет всегда и везде.
Вопрос единственно в том, чем его объяснят, и объяснений тут ровно три: плохо считали, плохо работали или людей в списке было меньше, чем стояло на бумаге. Первые два объяснения дадут мне сами. Третье не даст никто, и за третьим я и еду, хотя в наряде оно не написано ни одним словом.
Одежду сложили скоро, к обеду.
Тут всё просто и давно расписано: тулуп дорожный, второй под него, две пары портянок на смену, рукавицы с запасными, шапка и вторая шапка. Расписал это домовый стол, и лежит расписанное в наряде на зимний выезд особы дома, и наряд этот старше меня.
Сверх наряда я велел две вещи.
Обе я велел накануне ночью и обе исполнил, не объясняя.
Сапоги отдали перешить в тот же час.
Сапожник при дворе смерил старые, послушал, что надо на палец больше и со вторым войлочным чулком, посмотрел на меня, ничего не сказал и обещал к вечеру. К вечеру сапоги были готовы и сшиты хорошо: надевая их, я в первую минуту решил, что взял чужие. Ходить в них надо привыкнуть, и привыкать я начал с того же вечера, обойдя двор четыре раза.
Луку велел взять две связки.
Нумерий вписал его в дорожную опись по статье провианта, спросил число и получил ответ: по луковице на человека в день, считая на пятьдесят дней и на одиннадцать человек.
Одиннадцать нас и выходило.
Я, Гальба, трое его, Эмилия, Сельвия, Нумерий, мальчишка. Девять. Десятым шёл возчик от домового стола, нанятый на весь срок, и одиннадцатым второй, потому что на две подводы и четыре верховых лошади одного мало. Обоих я не видел до самого выхода и имён их не спрашивал.
Отец сказал брать своих.
Своих у меня оказалось восемь человек, считая с писарем и кабальным мальчишкой, и ни одного из восьми я не выбирал.
Одного я всё-таки выбрал: Эмилию.
Её в наряде на выезд нет и быть не должно: при особе дома положено трое, и трое есть. Вписал я её четвёртой сам, своею волей, и на вопрос Гальбы ответил одним словом «беру».
Довод у меня был, и довод скверный.
Она знает всё, с моих слов и дословно, включая девятнадцать детей. Оставленная в Равенне на два месяца при казарме, где живут шестьдесят человек и где вечерами говорят, она пробудет два месяца наедине с тем, что я ей сказал. Взятая на север, она пробудет эти два месяца при мне. Разницы для неё тут нет никакой, а для меня есть, и состоит она в том, что я буду её видеть.
Другого довода я себе не нашёл и подбирать не стал.
Гальба увёл день на лошадей и на сани.
Лошадей взяли дворцовых, а не уездных: на северо-восточном тракте перепрягают редко, и лошадь идёт свою дорогу до конца. Сани он смотрел сам, все четверо, и на двух велел переменить полозья, и переменили при нём. Возвращаясь, он доложил мне четыре вещи в четыре фразы: дорога до Кэсонской развилки чистая, дальше, по слухам, стоит наледь, перегоны на северо-восточном длиннее западных на треть, и станций на нём меньше.
Спросил я, сколько идти.
«Шестнадцать дней. Если наледь, то восемнадцать».
Сельвию я перебрал отдельно, дважды.
Нелюдь в лагерном округе опасна.
В округе стоят дома очищения, церковные лекари берут исход у умирающих, и полнота отъёма у нелюдей иная, чем у людей. Что именно отсюда следует, я знаю плохо и нарочно не выяснял.
Знаю я одно: там, где человека берут по разнарядке и по числу, нелюдь при свите непременно вызовет у кого-нибудь вопрос.
Не взять её я не мог.
Бумагу по этой поездке ведёт она, и без неё поездка встанет на четвёртый день. А сказать ей «останься» значило бы объяснить, отчего.
Гальбе я про кабальную бумагу не сказал ни слова.
Держит её он, и в бумаге стоит его имя, и везёт он её с собою, ибо кабальную возят при себе.
Старик, семьдесят лет прослуживший державе, повезёт в Кимганский округ бумагу на мальчишку, бежавшего из этого самого округа.
То, что мальчишка оттуда, он знает: сказано это было при нём в мёртвой деревне.
Спросить он не спросил и в этот раз.
Связку с четырьмя бумагами я оставил дома.
Лежит она в сундуке под бельём, и решение это я принял в три секунды и проверять его не стал. Из всех помещений этой державы без бумаги нельзя войти в одну комнату наследника, а бумагу про эту комнату не напишет никто и никогда, потому что писать её пришлось бы своим именем.
Купчую на прут я отдал Нумерию, и он сдал её в домовый стол по расходу.
Три остальные остались.
Перстень я снял вечером.
Перстень у меня один, и ношу я его с первого месяца, и снимал за два года дважды: в бане и когда мерили платье. Гнездо в нём золотое, поле пурпурное, и врезан в поле один колос остриём вверх, с прорисованными зёрнами, и по краю идёт тонкий ободок. Ободок разомкнут сверху, и разрыв в нём величиною с восьмую долю круга, и в этом разрыве вся разница.
У отца ободок замкнут.
У Друза колос тот же и ободок тот же, а поле багровое, и разницу эту видит всякий придворный с шести шагов, и видит он её раньше лица.
Оттиск перстня на воске делает бумагу моею. Не подпись, а оттиск: подпись читают, а оттиск узнают, и узнаёт его писарь, который читать умеет плохо, и десятник на заставе, который не умеет вовсе. Бумага за моей подписью без оттиска проходит там, где сидит грамотный. Бумага с оттиском проходит везде.
Отсюда следует одно.
Тот, у кого в руках этот перстень, три дня будет делать в этой империи всё, и делать это будет до той минуты, покуда весть не обгонит его самого.
Еду я в лагерный округ.
Триста тысяч душ, из которых ни одна не имеет имени за пределами списка. Двадцать тысяч охраны. Управление, наместнику не подчинённое, то есть отвечающее прямо в Равенну и оттого не связанное ничем на месте. Сорок тысяч вольных по посёлкам, и вольные эти живут тем, что кормятся с округа. Полтора месяца я буду ходить там по конторам и требовать книги, и всякий, у кого я попрошу книгу, за полчаса узнает, кто я и что у меня на руке.
Снять его с руки можно за две секунды.
Снять его с руки мёртвого можно и вовсе без спешки.
Правило тут у меня своё и выведено оно не нынче.
Всё, чем человек доказывает, что он тот, кто он есть, должно лежать не там, где лежит он сам. Держава устроена так, что человек без доказательства перестаёт быть собою в четверть часа, и я видел это на садках, на приходских реестрах и на пешем, который ушёл из Опок живым. Собственное доказательство у меня одно, и носил я его два года на пальце, то есть в самом виду и в самом лёгком для взятия месте.
Два года меня это не тревожило.
Ездил я там, где всякий встречный знает меня в лицо, а еду туда, где не знает никто.
Кому его отдать, я разбирал весь вечер, и разбор вышел на исключение.
Гальба не годится. Старшего при особе дома обыскивают первым, по порядку, а не по подозрению: при нём оружие, при нём наряд, и всякая проверка начинается с того, у кого перевязь. Нумерий не годится тем более: писарский короб открывают на всяком посту: в коробе бумага, а ради бумаги посты и стоят. Эмилия не годится, потому что она при оружии и потому сосчитана.
Сельвию я перебрал и отверг дольше прочих.
Нелюдя на всякой заставе останавливают и осматривают отдельно, и осматривают дважды: раз по общему порядку и раз по особому, и особый порядок писан для того, чтобы всякий видел, что нелюдя осмотрели.
Остаётся один, и он не считается нигде.
За мальчишкой я послал во втором часу, и пришёл он немедля.
Он был в том же, в чём ходил всю дорогу, и держал в руке недоеденный хлеб, и хлеб этот сунул за пазуху, входя, и сделал это движением, какое делают там, где хлеб отбирают. Два года при мне этого движения не убавилось ни на волос.
«Садись».
Он сел на край лавки и стал ждать.
Вопросов я ему за два года не задавал.
Спрашивал я его о деле: где брод, почём железо, сколько человек стояло у ворот. О нём самом я спросил один раз, в первый день, в мёртвой деревне, и он ответил, и больше я не спрашивал ни разу. Три частных вопроса Гальбе я задал в конце лета и три на прошлой неделе, и счёл это событием. Мальчишке я не задал ни одного.
Нынче мне понадобилось знать.
Надобность была по делу. Без неё я не спросил бы и теперь.
«Ты знаешь, куда мы едем?»
«В Кимган».
«Кто сказал?»
«Возчики говорили на конюшне».
«Твоё место далеко оттуда?»
Он подумал. Ответ у него был, выбирал он меру.
«От управления округа четыре дня. Если через пади, то три с половиной, только зимой через пади нельзя».
«Ты там не был семь лет».
«Пять».
Число я назвал неверное, нарочно.
Приём старый и работает он всегда: человек, услышавший про себя чужую ошибку, поправляет её, не успев подумать, и отдаёт верное число даром. Спроси я «сколько лет ты там не был», он подумал бы и ответил бы тоже, и ответ вышел бы такой же, и я всё-таки спросил иначе.
Поправил он меня спокойно и без обиды: числа у него стоят на своих местах.
Пять лет. Стало быть, ушёл он десяти.
Второй год он при мне, а всё прочее прожил у старого русла один, в третьем от края доме, единственном с целой крышей. Из пятнадцати своих лет десять он прожил в закрытом округе на пайке по выработке и пять вне всякой бумаги.
Из этих пяти последний год он стоит в бумаге.
Строку эту завёл я.
«Побежишь?»
Он посмотрел на меня и ответил сразу.
«Нет».
«Отчего?»
«Восемьдесят».
Одно слово, и разбирать его не пришлось.
Кабальная бумага на него писана в ноябре, держатель Гальба, сумма восемьдесят монет, и торговался за эту сумму Гальба сам и торговался вверх, потому что за сорок людей не берут и бумага с сорока не выглядела бы настоящей. Стоял я при том торге и одобрил его как хорошую работу.
Человека ищут ровно до тех пор, покуда поиск дешевле человека.
Правило это сказал мне он же, в первый день, в мёртвой деревне, и сказал про себя: меня искать дороже, чем я стою. Нынче он стоит восемьдесят монет, и восемьдесят монет стоят одного листа, а лист идёт по тракту быстрее, чем мальчишка по снегу.
«Раньше не искали бы».
«Раньше не искали бы», согласился он.
Сказал он это без всякого нажима и безо всего того, что всякий другой вложил бы в эти три слова.
Он не упрекал. Упрёка в нём нет вовсе, и я за два года не слышал от него ни одного, и полагаю, что упрёк требует мысли о том, что могло быть иначе, а такой мысли у него не заведено. Цену, по которой его теперь ищут, он назвал тем же голосом, каким называет цену серпа.
«Рвать её надо?» спросил я.
«Не надо».
«Отчего?»
«По ней кормят».
Вот тут я и остановился.
Бумага, которую я на него завёл, привязала его ко мне и одновременно посадила на довольствие. На казённом дворе кабального кормят по графе содержания, и без графы его туда не пустят вовсе, и кормить его будет некому. Одна и та же строка служит ему и поводком, и пайком, и обе половины он держит в руках разом, и противоречия в этом не видит, потому что противоречия тут и нет.
За две жизни я не встречал человека, который держал бы обе половины так ровно.
Я держу одну и всякий раз сочиняю себе вторую.
Перстень я вынул и положил на стол между нами.
«Возьмёшь эту вещь и будешь носить при себе до весны».
Он не взял и не потянулся. Он посмотрел на неё сверху, не наклоняясь, как смотрят на товар, который ещё не твой.
«Носить сколько?»
Вопроса «зачем» он не задал, и за два года не задавал его ни разу.
Спрашивает он всегда одно слово, «сколько», и в него у него укладывается и цена, и срок, и расстояние, и число людей у ворот. Ответил я ему про срок и следом объяснил работу, потому что работу он берёт только объяснённой.
«До весны. Вещь рабочая: оттиском её я делаю бумагу своею. На руке у меня её могут снять. У тебя искать не станут, потому что у кабального своего нет ничего, а обыскивают того, у кого может быть».
Он взял её и повернул к свету.
Смотрел он на оттискную сторону долго, и я знал, что он видит. Он видит гнездо, врез, глубину реза и то, забьётся ли в рез воск. Колос он видит тоже, ибо колос виден всякому. Что означает разрыв в ободке сверху, он не знает, и узнать ему негде.
«Тяжёлая», сказал он.
«Золото».
«Сколько стоит?»
Опять «сколько».
Ответил я честно, в две части, потому что частей тут две.
«Как золото она стоит монет тридцать, и продать её можно за пятнадцать. Тот, кто её купит, снесёт её в переплавку в тот же день, потому что держать её у себя нельзя. Тебя после этого найдут за неделю и повесят, и повесят не за кражу».
«А за что?»
«За то, что нашли. Кому-то придётся объяснять, откуда она у тебя, и объяснять будет некому, кроме тебя».
Он покивал и убрал её в кулак.
«А как рабочая сколько стоит?»
Тут я подумал дольше, чем собирался.
«Как рабочая она стоит того, что ею можно сделать. Три дня всего, потом весть обгонит. Но три дня очень большие».
Он подержал её в кулаке и сунул куда-то под рубаху, и куда именно, я не видел и не смотрел.
«Где будешь держать, мне не говори».
Он поднял голову.
«Отчего?»
«Оттого, что у меня могут спросить».
Он подумал секунды две и сказал «ладно».
Потом он встал и спросил, всё ли, и я сказал, что всё, и он пошёл к двери. У двери он остановился сам, чего за ним не водится, и обернулся.
«Пеструху берём?»
«Берём».
«Тогда я ей чулок на холку сошью. Из старой попоны».
Он вышел, и я остался сидеть.
Сделал я нынче то, чего не делал ни разу за две жизни: положил единственное своё доказательство в место, которого сам не знаю. Приём этот я применял к другим людям и к чужим вещам десятки раз и всякий раз оставлял себе ход назад, то есть знал, где лежит. Тут хода назад нет. Если мальчишка уйдёт в первую же ночь, я останусь в лагерном округе человеком, который называет себя наследником и не может этого показать.
Проверил я счёт дважды и оба раза получил, что риск невелик.
Проверять третий раз я не стал, потому что третья проверка означала бы, что я себе не верю, а не верю я себе редко и не по таким поводам.
Выехали мы второго числа, до света.
Двор был выметен и расчищен, лошади стояли запряжённые с четвёртого часа, и Гальба обошёл подводы дважды. Сельвия села на вторую, к писарскому. Эмилия шла у головной. Мальчишка вёл сивую в поводу по левую руку, как водил всю дорогу от Опок, и на холке у неё лежал войлочный чулок, сшитый ночью и сшитый криво.
Ворота открыли без досмотра, потому что выезжающих не досматривают.
Досматривают входящих.
За Северными воротами дорога идёт прямо четыре версты и после забирает вправо.
На четвёртой версте я оглянулся и увидел город целиком, и дым над ним стоял так же, как стоял четыре дня назад, когда я смотрел на него с той стороны. Дворец отсюда не виден вовсе, его загораживает вал.
Оглянулся я один раз.
Впереди было шестнадцать дней, и я расписал их себе на второй версте.
Четыре дня до Кэсонской развилки, дальше наледь или не наледь. Станции на этом тракте стоят реже: две ночи из шестнадцати придётся ночевать не на станции. Лук выдавать с первого дня, а не с середины, иначе он замёрзнет и пропадёт весь разом. Спать шесть часов не выйдет ни одной ночи, и в это я себе поверил сразу.
Считать тут было нечего, и я всё-таки считал.