Назад Том 1 · Глава 136

Привела её Сельвия, ночью, и предупредила меня об этом за четверть часа.

Сказала она одно предложение: «К вам придёт лекарка. Сегодня». Про то, отчего лекарка приходит ночью, отчего её надо приводить, а не звать, и отчего об этом сообщают за четверть часа, она не сказала ничего, и спрашивать я не стал.

Четыре года она держала лекарей от меня.

Тридцать один раз она вернула подателю прошение с указанием на форму, и всякий раз указание было настоящее, и в семидесяти четырёх случаях за четыре года она сделала так, что обо мне не написали. Всё это делалось ради одной недописанной бумаги, и начинает её осмотр: осмотр родит лист, а в листе стоит тело.

Нынче она привела лекарку сама.

За ту четверть часа, что у меня была, я разобрал это до конца.

Четыре года она держала бумагу от моего тела, потому что бумага о теле опаснее всего прочего: в ней стоит возраст, рост, вес, увечья и то, чего человек сам о себе не знает, и читают такую бумагу не лекари. Держала она это, покуда риск от бумаги был больше риска от невылеченного. Нынче она привела лекарку, то есть посчитала заново и получила обратное.

Стало быть, она сочла дорогу опасной.

Насколько опасной, она не сказала. Я не спросил: число у неё вышло бы точное, а точное число тут ничего не меняет.


Пришла лекарка во втором часу, без служителя, с одной сумкой.

Лет ей за сорок пять. Роста среднего, сложения сухого, руки красные и обветренные до самых локтей: по двадцать раз на дню их моют холодной водой. Волосы забраны под платок наглухо, без единой пряди. Одета в тёмное, ношеное и чистое. Сумка кожаная, старая, с двумя отделениями, и поставила она её на стол сама, не дожидаясь, пока предложат.

Поклона не было.

Поклонилась она мне ровно так, как кланяется работный человек при должности, то есть наклоном головы и без остановки движения.

Устройство её дела я знал заранее, в общих чертах.

Работный лекарь лечит по письменному предписанию и делает ровно то, что в предписании стоит, а в предписании стоит имя, разряд, приписка и причина. Человеку из статьи с причиной идти некуда: всякая его рана есть ответ на вопрос, где он её получил, и вопрос этот задаёт не лекарь, а тот, кто после читает лист. Оттого при статье держат своего лекаря, и оттого лекарь этот ходит ночью, без служителя и без доски.

Без неё всякая царапина в статье делается смертельной.

Смертельной по канцелярским причинам.

Первое, что она сказала, было не приветствие.

«Чем платить будете?»

Я успел удивиться и не успел ответить.

Вопрос был законный, и всякий, кто зовёт к себе работного лекаря частным порядком, обязан на него ответить прежде дела. Удивился я тому, что его задали мне, и задали в лоб, и задали первым словом, и что за два года в этом доме мне его не задал никто.

«Не знаю», сказал я.

«Дурной ответ».

Она сняла платок с шеи, не снимая с головы, и стала расстёгивать сумку.

«Деньги у вас есть?»

«Нет».

«Своих нет или при себе нет?»

«Своих нет».

Она кивнула, будто услышала то, что знала.

«Тогда садитесь к свету. Считать будем после».

Свет она поставила сама и поставила его иначе, чем ставят для чтения.

Сдвинула стол от окна к печи, забрала обе свечи и поставила их на подставки по левую руку, низко, так, чтобы свет шёл снизу вверх и вбок. Сказала снять верхнее и рубаху. Я снял. В комнате было тепло, печь топили с вечера, и всё же я отметил, что стою раздетым перед чужим человеком в первый раз с того дня, как меня мерил портной.

Смотрела она сперва просто так, не касаясь.

Смотрела с полминуты, обошла кругом и остановилась сзади.

«Сколько вам лет?»

«Семнадцать».

«По вам не скажешь».

Сказано это было без всякого выражения, и я не понял, в какую сторону, и переспрашивать не стал.

Дальше она работала руками и работала быстро.

Прошла по рёбрам с обеих сторон, надавливая двумя пальцами, сверху вниз, и на четвёртом слева задержалась. Взяла запястье и держала, глядя в угол. Велела дышать глубоко, потом не дышать, потом дышать через раз. Взялась за плечо и повернула, спросила, где тянет. Посмотрела зубы и дёсны, оттянув губу большим пальцем, и на этом задержалась дольше всего. Посмотрела ногти на обеих руках, на свет, повернув их к свече. Велела разуться и посмотрела ноги.

Говорила она за всю эту работу два слова, «так» и «ещё».

Записывать она ничего не записывала, и я всё ждал, когда она достанет доску, и она не достала.

«Рёбра сращивал кто?»

«Работный лекарь. Два года назад».

«Хорошо сращивал. Четвёртое слева сидит на полволоса выше, и это ничего, оно и у здоровых так бывает». Она отпустила мою руку. «Больше с вами никто ничего не делал?»

«Плёнку на боку. Тот же».

«Понятно. А третьего раза не было».

Сказала она это не вопросом.

Потом она подошла ближе, взяла меня за шею сбоку, повернула голову к свету и посмотрела на полосу.

Полоса у меня на шее косая, идёт под левое ухо и на прямом свету светлее прочей кожи.

Свет она поставила так, что полосу было видно всю. Смотрела она на неё секунд десять и трогала её пальцем, и палец шёл поперёк, и по тому, как он шёл, я понял, что читает она под кожей, а кожа ей не нужна.

Про полосу она не спросила.

Люди, знающие про неё, делятся на тех, кто спрашивает, и тех, кто нет, и вторых у меня четверо, и нынче их стало пятеро.

«Голос у вас с того же?»

«С того же».

«Кто смотрел?»

«Работный лекарь. Два года назад. Он назвал двадцать пять, может, тридцать».

«Тридцать», сказала она.

Она отпустила мою шею и отступила на шаг. Сказала она это так, как называют цену починки крыши, и голос этот я узнал, потому что слышал его прежде, от другого человека и в другой комнате.

«Тридцать дней. Не ваших».

«Знаю».

Она отошла к сумке и стала в ней что-то перекладывать.

«Двадцать пять он назвал два года назад, когда хрящ был мягче. Теперь тридцать, и через два года будет тридцать пять, и это не потому, что рана делается хуже. Рана стоит на месте. Дороже делается работа».

Она нашла, что искала, и не вынула.

«Так чем платить будете?»

На этот вопрос я мог ответить.

Я думал восемь или десять секунд, и думал я не о цене. Я перебирал, что у меня есть, и перебор вышел короткий, и кончился он там же, где кончается всегда: у меня нет ничего, кроме бумаги, и бумага у меня хорошая.

«Горло я у вас не прошу».

«Отчего?»

Ответил я ей честно, потому что лгать тут было незачем и некому.

«Оттого, что тридцать дней вашей жизни стоят дороже моего голоса. Вы единственный лекарь статьи. Если в статье завтра положат человека с пробитым брюхом, его вытащите вы, а если вы перед тем отдали тридцать дней на мой голос, вы его не вытащите или вытащите и после месяц не встанете. Я умею считать такие вещи, и счёт тут не в мою пользу».

Она посмотрела на меня в первый раз за весь вечер прямо.

Смотрела недолго.

«Считаете вы верно», сказала она. «А говорите неправду».

«В чём?»

«В том, что счёт вы свели про статью. Про статью вы не думали до третьей фразы. Вы сперва решили не просить, а после подобрали, отчего».

Возразить мне было нечего.

Стоял я раздетый до пояса в собственной комнате, и женщина, которую я видел в первый раз в жизни, за полминуты разобрала порядок, в каком у меня сложились три предложения, и разобрала верно. Я делаю это с людьми двадцать лет. Со мною этого не делали ни разу, и вчера я записал бы, что делать это со мною некому.

«Может быть», сказал я.

«Может быть», согласилась она и вернулась к сумке. «Мне всё равно. Я спросила про плату, а не про ваши доводы».

Дальше она сделала то, чего я не ждал.

Она подошла, велела опустить руки и положила обе ладони мне на бок, чуть ниже рёбер, одну спереди, другую сзади. Сказала стоять ровно и не разговаривать. Ладони у неё были холодные и сделались тёплыми не сразу. Стояли мы так, я думаю, секунд двенадцать.

Не почувствовал я ничего.

Ни тепла, ни тока, ни боли, ни того, о чём рассказывают в казармах, и в этом не было ничего удивительного, ибо мера у меня нулевая и чувствовать мне нечем.

Она отняла руки и села на табурет.

«Полдня», сказала она.

«Что полдня?»

«Стоило полдня моей жизни. Смотреть внутрь дешевле, чем чинить, но даром не бывает ничего». Она растёрла ладони одна о другую. «Теперь я вам скажу, и вы слушайте. Второй раз я это говорить не стану, и бумаги никакой не будет».

Говорила она минут пять, и говорила по порядку, сверху вниз.

Сердце у меня хорошее и будет хорошим. Лёгкие чистые, и то, что я два месяца дышал морозом верхом, им не повредило. Печень и почки в порядке. Кость по всему телу выросла не до конца и растёт по нынешний день, и расти ей осталось около года. Назвала она всё это первым, чтобы я не спорил с тем, что пойдёт следом.

Дальше пошло следом.

Мяса на мне нет вовсе. Жира нет нигде, включая те места, где он есть и у худых. Дёсны у меня в том состоянии, в каком они бывают у человека, который вторую зиму не ест свежего. До настоящей беды тут пока не дошло. Дойдёт к марту, если ничего не переменится. Ногти с бороздами поперёк, и борозд четыре, и по ним считают, сколько раз за год человек доходил до края, и считают довольно точно.

Кость растёт, а строить её не из чего.

Из этого, сказала она, и выходит всё остальное.

«Вам семнадцать, а тело у вас как у четырнадцатилетнего, и четырнадцатилетний этот голодал».

Сказала она это ровно и пошла дальше, а я остался на этом месте.

Читать людей я умею хорошо и двадцать лет прежней жизни кормился этим. Я читаю по лицу, по спине, по скорости, по тому, что человек берёт в руки первым и где останавливается взглядом. Собственное тело в этот список не входит и не входило никогда. За две жизни я видел его в зеркале и в бане, и обе эти вещи показывают одно: как я выгляжу. Она показала, из чего я сделан, и показала числами, и всякое её число было приложимо к завтрашнему дню.

Меня, вообще говоря, никогда не читали изнутри.

Читали снаружи, и дважды, и оба раза это сделал один старик.

«Дальше», сказал я.

«Дальше вы едете на север».

Тут она стала считать, вслух и на пальцах.

Человек без жира теряет тепло вчетверо быстрее человека с жиром, и никакой тулуп этого не выравнивает: тулуп держит то, что вы производите, а производить мне нечем.

На санях, в мороз, без движения я продержусь часа три. После начну ошибаться, и ошибётся у меня прежде всего рука.

Без еды я протяну четверо суток, на пятые перестану соображать, и перестану раньше прочих, потому что голова у худого гаснет первой, а голова у меня и есть всё, что при мне имеется.

Пальцы на ногах отойдут раньше, чем на руках: сапоги у меня по ноге, а надо на палец больше и с шерстью.

Всякое из этого она называла числом.

Ни одно число она не смягчила.

Рубаху я стал надевать, когда она складывала сумку.

Надел я её не с первого раза, потому что руки у меня в ту минуту ходили.

Ходили они мелко, в кистях, и так они ходят у меня на четвёртый день пути, и объяснение этому я знаю с прошлой зимы: когда не ешь, руки идут. Печь в комнате топили с вечера. Ел я в тот день дважды.

«Холодно у вас», сказал я.

«Тепло у вас», сказала она.

Подходить она не стала и за руку меня не взяла.

Стояла она у сумки и смотрела, будто работу при ней делал кто-то другой.

«Давно?»

«С дороги. С четвёртого дня».

Ответил я точно и не думая. Четвёртый день пути я помню до пряжки, которую тогда не свёл.

Она подождала и переспрашивать не стала.

Потом она сказала одно, и было оно не про руки.

«У вас брюхо держится. Я щупала».

«Как держится?»

«Как держат перед ударом. Все держат, когда ждут. Вы держите всё время, и держите месяц, а может, и дольше. Месяцы я не различаю».

Тут она вернулась к прежнему и стала говорить, что мне делать, и говорила уже стоя.

«Есть. Мяса, рыбы, яиц, сколько войдёт, и всякий день».

До таза в углу я дошёл и успел.

Рвало меня пустым, ибо ужинал я в шестом часу и с тех пор прошло пять. Держался я за край и стоял так с минуту. Она не подошла и не сказала ничего. Когда я выпрямился, она молча подала мне ковш и стояла, покуда я не прополоскал.

«Отчего это?»

«Не знаю».

«Вы полдня жизни на меня потратили».

«Потратила. Я вам сказала, что у вас внутри, и сказала всё. Отчего оно так стоит, я не вижу. Мера показывает вещь, причины она не показывает».

Она закрыла сумку и взялась за ремень.

«Причину вы знаете сами».

Сел я на край кровати и вернулся к её списку. Над списком можно работать, а работать я умею.

«Я это записываю», сказал я.

«Записывайте. Только не сюда». Она мотнула головой на стол, где лежали мои бумаги. «Записывайте в голову. Ваша Сельвия четыре года работала, чтобы про ваше тело нигде не стояло ни строчки, и я не для того пришла ночью, чтобы вы сели и написали».

Сидел я и думал о сказанном, только не о сроках.

Я умею считать чужой интерес и не умею считать своих, и сказал я это вслух полтора года назад и с тех пор не поправил ни слова. Нынче мне впервые за две жизни показали счёт по мне самому. Составила его чужая рука, и был он полный, и всё в нём стояло числами. Ничего в нём не было для меня новостью по отдельности. Я знал, что не ем. Я знал, что не сплю. Я знал, что мёрзну раньше прочих и что на четвёртый день пути у меня начинают дрожать руки.

Сложить это в один столбец я не сумел.

Не сумел я оттого, что складывать надо было про себя, а про себя у меня графы нет.

«Что мне делать?»

«Есть».

«И всё?»

«И всё. Мяса, рыбы, яиц, сколько войдёт, и всякий день, и не тогда, когда вспомните». Она пожала плечами. «Луку возьмите в дорогу, и чтобы всякий день по луковице, иначе к марту у вас пойдут зубы. Сапоги перешейте на палец больше. Спать по шести часов, а не по три».

«Шести не выйдет».

«Я знаю, что не выйдет. Я вам сказала, а вы уж решайте. Я лекарка, а не ваша нянька».

Тут она в первый раз усмехнулась.

Усмешка у неё была короткая и невесёлая, и вышла она у неё от чего-то своего, а не от сказанного.

«За двадцать лет я это говорила, я думаю, тысяче человек. Делали пятеро. Трое из пяти были бабы, и все трое делали не для себя».

«Тысяче?» сказал я. «Вы считали?»

«Считала». Она застегнула верхний крючок на вороте. «Я хожу в городской двор у Соляных ворот, третий день из четырёх, от света до темноты. Принимаю по сорок человек, иной день по шестьдесят. За двадцать лет набирается».

«Там вы тоже платите днями?»

«Там я плачу снадобьями и руками. Днями я плачу тут».

Сказала она это спокойно. Что за этим стоит, я понял сразу.

В городском дворе у Соляных ворот принимают тех, кому не по чину звать лекаря на дом. Идут туда с нарывами, с грыжами, с рожей, с кашлем и с переломами, и со всяким из них работный тельный управился бы за четверть часа. Она не управляется ни с одним. Четверть часа такой работы стоит ей дня жизни, сорок человек стоили бы сорока дней, и хватило бы её на месяц. Даёт она им сваренное, вправленное и перевязанное, то есть ровно то же, что даёт лекарь без дара.

Мера её работает ночью, на статью.

Люди статьи стоят в её счёте дороже, чем сорок человек в день у Соляных ворот, и выбирала этот счёт не она.

Я стал одеваться.

Сумку она закрыла, а уходить не уходила. Дело ещё не кончилось. Сидела она на табурете, положив руки на колени, и ждала, покуда я оденусь, и не торопила.

«Теперь про плату», сказала она.

«Слушаю».

«Бумага».

Я не сразу понял, что она назвала цену, а не предмет разговора.

«Какая?»

«Лист за вашей подписью. Три строки. Я вам их скажу, и вы напишете нынче же, пока не передумали».

Сказала она их не задумываясь и не поправилась ни в одном слове.


Строки были такие.

Что лекарка пятнадцатой охранной статьи решает сама, лечить ей или не лечить, и решает она по своему разумению. Что решение её не подлежит отмене ничьим распоряжением, включая распоряжение старшего статьи. Что ответственности за отказ она не несёт ни перед кем.

Записал я это с её голоса слово в слово.

Слова стояли в том порядке, в каком их ставит человек, обдумавший их давно и державший наготове.

«Сколько лет вы это держите?»

«Одиннадцать».

«И не просили?»

«Просила. Дважды». Она смотрела в печь. «Приск сказал, что такой бумаги не бывает. Он прав, её и нет. Вы напишете первую».

Разбор уложился в то время, пока я доставал перо.

Всякий раз, когда в статье кладут человека, она решает, отдать ей месяц жизни или не отдать, и решает она это при людях, которые смотрят и считают. Отказавшая лекарка виновата всегда и виновата навсегда. Бумага эта не даёт ей ничего, кроме одного: теперь у неё есть что показать, и показанное снимает с неё не вину, а обязанность объясняться, а объясняться в этой державе стоит дороже вины.

Написал я три строки и подписал.

Своим именем, потому что иначе такой лист не стоит бумаги, на которой писан.

Она взяла лист, прочла, подержала и убрала во внутреннее отделение сумки.

«Вы меня не спросили, кого я собираюсь не лечить».

«Не спросил».

«И не спросите?»

«Нет».

Она застегнула сумку и встала.

«За одиннадцать лет я предлагала это троим. Двое взяли. Вы третий».

«Кто были те двое?»

«Один умер. Другой ушёл в церковные лекари, там платят не своим». Она надела рукавицы. «Обоих я вспоминаю чаще, чем следует».

У двери она остановилась.

«Про горло я вам всё-таки скажу, а вы слушайте молча. Через два года будет тридцать пять, через пять сорок, и дальше я его не возьму вовсе, потому что сорока дней у меня уже нет и не будет. Ждать вам нечего. Вы не передумаете, я вижу».

«Не передумаю».

«Вот и я говорю».


Она вышла, и Сельвия проводила её до нижней двери и вернулась через четверть часа.

Про осмотр она меня так и не спросила. Про бумагу, которую я написал, она узнала, я думаю, в тот же вечер, потому что знает она про этот дом всё, и спрашивать про неё тоже не стала.

Легла она у двери, как ложится четвёртый год.


Сидел я после ухода лекарки и разбирал по всем правилам.

Начинают с того, что именно наблюдается, и наблюдалось три вещи. Дрожь в кистях в покое и в тепле. То, что меня вывернуло на слове, какое я слышу по десять раз на дню. Брюхо, которое держится месяц и которого я за собою не замечал, покуда мне про него не сказали чужие руки.

Дальше полагается искать причину, и причин я нашёл две.

Первая лежала передо мною в виде счёта, составленного нынче чужой рукой.

Мяса на мне нет, жира нет нигде, кость растёт и строить её не из чего, дёсны вторую зиму без свежего. У человека в таком положении ходят руки. У человека в таком положении мутит от чего угодно и в любой час. Под этим подпишется всякий лекарь империи не глядя, и подписалась бы она сама, если бы я спросил, и спрашивать я не стал.

Вторая была очевидна настолько, что называть её вслух я не стал тоже.

Взял я первую.

Взял я её оттого, что первая проверяема. Она даёт срок, даёт признаки и даёт способ поправить, и способ этот мне нынче назвали, и стоит он мяса, лука, перешитых сапог и шести часов сна. Всякая её часть подтверждается или опровергается за месяц.

Вторая не даёт ничего.

Из неё не выходит ни срока, ни меры, ни единого действия, и всякий, кто берётся её считать, считает до конца жизни и не досчитывает. Работать с нею нельзя. Держать её при себе можно, многие и держат, и я видел, во что они обходятся тем, кто рядом.

Тут я остановился и прошёл довод сызнова, в голове, потому что писать было нельзя.

Довод мой верен от первого слова до последнего, и в нём нет ни одной натяжки, и построен он тем же порядком, каким я строю всякий довод: наблюдение, причины, проверяемость, выбор. Я употреблял этот порядок сорок пять лет и ни разу не получил от него неверного ответа.

Одно в нём есть, и лежит оно во мне, а не в доводе.

Человек, у которого две причины, обыкновенно берёт ту, которая объясняет больше. Я взял ту, с которой можно работать.

Дальше я этого не разбирал.


Одного я в ту ночь не сделал, и записываю, что не сделал.

Я не посчитал дней.

Считаю я всё и считаю всегда, и всякое число, до которого можно дотянуться, я довожу до конца в ту же минуту, и делаю это потому, что иначе не умею. Тут дотянуться было легче лёгкого: день, когда мы вышли за те ворота, я помню, и нынешнее число знаю, и между ними лежит число, которое складывается само и без спроса.

Оно и сложилось.

Числа этого тут нет.


Сидел я до света и не написал ни строки.

Записывать было нельзя, и я держал в голове и повторял по порядку: сердце, лёгкие, кость, мясо, дёсны, ногти, три часа, четверо суток, пальцы на ногах, лук, сапоги на палец больше, шесть часов сна.

Двенадцать пунктов.

Повторил я их девять раз и на девятый понял, что помню наизусть и что забыть их теперь не смогу.


Одиннадцать из двенадцати я в дороге исполнил, и исполнил частью.

Последний не исполнил ни разу.