Десять дней по верхнему тракту прошли без единого события, и записывать о них почти нечего.
Тракт зимою хорош. Станции стоят через сорок вёрст, перегон берётся за день, и на всякой станции дают овёс, кипяток и место под лошадей. Мороз отпустил на четвёртые сутки и больше не брался, снегу подсыпало дважды и оба раза немного. Возчики шли скоро, потому что домой идут скоро всегда, и за десять дней мы не потеряли ни колеса, ни подковы, и мерин у второй подводы перестал припадать сам собою на шестой день.
Ехал я верхом и молчал.
Спрашивать у меня было нечего, и меня не спрашивали.
На станциях рассказывали.
Рассказывали мои возчики всякий вечер, а слушали их станционные люди, приезжие и содержателевы домашние. Я насчитал восемь вечеров из десяти. На девятом мы встали поздно и легли сразу, а на десятом станция была переполнена, и рассказывать пришлось бы при чужом обозе, и старший мой почему-то не стал.
История к последнему разу сделалась короче и лучше.
Ушло из неё всё, что не работало: сколько дней стояли в распутицу, отчего вышли затемно и что было за место. Осталось три вещи: сорок дворов, тёсовые кровли на всех до единой и то, что горела она всю ночь и что видно было за версту.
Из этих трёх две я слышал сам от посторонних людей.
На седьмой станции ко мне подошёл содержатель, которого я видел в первый раз.
«Правда ли, что на кружной деревня сгорела?»
«Правда».
«Богатая, говорят».
«Сорок дворов. Кровли тёсовые».
«Оно там всегда так, господин. Без начальства люди звереют».
Про то, что мы там стояли, он не спросил.
Знать этого ему было незачем, и в его истории мы не стояли вовсе: в его истории деревня горела сама по себе, а мы её видели с дороги.
К Равенне мы подошли на двадцать девятое, к полудню.
Город виден с последнего подъёма весь, и виден он оттуда лучше, чем изнутри. Стоит он на слиянии двух рек, и зимою слияние читается по льду: Равна замерзает ровно, а Тихая идёт полыньями до самого устья, и по этим полыньям её и видно. Над городом в морозный полдень стоит столб дыма от сорока тысяч печей, и столб этот не расходится, и под ним лежат крыши, и выше него чисто. Дворец лежит на левом берегу и снизу кажется низким, потому что он длинный.
С того дня, как мне выписали выездной лист, прошло шестьдесят четыре.
Смотрел я на всё это с седла и ничего не почувствовал, и отметил это, как отмечают показание прибора.
У ворот нас приняли по порядку.
Порядок на въезде один для всех и работает он дважды. Городская стража считает у самой заставы: людей, лошадей, подводы, и считает своим счётом, с голоса старшего и с проверкой по головам. Дальше идёт досмотр клади по дорожной описи, и делает его писарь заставы, выборочно, потому что сплошной досмотр казённого обоза занял бы полдня и никому не нужен.
Простояли мы у заставы час с четвертью.
Час с четвертью тут в обычае, а в дурную неделю стоят по три.
Дорожные бумаги смотрели отдельно.
Смотреть их полагается всякому обозу, и у свитского обоза их две связки: обозная у писаря и особая у старшего. Обозную развязали при мне. Писарь заставы взял опись, сверил четыре строки из двадцати одной, поглядел на печать домового стола и вернул. Занял этот досмотр минуты четыре.
Потом он спросил, есть ли что сверх описи.
Сверх описи было.
Купчая на зимний прут, писанная моею рукою, за моею подписью, на восемьсот сорок монет, с приложением росписи плательщиков. Я подал ему обе бумаги сам, потому что подавать их через писаря значило бы делать из них вещь.
Он взял их и стал читать.
Купчую он читал внимательно: купчая идёт расходом, а за расход в казённом обозе с заставы и спрашивают. Прочёл сумму, прочёл предмет, нашёл печать, прикинул что-то своё и перевернул лист.
На обороте лежала роспись.
Сорок дворов, хозяева, числа против всякого и подведённый итог.
Он подержал её, я думаю, секунды четыре. Он не стал читать имён, и читать их ему было незачем: роспись плательщиков при купчей идёт приложением, и смотрят в ней одно, сходится ли итог с суммой. Итог сходился. Он вернул мне обе бумаги вместе, купчую поверх росписи, и сказал «принято» и перешёл к следующей подводе.
Стоял я и держал в руках единственное место в мире, где эти люди записаны.
Место это лежало у него в пальцах четыре секунды, и он в него смотрел.
Устройство тут простое, и я его знаю лучше всех, кого встречал за два года.
Роспись при купчей числится заполненной графой. Заполненную графу второй раз не читает никто, потому что заполненная означает работу, которую кто-то сделал, и читать её значит проверять чужого человека, а проверять чужого человека начинают только по приказу. Пустая графа другое. Пустая графа означает работу, которой не сделал никто, и за неё спросят, и оттого писарь заставы смотрит на итог, а не на имена.
Сорок четыре года деревня жила этим правилом.
Нынче этим правилом прошла через заставу бумага о том, что деревни больше нет.
В тот же день приёмку обоза ведёт сам домовый стол.
Пришли мы туда к третьему часу. Двор у домового стола крытый, узкий и длинный, и подводы туда заводят по одной, и на всякую уходит четверть часа. Принимают лошадей по мастям и по числу, упряжь по описи, кладь по накладным, и всякую графу закрывает свой человек, и человек этот расписывается. Выездной лист закрывают последним, и закрывает его старший стола, и до него доходит очередь через два часа после начала.
Лист этот выписали на Низовой пристани двадцать шестого октября, и было в нём девять строк.
Нынче в нём стало семнадцать.
Восемь строк прибавила дорога, и прибавила их по одной.
Кривая, где к нам пристало сопровождение, выписанное навстречу. Три ночлега на нижнем тракте. Кружная дорога, записанная кружной и без имён. Двенадцать суток простоя в распутицу, отнесённые на дорожную задержку по показанию старшего. Отпускное назначение кузнеца на казённый двор при обозном ведомстве, писанное моею рукою. Закупка зимнего прута с задатком и с обязательством весеннего вывоза.
Старший стола прочёл все семнадцать вслух.
Читал он их без выражения, подряд, и на кружной дороге не задержался.
«Все ли по свите?»
Спросил он это, не поднимая глаз, заведённым порядком.
«Все».
Слово это я уже говорил однажды, на приёмке убытия в Кэсоне, и сказал я его тогда за чужой счёт.
Нынче оно было моим от начала до конца, и врать им мне не пришлось: из Опок вышли восемнадцать, и восемнадцать стояли у него во дворе, и всякого он мог пересчитать глазами, не вставая. Счёт сошёлся везде и у всех. Сошёлся он у заставы, сошёлся у домового стола, сойдётся и в книге писаря, потому что за книгой писаря второй месяц сидит Сельвия.
Он записал «все» и подвинул лист под печать.
Печать поставили при мне, и звук у неё был обыкновенный.
Обоз распустили в тот же вечер, и распустили его по бумаге.
Возчики наняты домовым столом на одну поездку, и по закрытии листа наём кончается сам. Им выдали расчёт по числу суток, и суток вышло шестьдесят четыре против сорока пяти по листу, и пятнадцать из них дорожная задержка, а за задержку платят половину.
Считали при них и вслух.
«Не сходится», сказал мой старший.
«Сходится».
«На четверть не сходится. Считайте сызнова».
Считали сызнова, и вышло по нему.
Ему доплатили четверть монеты, и он остался этим доволен больше, чем всем расчётом, и я его понимаю: за шестьдесят четыре дня он выиграл единственный спор, какой мог выиграть.
Уходили они по одному и по двое, в темноте, с мешками.
Двое жили тут же, за рекой. Трое уходили в уезд и уходили наутро. Прочие расходились по дворам, где их нанимают, и на другую поездку их возьмут не раньше весны.
Стоял я под навесом и смотрел, как они выходят в ворота.
Считал я их на выходе, потому что считаю всякого, кто проходит мимо. Первый вышел, не оглянувшись. Второй и третий вышли вместе и о чём-то спорили, и я разобрал слово «подошва». Четвёртый, тот самый, который снёс детям попону, остановился у ворот, поправил мешок и посмотрел назад, на двор, и посмотрел он не на меня, а на подводы. Пятый и шестой вышли молча. Старший вышел последним и у ворот обернулся и поклонился в мою сторону, и поклон был обозный, то есть наклон головы и рука к шапке.
Девять человек.
Имени я не спросил ни у одного из девяти, и теперь уже не спрошу.
Обоз не отряд и отрядом не делается.
Возчиков нанимают на один лист, и по закрытии листа их ничто не держит вместе: ни присяга, ни рота, ни десяток, ни ротная книга, где против имени стоит двор. Шестьдесят четыре дня они ели из одного котла, вытаскивали друг друга из бродов и спали под одними подводами, и всё это кончилось в тот час, когда старший стола поставил печать. Списка их не останется нигде, кроме расходной ведомости на наём, и в ведомости этой стоят имена и число суток, и больше в ней не стоит ничего.
Найти их после нельзя.
То самое устройство, которое держит меня вне всякой строки, держит вне строки и девятерых, вышедших нынче в темноту.
Сельвия назвала мне срок в ночь на шестнадцатый день, и назвала его точно.
Она сказала тогда, что бумага ей подвластна, а восемнадцать ртов не подвластны, и что до первого рассказа в казарме двенадцать дней, считая дорогу. Дорога вышла длиннее, и первый рассказ пришёлся не на казарму, а на станционный двор за развилкой, и был он на третий день, а не на двенадцатый.
Ошиблась она в большую сторону.
Прочее сбылось до слова: девять человек ушли нынче в темноту и понесли с собою готовую историю в три вещи, и остановить это нельзя было никак, и я знал это, когда отдавал распоряжение.
Трое гвардейцев ушли в казарму статьи.
Ветий, Феликс и Прим. Уходили они вместе с Гальбой, и Гальба перед уходом доложил мне, что люди сданы, лошади сданы и что он будет во дворце к полудню. Спрашивать его я ни о чём не стал. Он проспал на станции одну ночь из десяти, и по нему это было видно и на десятый день.
Эмилия ушла со своими.
Она сдала оружие, отметилась у писаря статьи и вышла в ворота вместе с Примом, и за весь день не сказала мне ни слова, и за десять дней дороги тоже.
Нумерий сдал книгу и опись в тот же час.
Книга у него за эту поездку набралась в полторы ладони толщиною, и в ней стоит всё, включая отпускное назначение кузнеца и закупку прута. Сдав её, он поклонился и спросил, надобен ли он будет завтра, и я сказал, что нет, и он ушёл к себе, и шёл он по двору быстро, как ходит человек, у которого дома кто-то есть.
Про деревню он не написал в книге ни строки.
Писать её туда было некуда, и никакого умысла тут нет.
Мальчишку я оставил при лошадях.
Сивую приняли в казённую конюшню приблудной и записали её приблудной, и Нев отвёл её сам и сам показал конюху сбитую холку. После он спросил меня, где ему ночевать, и я сказал, что во дворце, во флигеле, где ночевал прежде, и он кивнул и пошёл, и на полпути вернулся и спросил, будут ли сивую кормить овсом или одним сеном.
«Спроси у конюха».
«Спрашивал. Он сказал, как велят».
«Скажи, что велю овсом».
Сельвия за весь этот день подошла ко мне один раз.
Подошла она у ворот домового стола, когда уже вынесли фонари, и сказала два предложения.
«Книга писаря сходится. Станционные тетради двух трактов я закрою за месяц».
И, помолчав: «В верхней тетради нас нет и за декабрь».
Ответить на это было нечего, и я не ответил.
Верхней зовут тетрадь, что ведётся на первой станции за выходом кружной, и нас в ней нет оттого, что мы вышли на тракт ниже её и прошли мимо. Сказала она мне про другое: искать нас на кружной некому и не по какой строке, работа её с этой стороны кончена, и кончена она была ещё до того, как началась.
Она ушла в дом, где ночует.
Дом этот ей отведён при дворце, и живёт она в нём четвёртый год, и в город она на ночь не выходит, потому что нелюдю в Равенне на ночь нельзя.
К себе я поднялся во втором часу ночи.
Комната та же, в какой я проснулся два года назад: окно на восток, стол у окна, кровать у стены, сундук в ногах кровати. Не переменилось в ней ничего, кроме того, что её выстудили и не топили, и прислуга затопила при мне, и печь дала первое тепло через полчаса.
Сидел я за столом и развязал связку.
В связке лежали четыре вещи, и ни одна из них никуда не годится.
Лист схода, писанный рукою Нумерия при двух свечах. Обрезок с девятью именами, из которых восемь здешних. Чистый лист из берестяного короба, на котором меня просили написать и я не написал. Купчая на восемьсот сорок монет, за моею подписью.
Первые три я держать при себе не должен.
Держать их при себе не должен никто, и всякий, кто нашёл бы их у меня и умел читать, сложил бы из них половину, а вторую половину сложил бы тот, кому он их отнесёт.
Печь к тому часу разгорелась хорошо.
Я убрал их обратно в связку, а связку в сундук, под бельё.
Вызвали меня запиской на другой день, к вечеру.
Записка была в четыре слова и без обращения, и принёс её служитель, и служитель ждал ответа, и ответом было «буду». Времени мне на сборы дали два часа. За эти два часа я вымылся, переоделся в дворцовое и проверил в уме всё, что мог спросить человек, у которого расписан день.
Готовился я к книге.
Срок он назначил сам, в начале лета, у двери, и срок был «в начале зимы», и зима началась.
Принял он меня в той же комнате и за тем же столом.
Стоял я, он сидел. Перед ним лежали три листа, и он читал средний, и головы не поднял, когда я вошёл, и не поднял её после. За окном шёл снег, крупный и прямой, без ветра, и от снега в комнате было светлее, чем следовало по часу.
Он дочитал лист и отложил.
Потом он подвинул ко мне через стол четвёртый, которого я не видел, потому что он лежал под остальными.
«Читай».
Наряд был выписан на моё имя и выписан третьего дня.
Приехал я вчера.
Поверка хозяйственная по Кимганскому лагерному округу. Семь пунктов, писано начисто, печать канцелярии внизу, место под мою расписку слева. Прочёл я его стоя и прочёл дважды, потому что первый раз читал слова, а второй раз читал форму.
Первые пять пунктов были поверкой.
Выработка по рудникам за истекший год против наряда, помесячно. Недоимка и чем её объясняет управление округа. Наличный состав по спискам на первое число всякого месяца. Убыль по разрядам, и на каком основании всякая. Содержание против нормы: хлеб, соль, подошва, одежда.
Шестой и седьмой были не поверкой.
Шестой: расход округа на дом очищения при зоне, помесячно, и из какой статьи взято. Седьмой: списанные по требованию дома очищения, число по месяцам, и при всяком числе номер наряда и кто его подписал.
Читал я эти два пункта третий раз и понял, что меня в них смущает.
Первые пять спрашивают, сколько вышло против того, сколько положено. Так пишут поверку. Шестой и седьмой спрашивают, кто велел и по какой бумаге. Так поверку не пишут никогда. Так пишет ведомство, которое собирается предъявить счёт другому ведомству, и для этого оно собирает основания.
Кому тут предъявлять, я понял сразу, потому что дом очищения принадлежит Церкви и никому кроме.
Зачем, я не понял вовсе.
Устройство самого счёта я разобрал, пока стоял.
Дом очищения при зоне работает по разнарядке, которую ему спускают сверху, из епархии, и людей он берёт по требованию из наличного состава округа. Округ отдаёт живого человека и вычёркивает его из списка. Наряда на выработку с округа за это не снимают. Наряд пишут в Равенне по весне и пишут его на рудник, и людей в нём нет вовсе. Стало быть, всякий отданный ложится в недоимку, и за недоимку спрашивают с управления округа, и управление округа платит за это своими людьми и своими головами. Сверх того округ содержит самый дом: дрова, подводы, охрану и корм, и берёт он это из собственной статьи.
Шестой пункт считает деньги, седьмой считает руки.
Сложенные вместе и разнесённые по месяцам, они дают одно число: во что обходится казне чужая вера.
Такой счёт собирают, чтобы положить на стол.
Я собирал такие в прежней жизни и знаю, сколько времени уходит и на что они годятся. Суда тут не выйдет, судить некого. Выйдет разговор, в котором одна сторона вынимает лист и кладёт его посередине, и после этого разговор идёт уже не о том, о чём шёл.
Кто с кем будет так разговаривать, мне не сказали.
Одну вещь я отметил и убрал, и убрал её далеко.
Второй год я в этом доме молча держу при себе счёт к Церкви, и полагал я до нынешнего вечера, что держу его один. Нынче мне подвинули через стол лист, в котором тот же счёт расписан по месяцам и с указанием подписи.
Мне не сообщили ничего.
Мне выдали наряд.
Поднял я глаза от листа и ничего не сказал.
Сказать тут было нечего. Объяснений он не принимает, на вопросы о смысле не отвечает, а спрашивать «зачем» у человека, который два года подряд задаёт вопросы, на которые ответ у него уже есть, значит подарить ему ещё один ответ о себе даром.
«Срок?» спросил он.
«К весне».
Он кивнул и вернулся к листам.
Кивок этот я разобрал так же, как разбирал в первый раз: он не одобрил и не похвалил, он получил число и сверил его с тем, которое у него уже было, и число сошлось. Срок я назвал сам, и назвал я его в две секунды, и назвал верно, потому что до Кимгана шестнадцать дней и поверка такого объёма берётся за полтора месяца, если работать.
Взял я перо и расписался в отведённом месте.
Чернила были его.
«Выедешь через три дня».
«Слушаюсь».
«Людей возьмёшь своих. В дом очищения не входи».
Последнее он сказал, глядя в лист, и на этом дело кончилось.
Человеку, которого посылают считать чужую бумагу, говорят, куда ходить. Мне сказали, куда не ходить, и сказали это прежде, чем я успел подумать, что туда можно.
Про деревню он не спросил. Про обоз не спросил. Про двенадцать суток простоя в распутицу, стоящих в выездном листе отдельной строкой, не спросил тоже, и лист этот лежал у него на столе третьим, и я узнал его по сгибу, когда он отодвигал средний.
«Иди».
Я наклонил голову и пошёл к двери.
У двери меня достало последнее, и достало точно так же, как в прошлый раз.
«Книгу дочитал?»
«Дочитал».
«Когда?»
«В конце лета».
Он перевернул страницу.
«На сто сорок второй у него сбит счёт. Нашёл?»
Стоял я у двери секунды две и отвечал ровно.
«Нашёл. Он там складывает две меры, которые не складываются».
Ответа не было.
Он дочитал страницу, перевернул её и поставил на поле короткий знак, которого я с моего места не разобрал, и я вышел и притворил дверь.
Вниз я шёл один и шёл медленно.
Разбирать тут было почти нечего. Он читал Блэквуда. Когда он его читал, я не знаю. Спросить об этом нельзя. Спрашивая, я сообщил бы ему, что мне это зачем-то нужно, и сообщил бы даром, а он за два года не отдал мне даром ничего.
За два года я узнал о нём одну вещь, которой не знал.
Вещь эта не годится ни к чему.