Вышли мы затемно, как и объявляли три дня назад.
Прим шёл первым и вёл свою лошадь в поводу, и скотина от него отошла, как Гальба и говорил.
Коровы стояли на дороге всю ночь и к утру не легли.
Когда обоз пошёл между ними, они подались в стороны и снова сошлись за нами, и так шли за подводами шагов триста, а после отстали.
Дальше они не пошли.
Оглянулся я один раз и увидел их посреди дороги, мордами к деревне.
Кузницу мы прошли не останавливаясь.
Дверь у неё была всё так же притворена и всё так же не заперта, и тёс на крыше лежал ровно, и до крайнего двора от неё было саженей тридцать чистого снега. Мимо неё за двадцать шесть лет прошли двое, и оба весной, и оба порожняком. Нынче мимо прошли шесть подвод и восемнадцать человек.
Возчики на неё не смотрели.
Им было велено не оглядываться, и приказ этот Гальба отдал с вечера и объяснил его колеёй и лошадьми, и объяснение было верное.
Воротные столбы стояли.
Стоят они там, где улица выходит на дорогу, и городьбы при них нет никакой, два столба и перекладина, и по перекладине идёт резьба в три полосы, стёртая и заплывшая. Лишайник на ней лежал коркой в добрую треть ногтя, и по этой корке я в первый свой час тут прикинул, что столбы ставили лет сорок назад и с тех пор не трогали. Прикидка вышла верная. Со стороны улицы лишайник теперь выгорел до дерева, и полоса эта шла по всей перекладине ровно, а с дороги корка осталась целой.
Столбы не занялись.
Гореть в них было нечему, кроме лишайника.
За воротами дорога идёт по гребню вёрст двадцать, и деревень на этих двадцати верстах нет.
Гребень тут сухой оттого, что глина лежит близко и вода сходит в обе стороны, и оттого по нему и провели кружную. Идти по нему в мороз хорошо: наст держит, колея твёрдая, подъёмы пологие. Слева и справа падают низины, и в низинах стоит ива и ольха, и в это время года ива видна далеко, потому что прут у неё красный и по снегу горит. Небо было чистое с утра и к полудню затянулось ровным, без ветра. Раза три поднимались из-под колеи куропатки и уходили низко, и возчик у третьей подводы всякий раз провожал их глазами и всякий раз ничего не говорил.
Ехали мы восемь часов и прошли восемнадцать вёрст.
Дорога была лучшая за всю поездку.
Обоз молчал весь день.
Молчание в обозе я разбирал и прежде: устроено оно просто.
Обоз на ходу шумит без умолку оттого, что идти молча в холоде тяжело телу: человек на ходу говорит, чтобы дышать ровно, и половину дорожного разговора делают лёгкие. Замолкает обоз в трёх случаях. Когда дорога опасна и всем надо слушать. Когда в обозе покойник. И когда между людьми стоит вещь, которую всякий держит при себе и полагает, что держит один.
Третий случай слышнее прочих.
Слышен он тем, что говорить всё-таки начинают, и говорят коротко, и всякий раз разговор сам, без причины, обрывается на четвёртой или пятой фразе.
За день я насчитал таких обрывов одиннадцать.
Про колесо, про овёс, про мазь, про то, что мерин у второй подводы припадает, и опять про овёс. Всякий раз кто-нибудь начинал, двое отвечали, и на четвёртой фразе делалось тихо.
Ни разу за день никто не помянул деревню.
Ни разу за день никто не сказал слова «пожар».
Про овёс говорили дважды, оба раза по делу.
Овса у нас оставалось на восемь дней вместо тринадцати, потому что два мешка я отдал накануне.
Старший возчик пересчитал это в первый же час. Доложил он без всякого выражения.
Прибавил он, что до первой станции дотянем, а на станции овёс дорог и берут за него втрое против уездного.
«Берите».
Он кивнул и отошёл, и после этого заговорил о мази.
Ни он, ни кто другой не спросил, куда делись мешки.
Знали все.
Мальчишка вёл сивую в поводу и вёл её весь день.
Верхом на ней он не поехал ни разу, хотя ехать ему было можно и лошадь была под верх.
Он шёл рядом, у самой морды, и раза четыре останавливался поправить недоуздок, который в поправке не нуждался.
К вечеру он выпросил у возчика кусок старой попоны и подрезал его сивой на холку, потому что холка у неё была сбита с осени.
На втором ночлеге он назвал её по имени.
«Господин, её Пеструхой звали».
«Кто сказал?»
«Никто. Я сам решил».
Решил он так, надо думать, оттого, что окликать лошадь как-нибудь надо, а «сивая» дурно ложится в рот.
Мальчишке пятнадцать лет, и он второй год ходит при мне.
Он простоял у крайней подводы всю ту ночь и видел оттуда столько же, сколько видел я. Наутро он спросил у старосты, можно ли взять лошадь, и взял. На вторую ночь он дал ей имя.
Спрашивать его я не стал.
Нумерий вписал её в дорожную опись приблудной.
Графа эта у него нашлась, и нашлась она сразу, и удивился я этому больше, чем чему-либо за три дня.
На втором ночлеге возчики заговорили о деревне в первый раз.
Заговорили они про добро, про огонь же молчали: верный признак, что вещь у них улеглась.
«Скотина-то так и осталась».
«Так и осталась».
«Пропадёт».
«Найдут. Весной с низу пойдут за шкурами и найдут».
Дальше они быстро сложили и остальное.
Выходило у них, что деревня была богатая и жила с дороги, что тёс на всех кровлях был не по средствам, что горело крепко и оттого, что все были пьяны, и что таким богатым в глуши, без гарнизона и без прихода, добром кончить и не могло.
Последнее старший возчик прибавил как свод.
«Живут без начальства, и вот тебе».
Возражать ему никто не стал.
За четверть часа у них вышла история с началом, серединой и концом, и в ней не было ни одного лишнего лица, и объясняла она решительно всё, включая то, отчего мы стояли за воротами. Мы стояли за воротами потому, что вышли затемно, а вышли мы затемно потому, что так было объявлено.
История эта пойдёт дальше без меня.
Сельвия работала весь день и работала на ходу.
Она шла у четвёртой подводы, где везут писарское, и трижды за день подсаживалась к Нумерию и что-то у него сверяла, и всякий раз недолго.
Что она делает, я знал в общих чертах и в подробности не входил.
Выездной лист, станционные тетради двух трактов, книга писаря, счёт ночёвок, час выхода. Работа эта идёт не в один приём и кончится она не в этом месяце.
Ко мне она за весь день подошла один раз.
Подошла и сказала: «Задаток в книге стоит покупкой прута». И отошла, не дожидаясь ответа, потому что ответа тут не требовалось: она сообщила мне, как отныне будет читаться строка.
Ночевали мы под открытым, у поворота, где гребень раздаётся вширь.
Стали по всем правилам: подводы в два ряда, лошади между рядами, костёр с подветренной в десяти шагах.
Ели горячее в первый раз за двое суток.
Ели молча и доели всё, и после еды трое возчиков сразу легли, а прочие сидели у огня и не расходились до полуночи.
Я не ел и в тот вечер.
Ел я на третий день, в полдень, на ходу, и съел хлеб с салом и съел его весь, и ничего со мною от этого не сделалось.
Гальба поставил три смены вместо двух.
Спросил я, зачем три.
«Люди не спят. Пусть лучше стоят».
Спросил я его и о другом, и спросил впервые за трое суток.
«Сами-то спали?»
«Нет».
«Когда ляжете?»
«На станции».
Ответил он на все три.
Три частных вопроса за десять месяцев я задал ему в конце лета и получил три полных ответа, и больше не спрашивал. Нынче их стало шесть. Он не заметил, что они шестые, и заметить это мог только тот, кто считает.
На другой день гребень ушёл за спину.
Дорога начала сваливаться к полудню, пошла под уклон, и с первого же поворота стало видно другое: впереди открылась низина, широкая и в лесу, и за нею вдалеке поднимался следующий гребень, и на том гребне лежала полоса дыма, и дым был печной, из деревни, какой мы ещё не видели. Мы шли к ней третий час, и она всё не приближалась, как оно и бывает на открытом.
Оглянулся я на последнем повороте, откуда ещё было видно.
Ничего видно не было. Гребень за нами лежал белый и ровный, и разобрать на нём хоть что-нибудь с восемнадцати вёрст нельзя, даже если знать, куда смотреть.
Эмилия подошла ко мне на этом повороте.
Шла она у головной подводы, как шла все два дня, и, когда я придержал лошадь, она отстала на четыре шага и оказалась рядом. Отстала она нарочно.
«Мы вышли до огня».
«Вышли».
«Отчего».
Она задала один вопрос, и вопрос был одним словом, и стоял он верно.
Восемнадцать человек знали то же самое, что знала она, и не спросил ни один. Спросить это значит взять на себя ответ, а ответ на такой вопрос после надо куда-то деть. Возчики деть его не могли и не спросили. Нумерий не спросил. Гальба не спросил трое суток назад, когда спросить было и время, и место.
Ей двадцать два года.
Она из основного слоя, и до Равенны она никуда не ездила.
Ответил я ей правду и ответил в четыре фразы.
«Деревня сорок четыре года брала проезжих. Тех, кого не хватятся. Узнал я об этом на пятнадцатый день, и рассказала мне старуха, сама, без спроса. Деревню сжёг я, и Гальба с тремя делал по моему распоряжению».
Она не перебила и не переменилась в лице.
Дослушала до конца и не сказала ничего, и я прибавил ещё одно, ибо знать ей это полагалось, раз уж она спросила.
«Детей мне предлагали взять. Девятнадцать. Я не взял, и мест на подводах было довольно».
Одного я ей не сказал.
Не сказал я ей, что ночью выходил в улицу и что одного из этих девятнадцати вынес оттуда сам.
Сказанное это легло бы поперёк всего прочего и стало бы тою самою мелочью, какую человек после защищает, как защищают имущество, и защищал бы её не я, а она, и защищала бы за меня. Легче мне от этого сделалось бы в той же мере, в какой ей сделалось бы неверно.
Оттого и не сказал.
Стояли мы так с полминуты.
Она смотрела не на меня, а вперёд, на дорогу, и держала левую руку на поводе, и рука лежала ровно. Я ждал. Ждал я одного из трёх: что она спросит второе, что она отвернётся и уйдёт или что она заплачет, и последнее было вернее всего по её годам и по тому, какие вторые сутки у неё за спиной.
Не случилось ни одного из трёх.
Она сделала четвёртое, и четвёртого я не предвидел.
«Пеший приходил», сказала Эмилия. «На одиннадцатый день».
«Приходил».
«Ушёл утром».
Ответил я и на это, и ответил так же полно.
Пеший ушёл живым единственно потому, что во дворе стоял казённый обоз в восемнадцать человек с гвардейцами. Правило у них было своё и держалось оно сорок лет: брать того, кого не хватятся, а того, при ком стоит казна, не трогать ни в каком случае, ибо казну ищут. Звали пешего Талл, он молотильщик, сорока с небольшим, ходит без двора, и в тот вечер староста выспрашивал его час с четвертью и выспросил всё, что нужно: что идёт один, что свернул на кружную сам, что в городе его не ждут и что родни у него нет.
Сказал я ей это в шесть или семь фраз и не смягчил ни одной.
Она выслушала и это.
«Я его выпускала», сказала Эмилия.
Потом она подтянула повод, прибавила шагу и вернулась к головной подводе, и стала на своё место, и до вечера больше ко мне не подходила.
Разбирал я это до самого ночлега и разобрал до конца.
Она не возразила мне ни разу. Она не сказала, что я лгу, не сказала, что я ошибся, и не спорила ни с одним из моих слов, и спорить ей было нечем, потому что всё сказанное ею было верно и проверено ею самой. Пеший приходил. Пеший ушёл утром. Выпускала его она, своими руками, у тех самых ворот, и помнит она это лучше всего прочего, потому что делала сама.
Довод её не отменяет ни одного моего слова.
Довод её кладётся рядом и остаётся последним, а последнее и стоит.
Приём этот я знаю с обеих сторон.
Сорок пять лет я кормился тем, что давал человеку одну проверенную мелочь и оставлял её ему, и мелочь эта после сама съедала всё, что говорили против. Мелочь должна быть непременно своя: чужую отбирают, а свою человек защищает, как защищают имущество. Лучшая из таких мелочей та, которую человек добыл руками. Она не спорит с большим и не пытается. Она просто лежит поперёк, и большое через неё не проходит.
Я делал это людям сотни раз и ни разу не видел со стороны.
Она сделала это сама и без всякой помощи, и сделала за полминуты, и сделала себе.
Тут мне следует записать одну вещь, и записать её надо, покуда я не начал себя щадить.
Я мог закрыть и это. Мне довольно было сказать ей, что Талла выспрашивали час с четвертью и что староста начал дорогой и кончил дорогой.
Человек, которого спрашивают таким порядком, уходит живым один раз из десяти, и вышел этот раз единственно оттого, что во дворе у них стояли восемнадцать человек с тремя гвардейцами.
Сказать это заняло бы у меня полминуты, и после сказанного её мелочь перестала бы работать.
Я этого не сказал.
Отчего не сказал, я разбирал два часа и вывел три довода.
Первый: не моё дело чинить чужую голову. Второй: человек, которому закрыли последнюю дверь, ищет новую, и новая может выйти хуже. Третий, самый гладкий: пусть лучше она служит при мне, веря во что-нибудь, чем не служит вовсе.
Все три хороши, и все три ложные, и я это знаю.
Настоящей причины я не назвал ни себе, ни тут.
На третий день мы вышли на развилку.
Развилка лежит в низине, там, где кружная выходит на верхний тракт, и узнаётся она сразу: с неё начинается колея в четыре следа вместо двух.
На тракте было наезжено.
За полдня нам встретились два обоза и один верховой, и с обоими обозами мы разъехались с руганью и с оглоблями, и первый раз за двадцать три дня я слышал в своём обозе крик.
Кричали возчики, и кричали они долго и с удовольствием.
К вечеру они пели.
На развилке я посчитал дни, и посчитал их в первый раз за неделю.
До Равенны отсюда десять дней по тракту, и, если ничего не станет, дома я буду в последних числах месяца. Срок отец назвал мне сам, ещё в начале лета: «В начале зимы спрошу про книгу». Зима началась.
Считать тут было нечего, и я всё-таки посчитал.
Станция стоит на самом тракте, в трёх верстах за развилкой.
Обыкновенная станция верхнего тракта: изба в две связи, двор на восемнадцать лошадей, навес, колодец с воротом и сарай под кладь. Содержатель вышел к нам сам и вышел быстро, потому что зимой на верхнем тракте обозы идут редко и всякий обоз ему в радость. Он пересчитал нас, пересчитал лошадей, назвал цену за постой и за овёс, и цена за овёс была втрое против уездной, как и говорил старший возчик.
Нумерий пошёл с ним в избу с дорожным листом.
Я пошёл следом, потому что у меня к нему было дело.
Тетрадь лежала у него на столе раскрытая, точь-в-точь такая, какие я видел по всей державе.
Разграфлена от руки, четыре графы, чернила разведённые. Пишет он в неё всё, что проходит мимо, и пишет с чужих слов, ибо своими глазами он видит одних постояльцев, а прошедших мимо не видит вовсе. Графу за нынешнее число он начал с нас и вывел первую строку при мне, медленно, с нажимом на всяком слове, и писал он «обоз домового стола, шесть подвод, людей восемнадцать» и переспросил у Нумерия число людей дважды.
Дождался я, пока он допишет, и передал ему то, что мне поручили.
«Вам передать велели. Пеший прошёл. Талл, молотильщик. Ночевал в Опоках, ушёл восьмого, шёл в уездный город наниматься».
Он обрадовался.
Обрадовался он тому, что вести не пришлось добывать. Спрос с него идёт за пустую графу: она означает работу, которой он не сделал, а тут ему принесли строку даром и в готовом виде. Он взял перо, обмакнул и стал писать, и писал он, беззвучно повторяя губами.
«Как, говорите, звали?»
«Талл. Молотильщик».
«И зачем шёл?»
«В уездный город наниматься».
Слово «наниматься» он записал и остался им доволен.
Со словом этим строка объясняет себя сама, и содержатель, дописав её, не станет думать о ней ни минуты. Поправку эту десять дней назад сделал мне человек, который не умел писать, и я повторил её слово в слово.
Он дописал, присыпал песком и сдул.
Графа закрылась.
Пока он писал, на дворе рассказывали.
Изба в две связи, стены в бревно, и через стену слышно всё, что говорят у навеса. Мои возчики распрягали и говорили с его людьми, и его люди спрашивали, откуда идём, и мои отвечали, что с кружной, и что на кружной стояли двенадцать дней в распутицу, и что на обратном пути горела деревня.
Спросили, велика ли была.
«Сорок дворов. Тёсом крыты».
Содержатель писал и слышал то же, что слышал я.
Пера он не поднял и головы не повернул, и по лицу его ничего не прошло. Двадцать лет, должно быть, слушает он, что говорят у него на дворе, и знает цену всякому дорожному разговору.
В тетрадь свою он этого не записал.
Записывают в неё то, что прошло мимо станции, а не то, что рассказали на дворе.
«А с кружной ещё пойдут до весны?»
«Не пойдут».
«Оно и верно. Развезёт».
Он спросил это из вежливости и ответ мой принял не думая, и был мой ответ первой неправдой, какую я сказал за три дня, и одновременно чистой правдой, и разобрать это он не мог никак.
Пока он присыпал песком, я перелистнул у него две страницы назад и перелистнул левой.
Правая у меня к тому дню не гнулась в двух пальцах.
Содрал я её о кольцо ледниковой крышки на пятнадцатый день, а после нёс ею то, что нёс, и рана на морозе не пошла, а стянулась коркой и стягивала кожу всякий раз, как я сжимал. Содержатель на руку посмотрел и не спросил, да и о чём спрашивать, когда у проезжих зимою руки битые у всех.
За нынешний год нашлось ещё четыре такие же строки, и всякая начиналась со слова «пеший», и всякая кончалась тем, куда он шёл и зачем.
Опоки в этой тетради не значатся и никогда не значились.
Значится в ней нынче пятая за год строка, и вписана она с моих слов, и заполненную графу второй раз не читает никто.