Первую смену я поставил в шестом часу, как стемнело.
Ветия на дорогу вверх, к повороту, откуда видно гребень. Прима вниз, за подводы. Феликса при лошадях. Смену через три часа, вторую на рассвете.
Возчикам велел спать на подводах и под подводами, но не на земле.
На земле в такой мороз не спят. Оба раза, когда я это разрешал, наутро поднимали не всех.
Стали мы на ровном, за поворотом, и стали правильно.
Подводы я велел свести в два ряда вдоль дороги, оглоблями в одну сторону, чтобы запрягать не разворачивая. Лошадей поставили между рядами, головами внутрь, и укрыли попонами. Костёр развели с подветренной стороны в десяти шагах от ближней подводы, и ближе нельзя, потому что от искры горит попона и потом лошадь. Дрова у нас свои, везём мы их от Кривой, и на две ночи хватило бы, а на три уже нет.
Попон у нас двадцать две, одной недостаёт.
Недостающую я записал на убыль и в Равенне запишу на убыль тоже.
Считал я в шестом часу и сосчитал дважды.
Девять возчиков. Писарь. Эмилия. Трое моих. Сельвия. Мальчишка. Наследник. Я.
Восемнадцать.
Наследника и Сельвии при обозе не было.
Они стояли наверху, у ворот, где стояли с утра. От нашего костра до ворот верста с небольшим, и за поворотом их не видно, и оттого я и послал Ветия к повороту.
Ветий доложил в седьмом часу.
«Оба на месте. Сидит один, стоит одна».
«Огонь у них есть?»
«Нет».
Во втором часу он доложил второй раз.
«Идут вниз. Оба».
Мальчишка привёл сверху деревенскую лошадь.
Сивая, лет девяти, некованая на задние. Он поставил её с краю, отдельно, и стал обтирать ей морду рукавом.
«Она ничья, господин командир».
«Ничьих лошадей не бывает. Скажи писарю, пусть впишет как приблудную».
«А если хозяин найдётся?»
«Тогда отдадим».
Он подумал и пошёл к писарю.
Его я записываю на всяком въезде третий год, и имя его я говорю вслух чаще, чем своё. Нев, кабальный, приписан ко мне по бумаге, восемьдесят монет, содержание отдельной графой. Держу бумагу я, потому что наследнику держать нельзя.
За лошадь отвечать теперь тоже мне.
Дельно спросил про скотину Прим.
Голов пятьдесят с лишним стояло с ночи на дороге между нами и воротами, и утром нам предстояло идти сквозь них в гору.
«Господин командир. Утром они дорогу перекроют».
«Перекроют».
«Их бы согнать в сторону нынче».
«Не пойдём мы к ним нынче».
«Так утром станем».
«Станем и пройдём. Пойдёшь первым, поведёшь в поводу, они разойдутся. Голодная скотина от человека отходит».
Он подумал и согласился, хоть и погодя: прав был он, а велел иначе я.
Дела у него ко мне после этого не было, и он постоял и отошёл. Я за пятьдесят лет выучил одно: человека, который предложил верно и получил отказ, надо занять работой в ту же четверть часа. Я послал его смотреть увязку на четвёртой подводе, где смотреть было нечего.
Он сходил и доложил, что увязка в порядке.
Оружие я стал чистить в седьмом часу.
В мороз масло на затворе густеет и делается как тесто, и ход становится тяжёлый, и тяжёлого хода в нужную минуту заранее не видно. Делается это так. Разбирают, снимают старое масло насухо ветошью, потом ещё раз ветошью с песком там, где нагар, потом вытирают начисто и смотрят на свет. Нового кладут столько, чтобы блестело и не капало. Капля на морозе собирает иней, и иней на затворе хуже густого масла. Пружины смотрят отдельно и отдельно же протирают. Ножны изнутри прогревают у огня и вытирают, а после сушат на весу.
Кто этого не делает третий день подряд, тот на четвёртый узнаёт про себя новое.
Взял я своё, Ветиево, Феликсово и Примово.
Четыре пояса, четыре ножа, два клинка, три топора обозных и две пары кошек.
Работы тут на час.
Я просидел над нею пять.
Наверх я поднялся в девятом часу, пешком.
Идти версту в гору по мёрзлому в мои годы дело не быстрое, и я считал шаги, как считаю с шестидесяти пяти, и вышло у меня на четверть больше, чем выходило в Кривой. Горло на морозе я обматываю вторым платком, дышать надо носом и не открывать рта на подъёме. Правило это мне сказал гарнизонный лекарь в пятьдесят восьмом году, и с тех пор я его держу и на память не жалуюсь.
Наверху я встал за воротным столбом, слева.
Оттуда видно наследника и не видно меня.
Он сидел на обгорелом столбе у ворот и не шевелился.
Простоял я там два часа с четвертью. За два часа с четвертью он встал один раз, отошёл на шесть шагов, постоял и сел обратно. Сельвия стояла в четырёх шагах от него и не садилась вовсе.
На гребень я не смотрел.
Стоял я лицом к дороге. С дороги приходят, а с гребня нынче не придёт никто.
Тут надо записать одно, чтобы после не выходило, будто я стоял и ничего не видел.
Прошлой ночью наследник ушёл в улицу в четвёртом часу с четвертью и вернулся в пятом. Ушёл он один, шагом, и оставил Эмилию ладонью. Вернулся он с ребёнком на руках и нёс его сперва на левой, а после на двух, и отдал его бабе, что сидела при детях у ворот.
Останавливать особу дома не моё дело, и в наряде этого не стояло.
За ту ночь я отвернулся один раз, и был это тот самый раз.
Отвернулся я не от жалости. Человек, которого видели за таким делом, после помнит того, кто видел, и помнит дольше, чем помнит само дело, и полсотни лет службы научили меня не попадаться в такие свидетели.
Кузница за воротами стоит целая, и стоит она по делу.
Ставят кузницу на отшибе, чтобы искра не достала соломы, и до крайнего двора от неё саженей тридцать чистого. Через тридцать саженей не перелетает ничто. Крыша на ней тёсовая, как и везде, и тёс на ней такой же старый, и всё дело в этих тридцати саженях и больше ни в чём.
Кузнеца с семьёй вывезли за два дня до.
Я их считал на выходе.
Стоял я в то утро у ворот, и мимо меня прошли две подводы. Кузнец, баба, двое сыновей. Четверо. Считаю я всякого, кто проходит мимо меня по дороге, без всякой надобности: полсотни лет только это и делаю.
Отчего их вывезли, я не знаю.
Спрашивать я не стал и в тот раз.
Прежде я наследника читал легко.
В первый год я говорил ему, что он четвёртый день не ест, а видел я это по цвету губ, по тому, как он берёт кружку и сколько её держит. Читается тело. Походка на третьем шаге, плечи в дверях, рука на перилах, дыхание на подъёме, куда он ставит ногу, когда встаёт. Я этому не учился, я на это смотрю пятьдесят лет и без этого не умею.
Нынче я подошёл, посмотрел и не разобрал, спит он или нет.
Раньше разбирал.
Распоряжение я получил трое суток назад, ночью, у саней.
Говорил он семь минут. Я стоял и слушал и не перебивал. Особа дома скажет то, что считает нужным сказать, и чего он не сказал, того всё равно не получишь.
Спросил я два раза.
Когда и сколько.
На оба он ответил точно, и точнее, чем отвечают обыкновенно.
Час назвал с четвертью. Срок назвал трое суток. Сказал, кому из моих что делать, и назвал их по именам, и знал он все три имени, чего от особы дома не бывает. Сказал, что обоз выйдет затемно и что выход объявлен при деревне три дня назад. Сказал, где стать.
Ничего лишнего он не сказал.
Отчего, он не сказал тоже.
Третьего я не спросил.
Распоряжений без названной причины я за пятьдесят лет получил много.
Считать их я перестал давно, и счёт тут не ведётся. От покойного государя они приходили листом через писаря, а лист причины не называет никогда. От нынешнего я их получал четырежды и все четыре через третьих лиц.
От наследника за два года их было три.
Все три пришлись на эту неделю.
Наряд я расписал в ту же ночь.
Ветий и Феликс на закатный конец, Прим и я на восходный. Выход в третьем часу, порознь и шагом. Коней вести в поводу до кузницы и дальше в поводу. Возвращение по одному, разными концами, с промежутком не менее четверти часа. Сбор у головной подводы не позже четверти пятого. Оружия не брать сверх поясного, огня при себе не показывать, между собою не говорить ни слова ни до, ни после. Всякому назвал его место и повторять не стал.
Уложились мы в срок с запасом в шесть минут.
Доложил я «дорога до развилки чистая», и сказанное было верно: дорогу до развилки Ветий смотрел днём.
Люди мои не спрашивали.
Ветию пятьдесят один, он при мне девятнадцатый год. Феликсу тридцать четыре, и он из троих самый тяжёлый на подъём и самый надёжный в стоянии. Приму двадцать восемь. Прим у меня самый молодой и самый разговорчивый, дома он пересказывает всё, что услышит, и я знаю это про него с третьего года и держу его при себе всё равно, потому что руки у него лучшие из троих.
Не спросил никто и потом.
Нынче возчики говорили у костра до полуночи.
Говорили они то же, что говорили утром, и прибавили немного. Один сказал, что видал раз выгоревшую деревню под Кривой и что там тоже всё пошло от одного двора. Другой сказал, что у них в уезде за такое старосту судили. Третий спросил, кому теперь пойдёт ихняя земля.
«Никому. Межи нет».
Ответ был писарев и верный. На том разговор кончился.
Прим сидел с ними и слушал.
Он будет рассказывать это дома до конца своих дней, и я знаю, как он будет рассказывать: он расскажет, что стояли мы за поворотом и что горело крепко. Переменить тут нельзя ничего.
Спрашивать с него после будет некому.
В пятьдесят четвёртом году мне было девятнадцать.
Стоял я тогда на дороге между двумя округами, и нас на той дороге стояло девять человек, и стояли мы одиннадцать дней. Дело у нас было простое. С бумагой пропускать, без бумаги заворачивать назад. Бумаги были двух видов, обе казённые, и различались они печатью, и печать я отличал с двух шагов, потому что за одиннадцать дней насмотрелся. Заворачивали мы в ту сторону, откуда шли.
Что было в той стороне, я не видел.
Меня туда не посылали, и я туда не ходил, и в бумагах, которые я читал, про это не стояло ничего. Стояло в них «следовать к месту», и место было названо, и названия этого я тогда не знал.
Погода в те одиннадцать дней стояла сухая.
Дорога была глинистая и разбитая, и по ней прошло много, и на второй день колея пошла в две колеи, и наши встали у обочины. Кормили нас через день, и через день же меняли, и смена приходила к полудню и запаздывала на час. Ночевали мы вчетвером в шалаше из лапника. У меня в те дни болел зуб, болел он все одиннадцать, и вырвали мне его в округе на четырнадцатый.
Зуб я помню лучше дороги.
Шли они не быстро и не толпою.
Шли семьями, растянувшись, и всякая семья несла своё. Везли на ручных тележках и на волокушах, несли в узлах и в корзинах, вели скотину и вели стариков. Ночевали они у обочины в двух сотнях шагов от нас и разводили огонь, и огня им не запрещали. Дети ходили к нам за водой, потому что колодец был позади нашего поста, и воду мы давали и не считали. Просили нас всякий день, и просили одного: пропустить без бумаги. Мы не пропускали, и на третий день просить перестали и стали спрашивать другое.
Спрашивали, надолго ли.
Мы отвечали, что не знаем, и отвечали правду.
Заворачивали мы человек по сорок в день.
Считал я их не всегда и после третьего дня перестал.
Помню я оттуда одну вещь и один голос.
Вещь была сундучок на ремне, окованный по углам жестью, и жесть была новая и блестела, и хозяйка его несла на боку и придерживала рукой, как придерживают, когда внутри бьётся. Стояла она передо мною полминуты и говорила по-своему, и я не понимал ни слова. Потом сказала по-нашему, и по-нашему она знала мало.
«Там написано. Ты прочти».
Бумаги у неё не было никакой.
Лица её я не помню.
Помню жесть по углам и помню, что она была новая.
Спрашивал у нас один.
Спрашивал он не начальника, а писаря при начальнике, спрашивал тихо, и ему ответили, и ответ он получил полный. Через год его самого спрашивали, и спрашивали три года, и на одном таком спросе я стоял в карауле у двери и слышал через дверь.
Голоса его я не узнал.
Больше я ни у кого ничего не спрашивал.
Наследник спустился к обозу во втором часу.
Пришёл он пешком, Сельвия за ним в четырёх шагах. Я подошёл и спросил единственное, что мне полагалось.
«Выходим на свету?»
«Выходим».
Он лёг у костра, со стороны второй подводы, не раздеваясь и не сняв сапог.
Тулуп я велел Феликсу положить ему под голову. Феликс положил. Наследник не проснулся и не поблагодарил, и первое из двух хорошо.
Эмилия подошла ко мне у лошадей.
За сутки она не сказала никому ни слова и простояла на своём месте всю ночь и весь день. Ей двадцать два, выезд у неё первый дальний, и дальше Равенны она прежде не ездила.
«Отчего вы меня не пустили».
Не вопрос. Она и спрашивает не вопросом, я заметил это ещё в Кривой.
«Я тебе сказал отчего».
«Сказали».
Сказал я ей тогда у ворот четыре слова, и слова были такие: «Кто останется при нём?»
Ответить на них нечего, и она не ответила ни тогда, ни нынче.
Стояла она после этого ещё с минуту.
Я ждал. Человек, который постоял и не ушёл, скажет второе, и второе всегда стоит дороже первого. Второго она не сказала. Она поправила подпругу на ближней лошади, хотя подпруга была в порядке, и пошла к своему месту.
Спросит она не меня.
Спросит она его, спросит на дороге, и ответит он ей сам, и меня при том не будет.
Сельвия пришла в третьем часу.
Подошла она из темноты беззвучно, со стороны, откуда не подходят, и за четыре года я к этому привык. Стала в двух шагах и подождала, пока я подниму голову.
«У меня к вам дело».
«Говорите».
Я отложил пояс и вытер руки.
Отошли мы за вторую подводу: у костра при семи спящих возчиках говорить нельзя ничего. Отошли двенадцать шагов. Ветер стоял нулевой, костёр был за подводой, и от нас до ближнего лежащего было шагов пятнадцать.
Место я выбрал по своему ремеслу.
Слышать нас было некому.
Дело у неё было бумажное.
Нужны ей были три вещи: имена моих троих с чином и годами службы, час выхода обоза по моим часам и число ночёвок от Кривой. Всё это я назвал. Она не записывала и переспросила один раз про Прима, потому что Прим у меня переведён в позапрошлом году, а в выездном листе он стоит по прежнему чину.
«Не рядовой?»
«Старший. С позапрошлого года».
«Поняла».
На этом дело кончилось, и она не ушла.
Стояли мы так, я думаю, с полминуты.
Молча стоящего человека прочесть нельзя, потому что читать не по чему, и я этого не люблю. Она стояла ровно, руки вдоль тела, лицо в темноте. Ей сто девяносто лет. Знаю я это от писаря, а писарь взял из выездного листа.
Потом она спросила.
«Сколько вам было тогда?»
Она не сказала, когда.
Я не спросил, про что.
«Девятнадцать».
Она кивнула.
Кивнула она так, как кивают на число, которое сошлось с тем, что уже записано. Потом повернулась и пошла к костру и по дороге поправила плащ на плече.
Разговаривали мы с нею четыре минуты.
За четыре года это первый раз, когда мы разговаривали одни.
Спали в ту ночь семеро из восемнадцати.
Считал я и это, потому что утром вести обоз, а невыспавшийся возчик роняет ногу под колесо и после едет на подводе, а не идёт при ней. Семеро легли и спали. Четверо лежали и не спали, и это видно по тому, как человек дышит и как он переворачивается. Трое моих стояли по смене.
Мальчишка спал.
Спал он у самого костра, лицом к огню, и спал крепче всех, и за ночь не повернулся ни разу.
Пояс я дочистил и взялся за второй клинок.
Руки к третьему часу стали хуже, чем были в седьмом, и на морозе это со мною третью зиму. Средний палец на левой не разгибается до конца с прошлого года: держать им я держу, а работать не работаю. Зрение вблизи село раньше, и ремешок в пряжку я продеваю не с первого раза. Спина держит стоя и не держит сидя, и оттого всю ночь я просидел на ящике. Второй платок с горла я в ту ночь не снял ни разу.
Ремень я продел с четвёртого раза и продел.
Смотреть тут было некому.
Считал я в ту ночь не людей.
Людей считать не моё дело, их считает писарь, а нынче считали их наверху и без меня. Считал я, сколько раз со мною такое было за пятьдесят лет службы.
Вышло два.
Первый раз шёл шесть лет, и прошёл я его весь, с семнадцати до двадцати трёх.
Второй занял одну ночь.
В обоих я стоял на дороге.
Вторую смену я поставил перед рассветом.
Ветия сменил Феликс, Прима сменил я сам, будить возчиков не стал. Проверил лошадей, обошёл подводы, посмотрел увязку на третьей и подтянул. Костёр велел не гасить до света. Наследник к тому времени встал, сел и сидел.
Наверху за поворотом было тихо.
Огня там не было видно ни одного. Я это отметил и никому не сказал.
Порядок на выход я расписал ещё с вечера.
Первым Прим в поводу, за ним головная, наследник при второй, Эмилия при головной, Ветий замыкающим. До развилки идти шагом. Скотину обходить не сворачивая. У кузницы не останавливаться.
Возчикам я велел не оглядываться.
Велел я это не для порядка. Человек, который оглядывается на подъёме по мёрзлому, ставит ногу мимо и роняет подводу, и я видел это дважды, и оба раза кончилось плохо для лошади.
Стоял я лицом к дороге до самого света.
С дороги приходят.