Северо-восточный тракт устроен для одного дела, и понятно это делается к исходу второго дня.
Всякая дорога, по какой я ездил за два года, кормится сама собою: по ней идут туда и обратно, везут разное, и разное это принадлежит разным людям. Западный тракт возит соль, рыбу, тёс, людей, бумагу, откупщиков и богомольцев. Нижний возит хлеб. Эта дорога возит вниз руду, чугун, уголь и лес, а вверх провиант, железные изделия, соль и людей, и всё это принадлежит одному хозяину.
Хозяин у всего этого один: лагерное управление.
Ни один встречный обоз за восемнадцать дней не оказался частным.
Деревень на тракте нет, и это первое, что я отметил.
Есть посёлки при станциях, и живут они тем же, чем живёт дорога.
Кузница, поварня, две или три избы под постой, сарай под клажу, конюшня на тридцать голов и загон. Ни поля, ни выгона, ни скотины сверх той, что возит.
Хлеб сюда привозят, сено привозят, дрова рубят сами и рубят близко, отчего вокруг всякой станции стоит проплешина версты на полторы, и за проплешиной лес начинается сразу и стоит стеной.
Сидят тут семьями и подолгу.
Содержателя третьей станции я спросил, давно ли он тут.
«Тридцать первый год. До меня отец держал».
«Родом отсюда?»
«Родом с низу. Отца сюда послали, а я уж тут».
Сказал он это ровно, отвечая на вопрос, и ни жалобы, ни похвальбы в этом не было.
Дорога идёт вверх, и подъём этот не виден.
Уклон тут такой, что глазом его не поймать, и понимаешь ты его по лошадям: на одном и том же корму и на одном и том же перегоне они выдыхаются раньше день ото дня. За двенадцать дней мы поднялись, я думаю, версты на полторы вверх, и мороз с каждым днём брал крепче, без рывков, как берёт высота.
На седьмой день перестала мёрзнуть вода в бочонке.
Она перестала мёрзнуть оттого, что замёрзла вся и насквозь, и дальше её кололи и топили.
Считать я начал на третий день.
Начал по привычке, без всякого замысла, и заметил за собою на четвёртый. Мимо нас шли обозы вниз, всякий со своим числом, и число это лежит на дороге даром, и не поднять его я не мог. К вечеру четвёртого дня я уже вёл счёт по трём столбцам и держал его в голове, а на пятый попросил у Нумерия обрезок и стал записывать.
Тетрадь у меня новая.
Прежнюю я дописал до конца в Опоках, и последняя запись в ней про ивовый прут.
Столбцов было три, и всякий брался с дороги.
Первый: обозы вниз, с грузом, по числу подвод и по роду клади. Руда и чугун идут на полозьях низких и широких, уголь в коробах с наращённым бортом, лес в роспусках и идёт медленнее прочего.
Второй: обозы вверх, и тут важен единственно провиант, ибо по провианту считают рты.
Третий: порожняк, идущий вверх, и порожняк показывает, сколько подвод округ держит на ходу.
Считал я десять дней.
Пропустил я, надо думать, четверть: ночью обозы идут тоже, а я сплю, хотя и мало.
Из трёх столбцов годен только второй, да и тот условно.
Дело тут простое и старое, и делал я его в низовьях на солёных садках. Берёшь то, что привозят, делишь на норму и получаешь число ртов, а после сличаешь его с числом, стоящим в списках. Если привезённое кормит меньше, чем числится, то либо кормят ниже нормы, либо в списке стоят те, кого нет, либо и то и другое. Иного тут не бывает.
Число у меня вышло к двенадцатому дню.
Вышло оно скверное.
По моему счёту провианта вверх шло на число ртов втрое меньшее, чем стоит в бумаге.
Втрое. Не на десятую долю, не на треть, а втрое, и число это негодное само по себе, потому что таких расхождений не бывает нигде. Расхождение вдесятеро означает, что считавший ошибся. Расхождение втрое означает то же самое, и я это знаю лучше, чем кто-либо, и разбирал я собственный счёт весь тринадцатый день.
Разобрал и нашёл в нём четыре дыры.
Всякая из четырёх годится, чтобы выкинуть число целиком.
Первая и главная: зима.
Годовой завоз в такие места делают осенью, по сухому, покуда дорога держит, и везут на всю зиму разом, и складывают в амбары.
Зимою идёт то, чего не хватило, и то, что портится.
Выходит, что, считая в январе, я считаю остаток, а не завоз, и остаток этот к целому относится как не знаю сколько к не знаю чему.
Одной этой дыры хватает, чтобы закрыть вопрос целиком.
Дальше можно было бы не разбирать, но оставались ещё три.
Вторая: я не знаю нормы.
Норма хлеба в уезде мне известна, и я работал с нею весь год. Норма в лагерном округе не уездная, и объявлена она нигде не бывает, и пишется она лагерным управлением, и переменить её управление может своим распоряжением. Делю я, стало быть, на число, которого не знаю, и всякий мой ответ получается частным от неизвестного делителя.
Третья: округ, может статься, кормится частью сам.
Лесозаготовки, огороды при посёлках, рыба, охота. Много такого не наберётся в северных отрогах, а сколько-нибудь наберётся, и я не знаю сколько.
Четвёртая: дорога, может статься, не одна.
Число я вычеркнул и обрезок сжёг.
Сжёг его на станционной поварне, при свече, и никто на это не посмотрел, потому что жгут обрезки все. Работу свою я после этого счёл негодной и на другой день начал её заново, и вёл её до самого конца теми же тремя столбцами.
Тут надо объяснить, отчего человек продолжает считать негодное.
Негодное число имеет дно, и дно у него годное.
Из всего, что я насчитал, верно одно: столько-то подвод с провиантом прошло вверх при мне за десять дней, и меньше этого не прошло. Сколько прошло сверх, я не знаю, а меньше не было. Нижний край у меня есть. Ответа он не доказывает. Доказывает он вопрос, и вопрос этот стоит первым.
Вопрос такой: какова норма.
Кто приехал с поверкой и спросил первым делом норму, тот спросил единственное, чего нельзя обойти: от нормы считают и выработку, и паёк, и недоимку, и всё прочее в семи пунктах моего наряда. Спрошу я её на второй час по приезде, и от того, сколько секунд будут искать ответ, я узнаю больше, чем от самого ответа.
Наледь мы встретили на девятый день.
Про наледь мне говорил Гальба ещё в Равенне, со слуха, а увидел я её впервые.
Выглядит она обманчиво хорошо: дорога впереди делается ровной, светлой и гладкой, как вымощенная, и в первую минуту кажется, что тут идти легче.
Родник под дорогой не замерзает. Вода выходит наверх, растекается по мёрзлому и встаёт слоем, назавтра выходит новая и встаёт поверх, и так набирается за месяц толщина в локоть и больше.
Под верхней коркой стоит вода, и корка держит человека и не держит лошадь.
Длиной та наледь была шагов четыреста.
Обойти её было нельзя: слева откос, справа лес такой, что в нём не пройдёт и верховой.
Работали мы на ней полтора дня.
Гальба разобрал её сам. Четверти часа ему хватило.
«Топоры вперёд. Бить, покуда не зазвенит глухо».
«Лапник?»
«В три слоя. Поверх горбыль, что со станции».
«Лошадей?»
«По одной. В поводу. Кто поведёт, тот и растирать будет».
Впереди шли двое с топорами и били корку, проверяя, где под нею пусто.
По битому клали лапник в три слоя и поверх лапника горбыль, взятый на станции, и горбыль этот везли с собою два перегона нарочно.
Лошадей проводили по одной, в поводу и шагом, и двое шли по бокам у самой морды. Сани перетаскивали порожними, а кладь переносили на руках.
Одна лошадь всё-таки провалилась, передними, но неглубоко.
Вытащили её за минуту, и следующие полчаса Ветий и Прим растирали ей ноги жгутами из сена досуха, и после этого она пошла.
Тут я и посмотрел, как работает человек, которого держат за то, что он умеет.
Гальбе семьдесят лет. Полтора дня, с утра до темноты, он простоял на льду и распоряжений отдал, я думаю, сорок, и всякое было коротким и всякое по делу. Он не взял топора и не тащил саней: он стоял в одном месте, откуда видно всю наледь, и переставлял людей. К концу второго дня он говорил тише обыкновенного, и об этом я говорить не стал.
Потеряли мы на наледи два дня.
Ровно те два дня, которые он назвал мне в Равенне, ещё не видя дороги.
Обоз с углём мы встретили на одиннадцатый день, на станции.
Десять подвод, шестеро при них, кони мохнатые и мелкие, не наши. Стояли они на кормёжке и должны были идти дальше на ночь, потому что порожняка ждать некогда. Старший у них был мужик лет пятидесяти, руки чёрные до костяшек и не отмываются, и сидел он в поварне на своём месте у дверей, как сидят люди, приезжающие сюда двадцатый год подряд.
Разговорился я с ним не сразу и разговорил его дорогой.
Дорогу тут любят все, и всякий про неё говорит.
Рассказал он мне за полчаса больше, чем я вычитал бы из бумаги за неделю.
Ходит он снизу вверх порожняком и сверху вниз с углём, и оборот берёт восемнадцать дней зимою и двадцать шесть в распутицу.
«А до Равенны сколько?»
«До Равенны я не вожу. Я до третьей станции сверху. Там перецепляют, и дальше идут не наши».
Дорога разрезана на плечи, и целиком её не ездит никто.
Возчик знает своё плечо, знает станции на нём, знает наледь и знает, где берут дорого за овёс. Что делается на четвёртом плече от него, он не знает и знать ему незачем. Целую дорогу от выгрузки до Равенны держит в голове один писарь в лагерном управлении, и держит он её в виде столбца.
«Платят с чего, с оборота?»
«С оборота».
«Стало быть, зима вас и кормит».
«Зима и кормит. Летом три оборота, зимою пять».
Кони у него свои, и это оказалось главным.
«С казёнными платят вдвое меньше».
«Отчего вдвое?»
«Казённую загнал, с тебя спросят и вычтут. Свою загнал, сам себе и виноват. Вот они и платят вдвое, чтобы мы своих жалели».
Овёс на станциях дорогой, и уходит на него третья часть заработка.
Старшего сына взял в дело с четырнадцати. Младшего не возьмёт.
«Отчего не возьмёте?»
«Руки. У него руки к пятнадцати не стали. На возу надо перецеплять в мороз, а он не перецепит».
Спросил я про округ.
Ответил он охотно и коротко.
«Я туда не езжу. Я до выгрузки».
Спросил я, что такое выгрузка.
«Двор. За воротами округа, версты за полторы. Там стоят подводы гружёные, ихние. Мы подъезжаем, перецепляем и идём назад. Своё оставляем порожнее, чтобы им было на чём вывезти к другому разу».
«И всё?»
«И всё. Там писарь, у него ведомость, он считает короба и ставит крест».
«За ворота вы не заезжали ни разу?»
Он подумал честно, вспоминая, и увиливать не пытался.
«Нет».
«За двадцать лет?»
«За двадцать два». Он поправил себя и этим же кончил. «А чего там смотреть».
Сказал он это без всякой задней мысли и без страха.
Он не скрывал, не боялся и не уходил от разговора. Он двадцать два года ездит к воротам лагерного округа, сдаёт порожнее, забирает гружёное и поворачивает назад, и за двадцать два года ни один человек не дал ему повода проехать эти полторы версты, и сам он повода не нашёл. Никто не запрещал ему и никто ему не грозил. Просто за выгрузкой нет ничего, что ему нужно.
Черта эта провелась сама, оттого что смотреть стоит времени, а не смотреть не стоит ничего.
Устройство это я знаю наизусть.
Так работала станционная тетрадь на кружной дороге, и так работает всякая заполненная графа в этой державе. Заполненную графу второй раз не читает никто, ибо читать её значит проверять чужого человека. У выгрузки то же устройство, только графу заменяет двор с воротами: писарь поставил крест, короба сошлись, и дальше не смотрит никто, потому что смотреть некому и незачем.
Сорок тысяч вольных живут вокруг округа.
Из сорока тысяч в округ ходят те, кто в нём служит, и больше не ходит никто.
Единственный человек на этой дороге, которому положено проехать за выгрузку, едет сейчас вверх с двумя подводами бумаги, и человек этот я.
Положено мне это по наряду в семи пунктах, а наряд лежит в кожаном чехле у Нумерия, во втором отделении короба.
Двадцать два года никому не было нужно.
Нынче стало нужно, и нужно это стало не мне.
Про своих писать за эти восемнадцать дней почти нечего, и это верный признак того, что дорога шла хорошо.
Сельвия сидела на второй подводе и работала. Работу свою она везла с собою: три тетради, которые ей надо свести, лежали у неё в кожаной суме, и суму она не выпускала из рук ни на одной станции. Нумерий раскладывал бланки по видам и прошивал пустые тетради заранее, чтобы в округе не тратить на это часов.
На четырнадцатый день Сельвия подошла ко мне с одним распоряжением по бумаге.
«Шестой и седьмой пойдут отдельной тетрадью».
«Отчего отдельной?»
«По ним откажут. Отказ пишут отдельно».
Ответить на это было нечего, и я сказал «хорошо».
Наряд она прочла весь: бумагу по поездке ведёт она. Что стоит в шестом и седьмом пунктах и чем они отличаются от первых пяти, она разобрала, надо думать, за то же время, что и я. Сказала она мне, что отказ будет и что отказ, как всякую вещь, надо заранее куда-то положить.
Про то, кто и отчего откажет, она не сказала ни слова.
Эмилия шла у головной подводы и на станциях обходила двор прежде, чем распрягали.
Никто ей этого не напоминал, и делала она это на всякой станции.
Со мною она не говорила.
Перемену в ней я заметил на шестой день. Дела её тут были ни при чём.
Прежде она говорила малое несказанное. В Опоках на первый же вечер она сказала, что двое наших спят слишком близко к выходу, и её послушали, и переставили. Спрашивать её никто не спрашивал: говорила она такое сама, коротко и всякий раз по делу.
За восемнадцать дней она не сказала такого ни разу.
Счёл я это и записал себе.
Работу свою она делает всю и без огрехов. Двор обходит прежде, чем распрягут. Стоит, где положено. Сменяется вовремя. Убавилось единственно то, чего с неё никто не требовал и потребовать нельзя.
Другого она не сделала ничего.
Полагаю, что так оно и будет до весны.
Мальчишка вёл сивую и всю дорогу ею занимался.
Чулок на холке он перешил на четвёртый день, потому что первый сшил криво и тот сбился. Овёс ей выпрашивал у возчиков и выпросил дважды. На восьмой день он выменял у станционного конюха скребницу.
«Что отдал?»
«Пряжку. Она у меня третий год лежала без дела».
Правило у него на этот счёт своё и давнее: рабочую вещь не продают и без дела не держат.
Про перстень я не спросил тоже.
Ни разу за восемнадцать дней я не посмотрел, где у него руки, и не проверил взглядом, на месте ли то, чего я не должен знать, и стоило мне это, надо думать, больше, чем весь остальной путь.
На десятой станции я пересчитал лошадей под навесом.
Считаю я их всюду, такая у меня привычка. Под навесом стояло двадцать девять голов, а в постойной книге содержателя за ту ночь стояло двадцать восемь, и разницу эту я заметил, потому что не заметить не мог.
Спросил у содержателя, и он ответил сразу.
«Проезжий стал на два часа, покормил и ушёл ночью. Постою не брал, овса взял. В книгу таких не пишем».
Ответ был полный и верный.
Постойная книга пишет ночевавших и не пишет кормивших. Ведёт её так всякий содержатель по всей державе, и знаю я это с прошлого года. Проезжий, кормивший лошадь два часа и ушедший в ночь, не оставляет по себе ни строки ни в одной бумаге империи.
Отметил я это и пошёл спать.
Больше я к этому не возвращался.
Про себя скажу коротко, потому что тут всё сошлось с чужим счётом до часа.
Лекарка сказала мне, что верхом в мороз без движения я продержусь часа три и после начну ошибаться рукой. На четвёртый день пути я взялся подтянуть подпругу и не смог с первого раза свести пряжку, и было это через три часа с четвертью после того, как мы вышли со станции. Ошиблась она на пятнадцать минут и ошиблась в мою пользу. С того дня я слезал и шёл пешком всякие два часа, и шёл по четверти часа, и делал это молча, и Гальба ни разу не придержал обоза и ни разу не спросил.
На девятый день оно пришло второй раз, уже не по её счёту.
Стояли мы на станции, в тепле, я ел второй час назад и до того спал четыре. Взял я кружку с кипятком, и кружка пошла у меня в руке, и я поставил её обратно, и переждал, и взял левой. Длилось это минуты три. Нумерий сидел напротив и не поднял головы, и, надо думать, не увидел.
Проверил я это по её списку в тот же вечер.
Список её объясняет и это, без остатка: мяса на мне нет, кость растёт, и у человека в таком положении руки идут в любой час, а не только на голодный. Двух суток без свежего довольно. Свежего я не ел с Равенны, и лук тут ни при чём, ибо лук берут от зубов, а не от рук.
Сошлось.
Отметил я, что сошлось, и после этого спал в ту ночь лучше, чем спал все девять.
Лук выдавали с первого дня.
Ели его все без охоты, и на шестой день двое возчиков стали его выпрашивать сверх, потому что с луком идёт солонина.
Спал я по четыре часа.
На восемнадцатый день мы встали на последней станции перед округом.
От неё до ворот управления один перегон, то есть полдня хода. Станция большая, на шестьдесят голов, с двумя постойными избами, и стояло на ней в ту ночь три обоза, считая наш. За стеной всю ночь возились и разговаривали, и слов было не разобрать.
Вышел я перед сном на двор.
Мороз стоял такой же, как все эти дни, небо было чистое, и в чистом небе над северным краем леса лежала полоса, какой я прежде не видел: ни заря, ни облако, ровная муть, вытянутая вдоль горизонта и чуть светлее ночного.
Стоял и смотрел я на неё, я думаю, минуты три.
Потом я сообразил, что это дым, и что до него полдня хода, и что он стоит там всегда.