Похороны Саманты прошли для Изабеллы словно в глубоком, вязком тумане. Тяжелый, глухой звук сырой земли, с гулким падением ударявшейся о крышку полированного гроба, навсегда отпечатался в её памяти как финальная, беспощадная точка в их искренней, светлой дружбе.
Несколько последующих дней Изабелла провела запершись в своей комнате. Комната была залита мягким светом светодиодных лент в розовых тонах, но теперь этот уютный свет казался ей ядовитым, чужим и удушающим. Она молча оплакивала ту, чей звонкий смех еще недавно наполнял её жизнь живыми красками и смыслом.
Но реальная жизнь — безжалостная, инертная и равнодушная к чужому горю — продолжала идти своим чередом. Изабелла прекрасно понимала: если она остановится прямо сейчас, если позволить себе окончательно сломаться, то та самая липкая тьма, которая безжалостно поглотила Саманту, неизбежно доберется и до неё самой.
На третий день после похорон она заставила себя вернуться к работе в издательство. Строгая деловая форма, аккуратно собранные в тугой узел белоснежные волосы и холодная, непроницаемая маска профессионализма на бледном лице — никто из сотрудников в офисе даже не догадался бы, что еще вчера эта девятнадцатилетняя девушка едва могла дышать от рвущей грудь боли.
Она сухо, лишь кивком головы поздоровалась с главным редактором и художником-иллюстратором, молча прошла за свой рабочий стол в отдельном кабинете и сразу же уткнулась в распечатанные документы и правки.
Тишину кабинета прервал осторожный, нерешительный стук в дверь. Молодая художница, робко заглянув внутрь через щель, прошептала:
— Госпожа Изабелла, к вам посетитель. Говорит, что у него заранее назначена с вами личная встреча.
Изабелла, даже не поднимая взгляда от исписанных листов рукописи, холодно бросила:
— Пусть входит.
Дверь тихо отворилась и бесшумно закрылась. В кабинет вошел молодой человек, чья внешность на первый взгляд казалась настолько безупречной и выверенной, что от неё веяло чем-то искусственным, почти кукольным. Утонченный британский стиль в одежде, безукоризненно подогнанный по фигуре темно-синий пистяк из дорогой шерсти и элегантные очки с тонкой золотистой цепочкой, мягко поблескивающей в свете офисных ламп.
— Меня зовут Со Иль Хван. Очень рад нашей личной встрече, госпожа Вон Фольцменгер, — бархатным голосом произнес он, и в этом звуке, как и в его взгляде, чувствовалась неестественная, приторная мягкость.
Изабелла медленно подняла взгляд. Она пристально, сантиметр за сантиметром изучала его лицо, и вдруг в самой глубине её души что-то тревожно дрогнуло — смутное, дикое чувство смертельной опасности, какое испытывает человек при виде опасного хищника, притворяющегося ласковым домашним питомцем.
— Мы случаем с вами нигде не знакомы? — спросила она, слегка приподняв бровь и вглядываясь в его черты.
— Нет, что вы, абсолютно нет, — Со Иль Хван мягко, вежливо улыбнулся, но эта улыбка не затронула его глаз. — Я пришел к вам с чрезвычайно выгодным предложением. Я хочу официально предложить вам сделать полный авторский ремейк на вашу новеллу «Зеркало параллельного мира». Обещаю, вы не разочаруетесь в результате. Это будет настоящий шедевр, достойный вашего великого имени.
В кабинете мгновенно стало душно. Изабелла почувствовала, как внутри неё закипает ледяная ярость, сдерживаемая только годами боксерской дисциплины. Она сжала деревянный край стола до побелевших костяшек.
— Это мои дети, — голос Изабеллы прозвучал пугающе тихо, но в нем прорезался острый металлический звон.
Иль Хван изящно склонил голову набок, с легким наигранным удивлением делая вид, что не совладал с её словами:
— Прошу прощения, госпожа?
— Это мои дети, — повторила она, уже громче и четче, глядя ему прямо в глаза. — Мое творение. Каждый персонаж, каждый их вздох, каждая капля пролитой ими крови и каждое написанное слово. Я не собираюсь передавать права и контроль над ними во власть человеку, который даже не понимает всей глубины их боли. Я не продам свою работу и никогда не дам никому её переделывать.
Со Иль Хван замер на секунду. В его глубоких зеленых глазах на долю мгновения вспыхнуло нечто абсолютно безумное, темное и хаотичное, но он тут же виртуозно взял себя в руки. Он рассмеялся — коротко, сухо и невероятно хитро, слегка прищурив глаза.
— Ха-ха… Что ж, очень жаль, госпожа Изабелла. Всего вам хорошего.
Он плавно развернулся на каблуках и вышел из кабинета так же быстро и бесшумно, как и появился, оставив после себя едва уловимый, странный запах озона и жженого металла, словно в комнате только что ударила молния.
Изабелла осталась сидеть абсолютно неподвижно.
«Так быстро ушел… До странности легко сдался…» — пронеслось у неё в голове.
Она всем своим телом ощущала, что этот визит был вовсе не бизнес-предложением, а прямым предупреждением. Со Иль Хван не просил у неё разрешения — он лишь обозначал границы и давал сигнал к началу финала. И теперь, когда за ним закрылась дверь, она осознала ужасную истину: он вовсе не собирался уходить из её жизни. Он собирался сделать её собственную жизнь своей новой кровавой сценой.
Изабелла даже не успела перевести дыхание и сделать полноценный вдох, как дверь, едва затворившаяся за Со Иль Хваном, снова с шумом распахнулась.
Он вернулся с той же самой приклеенной, вежливой улыбкой, но теперь в его осанке и движениях не осталось и следа того светского, аристократического лоска, который он демонстрировал секунду назад.
— Ах да, госпожа Изабелла, я совсем кое-что забыл, — легко произнес он, сделав стремительный шаг в сторону её рабочего стола.
Это движение было настолько нечеловечески быстрым, что Изабелла, несмотря на свои прекрасные боксерские рефлексы и привычку мгновенно реагировать на выпады противника, едва успела моргнуть.
В его бледной руке, словно материализовавшись из самого воздуха, возник тяжелый черный матовый пистолет. Прохладное дуло оружия с глухим стуком уперлось точно в лоб Изабеллы — прямо между её пронзительных, алых, как свежая кровь, глаз.
В кабинете воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Молодая художница в соседнем помещении, похоже, даже не заметила происходящего, полностью погруженная в работу с графическим планшетом, — время вокруг них двоих словно застыло, превратившись в густой, вязкий кисель.
— Вот вам мой маленький подарок, — прошептал Иль Хван.
Его голос теперь звучал совершенно иначе: в нем не было и капли человеческого тепла — только холодный, звенящий фанатизм безумного творца, нашедшего свою идеальную, последнюю музу для грандиозного финала.
Изабелла не вздрогнула. Она смотрела прямо в темное отверстие ствола, отчетливо ощущая холодный, неживой металл на своей коже, и её сердце, вопреки нарастающему внутреннему ужасу, билось удивительно ровно. Она видела в фокусе, как от азарта расширились зрачки Со Иль Хвана. Он ждал от неё истерики, ждал диких криков, ждал отчаянных слез и мольбы о пощаде.
— Ты правда думаешь, что если убьешь автора, то история на этом закончится? — голос Изабеллы оставался пугающе спокойным, хотя глубоко внутри всё сжималось от глухой ярости и бессилия. — Убив меня здесь, в реальности, ты просто навсегда сотрешь последнюю связь с разумом, которая удерживает твоих «кукол» от полного и окончательного безумия.
Иль Хван чуть наклонил голову набок, и тонкая золотистая цепочка на его очках качнулась, поймав холодный блик от потолочной лампы.
— Ты ничего не понимаешь, Изабелла, — промурлыкал он, с садистским наслаждением вдавливая дуло пистолета ей в лоб еще сильнее. — Смерть в этой скучной реальности — это лишь начало настоящей, великой истории. Ты так оберегала своих персонажей, так дрожала над их судьбами в своих черновиках… Что ж, пришло время тебе на своей шкуре узнать, каково это — быть самой беспомощной и уязвимой фигурой на моей доске.
Он с четким, сухим звуком взвел курок. Щелчок металла отозвался в тишине закрытого кабинета, словно тихий предвестник катастрофы.
— Молись, чтобы в следующем акте я был хоть немного милосерден к твоему персонажу, — он оскалился в безумной улыбке, и Изабелла увидела в отражении его линз свое собственное бледное лицо, искаженное глубокой тенью смерти.
Пистолет в руках Со Иль Хвана казался естественным продолжением его собственной руки — такой же холодной, жесткой и полностью безжизненной. Изабелла, всегда привыкшая единолично контролировать каждый сюжетный поворот, каждую деталь и каждый штрих своих историй, вдруг с ужасающей отчетливостью осознала: здесь, в реальном мире, сценарий окончательно вырвался из-под её контроля.
Её отчаянные попытки сохранить холодное, авторское спокойствие разбивались о животный, первобытный страх перед неизбежным концом.
Её тонкие, тренированные пальцы, сжимавшие полированный край столешницы, начали мелко и предательски подрагивать. Белоснежные пряди волос упали на лицо, частично скрывая алые глаза, которые вопреки её воле быстро заволокла пелена непрошеных слез. Вся гордость и всемогущество автора, привыкшего повелевать судьбами выдуманных героев, сейчас казались чем-то бесконечно смешным, наивным и далеким.
— Не… не нужно… — её голос окончательно сорвался на хриплый, тихий шепот, полный той самой отчаянной мольбы, которую она никогда в жизни не позволила бы себе произнести или написать в своих текстах.
Иль Хван наблюдал за этим преображением с нескрываемым, извращенным наслаждением, смакуя каждую секунду её окончательной сломленности. Палец на спусковом крючке медленно и тягуче начал свое движение, словно он взводил пружину в старинном смертельном механизме. В его зеленых глазах не прослеживалось ни капли жалости — только леденящий восторг перед тем, как «идеальное произведение» перестает существовать в этом мире.
БАХ.
Оглушительный, сухой грохот выстрела разорвал замкнутое пространство кабинета, на мгновение полностью перекрыв даже оглушительный стук её собственного сердца. Время словно окончательно остановилось.
Тело девятнадцатилетней Изабеллы мгновенно обмякло, теряя последние остатки жизни и сил. Её голова тяжело упала на полированную поверхность стола — прямо на распечатанные рукописи незаконченного третьего тома.
Алая, как её собственные глаза, горячая кровь начала медленно растекаться по гладкой поверхности, впитываясь в белые листы бумаги, пропитывая насквозь те самые слова и сюжеты, которые она так отчаянно пыталась защитить.
Со Иль Хван неспешно и плавно опустил пистолет. Его бледное лицо оставалось абсолютно спокойным, умиротворенным и даже слегка скучающим.
Он аккуратным жестом поправил очки на переносице, поправив золотую цепочку, и бросил последний, равнодушный взгляд на то, что осталось от юного автора, создавшего «Зеркало параллельного мира».
В кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина. И лишь редкие капли алой крови, мерно стекая с края деревянного стола, ударялись о линолеум с отчетливым, тихим звуком, отсчитывающим начало совсем другой истории.