Глава 5: Предыстория. Часть 5

После смерти Алиры тьма в душе Ривена разрасталась стремительно. Он искусно утаивал её от чужих глаз, но там, в глубине, он превращался в нечто куда более пугающее, чем кто-либо мог вообразить.

Со стороны он казался лишь сломленным мальчишкой, который после гибели матери напрочь забыл, как говорить... Тихим ребёнком, выжженным изнутри горем и оставленным на произвол судьбы в мире, окончательно утратившем для него всякий смысл.

Однако сумей хоть кто-то в ту пору заглянуть в его мысли, сразу бы стало ясно: Ривен вовсе не скорбел. В нём не осталось ни единой капли печали — лишь глухая, непрестанно крепнущая ярость.

Он злился на мир, жестоко отнявший последнюю дорогую ему нить...

Злился на Минерву, Богиню Луны, так и оставшуюся глухой к бесчисленным молитвам, что шептала в ночи его мать.

Но пуще всего он злился на тех, кто годами измывался над ним и его семьей. И теперь, когда Алиры не стало, он наконец-то принял решение дать этой злобе выход.

Шурх

Ривен сидел в одиночестве при свете свечи, положив на колени старую рваную конторскую книгу, и вписывал туда каждого, кто причинил ему зло.

Шурх

Уголёк медленно скользил по бумаге.

Одно имя.

За ним второе.

И третье.

Мужчины, бившие Алиру, потому что та говорила чересчур медленно.

Мужчины, смеявшиеся, пока другие причиняли ей боль.

Мужчины, таскавшие её за волосы.

Мужчины, безучастно стоявшие в стороне.

Ривен помнил их всех до единого и бережно заносил в список.

Каждое лицо.

Каждый голос.

Каждую мелочь.

Пламя отбрасывало на его лицо дрожащие блики, а перечень под его рукой всё разрастался, пока истрёпанные страницы не вместили свыше сотни имен. И для каждого из них уже была уготована своя кара.

Возглавлял этот список Хагрид, а в самом конце значилось племя Пепельного Клыка целиком. Даже в столь юные годы Ривен поклялся стереть племя Пепельного Клыка с лица земли — точно так же, как они поступили с племенем Синего Мороза много лет назад.

И пусть он пока не представлял, как именно исполнит задуманное, одно он знал наверняка: когда-нибудь этот день настанет.

Поэтому он начал выстраивать свою месть шаг за шагом. Первой мишенью он выбрал Хагрида, ведь именно этот мужчина был виновен в том, что жизнь его матери оборвалась задолго до положенного срока.

Однако, как бы свирепо ни полыхала в нём жажда убийства, Ривен понимал: поддайся он порыву, перережь ему горло во сне или всади нож в спину — и гибели самого Ривена не миновать.

Столь очевидный поступок немедленно навлечёт подозрения местных властей. Воины Пепельного Клыка загонят его как зверя, не позволив добраться даже до ближайшей деревни.

А это разом перечеркнёт весь замысел.

Ведь его конечной целью было не просто убить Хагрида, а стереть с лица земли само племя Пепельного Клыка.

Поэтому он избрал куда более расчётливый путь.

Путь, требовавший выдержки, самообладания и безжалостной точности. Он никуда не торопился, скрупулёзно продумывая свой первый шаг. И в итоге отыскал такой способ, который не подарит Хагриду быструю смерть, а обречёт на медленные муки — день за днём, покуда этот мужчина наконец не осознает, каково это: быть по-настоящему сломленным.

Даже в столь юные годы Ривен чётко понимал, что любой поступок влечёт за собой последствия — жизнь в борделе вколачивала эту истину каждый день.

За всякую оплошность следовала суровая расплата. В итоге Ривен повзрослел не по годам, и потому он доподлинно знал, что именно может сойти ему с рук, и, что куда важнее, какие действия моментально навлекут на него подозрение.

Именно поэтому его замысел должен был растянуться не на дни, а на долгие месяцы. Он задавил в себе порыв действовать сиюминутно, позволив самому времени превратиться в его самое грозное оружие.

Он понимал: безрассудная спешка лишь выдаст его. А потому позволил привычному укладу борделя течь своим чередом, незаметно занимая наиболее значимые позиции.

В те дни каждое его действие преследовало чёткую цель, а всякая выполненная работа на шаг приближала к желанной мести.

Ведь для убийства Хагрида он в конечном счёте выбрал медленное отравление, требовавшее колоссального терпения и выверенности, однако подходившее Ривену как нельзя лучше, поскольку именно его назначили поваром борделя, и Хагрид каждый божий день доверял ему еду.

Сама идея родилась из сущей мелочи — тихого разговора нескольких женщин, уверенных, что их никто не слышит.

Они обсуждали растение, что росло на заднем дворе борделя — корень, способный погрузить в глубокий сон, если подобрать верную дозировку.

Траву зелёного червя, как они её называли, местные лекари часто применяли от головных болей и бессонницы, строго отмеряя порции.

Она безвкусна, легко подмешивалась в еду и, что важнее всего, при осторожном обращении воздействовала на организм, никак не проявляя себя.

Ривен запомнил тот разговор до мельчайших подробностей, и с того самого мгновения в его голове уже начал вырисовываться первый этап задуманного.

Он принялся незаметно рвать эту траву в саду за борделем, добывая её совсем понемногу, чтобы никто не обнаружил пропажи.

Он растирал корни в густую кашицу, путём пристальных наблюдений выясняя, какую долю можно пустить в ход, не причиняя сиюминутного вреда.

Поначалу порции, которые он подмешивал Хагриду в еду, были настолько ничтожны, что последствий практически не было, и все изменения протекали незаметно.

Хагрид попросту уставал сильнее обычного, его силы слегка угасали, однако он списывал это на возраст, нервы и хлопоты по содержанию борделя.

Ривен же безостановочно продолжал своё дело, с каждым днём по крупице увеличивая дозировку и следя за тем, чтобы перемены не казались резкими или неестественными.

Шли недели, усталость накапливалась. Хагрид стал дольше спать и всё чаще жаловаться на скверное самочувствие и небывалую слабость.

В конце концов недуг стал бросаться в глаза и окружающим: некогда внушительный мужчина сделался вялым, а каждое движение выдавало явное истощение.

Встревоженный Хагрид наведался к местному лекарю и принялся пить снадобья, призванные вернуть былую мощь, искренне веря, что хворь скоро отступит.

Однако, какие бы средства он ни принимал, слабость так и не желала отпускать, ведь Ривен втайне продолжал неустанно повышать дозировку.

Вместо долгожданного улучшения состояние Хагрида медленно ухудшалось, покуда постоянная сонливость не превратилась в привычную часть его повседневной жизни.

Как только это случилось, Ривен понял: первый этап замысла увенчался успехом, и теперь никто не станет задаваться вопросами о том, почему Хагрид продолжает неуклонно угасать.

Лишь после этого он перешёл к следующему шагу и пустил в ход настоящий яд.

Позади борделя, в густых зарослях, он часто замечал ядовитых змей, охотившихся на мелких животных. Проведя за наблюдениями достаточно времени, он в конце концов изловил одну из них и надёжно спрятал от чужих глаз.

Со временем он изучил повадки твари и научился сцеживать яд, не убивая змею. Изо дня в день он собирал крошечные капли, бережно их припрятывая, и терпеливо ждал нужного часа.

И когда этот миг наконец настал, когда Хагрид в отчаянии попытался сбросить оцепенение и начал глушить сильные бодрящие зелья, славившиеся своими побочными эффектами, Ривен принялся тайком подмешивать змеиный яд в его еду. Он строго отмерял дозы, чтобы пена изо рта и паралич выглядели не как умышленное отравление, а как исход смертельной передозировки лекарствами.

Он никогда и не стремился убить его быстро — целью было разрушать его часть за частью, покуда тело окончательно не откажет изнутри.

И вот однажды этот день настал.

Явив не саму смерть, а нечто куда более страшное.

В одну ночь Хагрида ударил парализующий инсульт. Его тело оказалось непоправимо сломлено: ноги наотрез отказывались повиноваться, а левая половина и вовсе перестала двигаться.

Эта картина отражалась во взгляде Ривена, который ни на миг не отводил глаз. Он молча наблюдал за тем, как некогда властный мужчина превратился в жалкого калеку — неспособного подняться и обречённого до конца дней зависеть от окружающих.

Глядя на его беспомощность, Ривен вдруг прижал руку ко рту.

Сам того не осознавая, он начал улыбаться.

Было что-то в открывшемся перед ним зрелище.

От вида Хагрида в столь жалком состоянии у него в груди разлилось странное покалывание, и он не сдержался, пробормотав, что это чувство, оно...

— …Приятное.

Именно в этот миг он впервые испытал…

Трепет.

Трепет, к которому он пристрастится на всю оставшуюся жизнь. Этот крошечный успех положил начало перерождению, шагнувшему далеко за рамки обычной мести. Оно пустило корни глубоко, навсегда изменив его образ мышления, чувства и виденье мира.

И где-то там, в недрах этого безмолвного удовлетворения, зародилась первая глубокая трещина, которой уже не суждено было затянуться. Она вывела его на тропу, что однажды породит имя, перед которым содрогнётся весь мир...

Улыбающаяся Погибель.

Перевод и редактура: Potters