Глава 4: Предыстория. Часть 4

Последующие несколько лет оказались для Ривена безоговорочно худшими: творившиеся в борделе Хагрида ужасы заложили фундамент тех душевных трещин, которым суждено было определять его до конца дней.

Как Келл и предсказывал, Алира сделалась одной из самых востребованных женщин в борделе — и вовсе не из-за выдающейся красоты, а благодаря беспрекословной покорности. Хагрид с первого же дня предельно ясно дал понять: за любую оплошность поплатится не она, а ребёнок на её руках.

Ривен помнил тот самый первый раз, когда это правило применили на деле: воспоминание намертво отпечаталось внутри глубочайшей детской травмой, не желающей тускнеть вопреки ходу времени.

Ему тогда едва исполнился год, когда один недовольный клиент пожаловался Хагриду на Алиру...

И Хагрид, молча выслушав жалобу, признал вину за Алирой. Вернув клиенту деньги, он направился в дальние комнаты борделя, где велел привести к себе Ривена.

Ривен помнил, как его прижимали к полу, помнил жестокую хватку державших его рук и помнил, как надрывался голос матери, пока его раз за разом хлестали ремнём из крокодиловой кожи.

Хлесть.

Хлесть.

Хагрид невозмутимо считал каждый взмах, пока не отмерил ровно одиннадцать ударов, оставивших на спине Ривена такие шрамы, которым уже не суждено было исчезнуть без следа.

Однако Ривена больше ни разу не подвергали подобному наказанию: в тот день в Алире что-то надломилось, и с того самого мгновения она не совершила ни единой оплошности.

Увы, работа проституткой неминуемо калечила душу: со временем свет в её глазах начал угасать, пока глубокая скорбь вовсе не сошла с лица, уступив место глухой покорности, что помогала ей выживать.

Это произошло не в одночасье...

Потребовались долгие месяцы и годы. Шаг за шагом она училась подбирать угодные слова, училась ступать, не навлекая чужого гнева, и училась безропотно сносить неизбежное. Она вылепливала из себя нечто, способное выжить в стенах борделя, в то время как всё, что относилось к ней прежней, исчезало крупица за крупицей.

Что касается Ривена, то он был отнюдь не несмышлёным ребенком, наоборот, он понимал пугающе много для своих лет. Ривен рос в этой среде, балансируя на грани между полезной «вещицей» и пустым местом, и очень быстро усвоил: то, выживет ли он сегодня, всецело зависит от его реальной, практической ценности.

Работу ему стали поручать с трёх лет. Со временем эти обязанности стали смыслом его существования. Он отмывал полы, оттирал нечистоты, таскал воду и помогал с едой, выполняя всё требуемое без единого ропота, ведь лишь приносимая польза служила единственным залогом того, что ему позволят жить дальше.

Еда никогда не доставалась даром: он перебивался жалкими объедками, зачастую ничем не отличавшимися от собачьей похлёбки, да и те могли отнять за любую провинность. Так он достаточно рано усвоил то, что голод следует сносить в тишине, а не тратить силы на протесты.

Другие работавшие в борделе женщины из жалости порой пытались помочь, тайком подсовывая ему еду. Но стоило подобному вскрыться, как расплата не заставляла себя ждать: благодетельниц самих лишали пайка и заваливали чёрной работой. Так Ривен стал отвергать попытки проявить заботу — не потому, что он в ней не нуждался, а потому, что прекрасно осознавал, какой ценой она обходится остальным.

Однако сильнее всего в его памяти отпечаталось вовсе не это.

Ведь голод казался сущим пустяком на фоне тех истинных кошмаров, что представали перед его глазами.

День за днём, ночь за ночью он становился свидетелем того, что ни один ребёнок в его годы видеть не должен... Сцен, разыгрывающихся за тонкими стенами и полуприкрытыми дверьми; голосов, в которых слышалась то притворная ласка, то тихое страдание; и тел, покрытых отметинами от рук мужчин, что заявлялись в бордель вовсе не за удовольствием, а чтобы выместить накопившуюся злобу.

Он видел синяки. Бессилие. Замечал, как менялись женщины, как они становились медленнее, тише, словно что-то внутри них безвозвратно стёрлось в пыль.

Мужчины же выходили умиротворённые и довольные, будто совершили великий подвиг, избивая беззащитных девушек.

Некоторые ночи проходили спокойно.

Другие — нет.

И в такие ночи звуки обретали иную тональность, въедаясь в память куда глубже всего остального.

Он помнил, как его мать возвращалась после подобных встреч. Её тело била дрожь, которую она всеми силами пыталась унять, одежда пропитывалась запахом мочи вперемешку с кровью и семенем, но голос при этом оставался неизменно ласковым — словно она продолжала верить, что способна оградить его от реальности, уже представшей перед его глазами.

И поэтому ради неё он научился делать вид, будто ничего не замечает.

Он научился молчать.

Он научился выживать.

Годы шли своим чередом, медленно и неумолимо, пока не настал день, когда Алира окончательно слегла. Её тело попросту сдалось после стольких лет существования за гранью собственных сил.

Ривену на тот момент исполнилось восемь. Он был достаточно взрослым, чтобы осознавать тяжесть утраты, но всё ещё слишком мал, чтобы хоть что-то предпринять, ведь её смерть наступила внезапно и бессмысленно — словно оборвалась просто ещё одна жизнь в стенах, повидавших крах слишком многих до неё.

Работа в борделе ради неё не утихла ни на мгновение.

Хагрид едва ли удостоил её мимолётным взглядом, прежде чем велел убрать тело. Он отнёсся к её кончине не как к утрате, а как к досадной помехе, ведь в этих стенах по умершим не скорбели — их лишь заменяли.

Ривен остался.

Не потому, что был кому-то нужен, и не потому, что Хагрид пощадил его по доброте душевной.

А из-за давнего уговора между Хагридом и Алирой — того самого, условия которого она с абсолютной покорностью соблюдала до своего последнего вздоха.

— Я буду послушно служить тебе до самой смерти... Но взамен мой ребёнок не должен пострадать, даже когда меня не станет... — сказала она Хагриду много лет назад, и сутенёр, при всей своей бессердечности, согласился.

Вот так, ценой абсолютной преданности до самого последнего вздоха, его мать обеспечила ему жизнь. И поскольку условия того уговора были известны остальным обитателям борделя, Хагрид предпочёл сдержать слово, ведь человек, нарушивший обещание, лишился бы единственной ценной валюты в подобном месте... Доверия.

И потому Ривен жил.

Своё право на существование он раз за разом доказывал полезностью, выполняя нескончаемую чёрную работу, в то время как память наотрез отказывалась позволить пережитому померкнуть или сгладиться со временем.

Однако чего Хагрид не знал, так это того, что растит чудовище.

Ведь с уходом Алиры исчезла та последняя крупица тепла, что некогда привязывала Ривена к чему-то человеческому. Теперь, когда ему некого было защищать, нечего терять и ничто больше его не сдерживало, мальчик, помнивший абсолютно всё, наконец-то обрёл свободу стать чем-то несравнимо худшим, чем те мужчины, что сломали его, — чем-то таким, на фоне чего однажды даже племя Пепельного Клыка покажется милосердным.

Перевод и редактура: Potters