— Ах, вот. Я принёс молоко.

Дэн поставил перед каждым из нас, Германом и мной, по чашке подогретого молока. В благодарность я выбрала из корзины несколько кусочков еды и отдала ему. Убедившись, что он отошёл, я обхватила обеими руками приятно тёплый стакан.

— Возможно, для моего возраста это прозвучит по-детски, но этот запах мой самый любимый.

Герман молча смотрел на молоко.

— Тёплый, немного ореховый аромат, который поднимается от белого молока… Когда я сижу в тишине и просто вдыхаю его, на душе почему-то становится спокойно.

На поверхности тёплого молока уже успела образоваться тонкая плёнка.

— Если хотите, попробуйте.

Я поднесла стакан к губам, и мягкий молочный аромат поднялся навстречу. Осторожно отпив, я заметила, что вскоре Герман последовал моему примеру. Он никак не показал, нравится ему молоко или нет, но то, как крепко он обхватил тёплый стакан рукой, вполне ясно давало понять — ему приятно.

И тут снова сверкнула молния. Я заметила, как напряглась большая рука Германа, с силой сжавшая стакан.

— … Почему именно этот запах тебе нравится больше всего?

Герман словно с трудом выдавил из себя вопрос. Низкий гул грома перешёл в оглушительный раскат — всё как обычно, точно по расписанию. И всё же он, казалось, изо всех сил старался сосредоточиться на моих словах, его тёмные глаза неотрывно следили за моими губами.

Смутившись под таким пристальным взглядом, я подняла стакан и спрятала за ним губы.

— Как вы знаете, у меня есть сестра-близнец.
— …
— Забавно, но мы с ней почти ничем не отличаемся, а родители при этом души не чаяли каждые в одной из нас. Отец больше любил меня, послушную дочь, а мать — её, ласковую и нежную.

Продолжая говорить медленно, я наклонила стакан и сделала глоток. Слегка солоноватое молоко с нежным сладковатым привкусом мягко растеклось по языку.

— Когда я была маленькой, меня ужасно огорчало, что мать заботилась о ней и думала о ней больше, чем обо мне.
— Это вполне естественно. Никому не приятно, когда ему достаётся меньше.
— … Простите?
— Неважно, ребёнок ты или взрослый. Никому не нравится, когда его ставят на второе место.

Даже сейчас Герман довольно грубо встал на мою сторону. Не могу сказать, действительно ли он так думал, но мне, по крайней мере, показалось именно так.

— Впрочем, родители никогда не показывали этого открыто.

Не привыкнув к тому, что кто-то целиком и полностью принимает мою сторону, я поспешила вставить уточнение:

— Да, всё было очень тонко. Ведь бывают вещи, которые ощущаешь лишь смутно, правда? Я часто просто чувствовала всем нутром, что мать думает о ней больше, чем обо мне.

Мать заглядывала в наши с Глорией комнаты, целовала каждую из нас перед сном, стараясь никого не обделить вниманием. Но последней она всегда заходила к Глории. Мне доставался лишь короткий поцелуй, а возле Глории мать оставалась до тех пор, пока та не засыпала. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какими мелкими и детскими были эти вещи. Но почему же тогда они причиняли мне такую сильную боль?

— Когда я была маленькой, я даже нарочно начинала капризничать. Потому что ненавидела, что мать заботится только о ней. Глупым ребёнком я была.

На моих губах появилась неловкая улыбка, возможно, неуклюжая попытка скрыть смущение.

— У меня нет ни братьев, ни сестёр, так что я не могу сказать, будто по-настоящему понимаю тебя. Но будь они у меня, я бы вёл себя ещё хуже.

Герман чуть наклонился ко мне и тихо произнёс:

— Просто я очень жаден до того, что считаю своим.

Он умел слушать искренне, всем сердцем. Время от времени вставлял лёгкую шутку, и потому рассказывать ему о том, что накопилось у меня внутри, было совсем не тяжело.

— И как же ты тогда привлекала к себе внимание? Объявляла голодовку?
— Ничего подобного. Иногда, когда мать выходила из комнаты Гло… то есть моей сестры, я хватала её и начинала капризничать. Говорила, что не могу уснуть и что она сама должна прийти и уложить меня.

Герман, похоже, всерьёз представил себе эту картину, а затем на его губах появилась подходящая случаю улыбка.

— И что было дальше?
— Тогда мать уводила меня на кухню и подогревала белое молоко, совсем как это, добавив щепотку соли.

Я наклонила стакан и продолжила:

— Я прижималась к ней и смотрела, как она греет молоко, а потом мы делили между собой этот ароматный напиток и разговаривали…

— …

— … Всё это казалось мне проявлением материнской любви. А тот тихий час был нашей маленькой тайной, известной только нам двоим.

Когда тёплое молоко согревало меня изнутри, я погружалась в сладкую иллюзию, будто сердце наконец наполнилось до краёв, словно кто-то гладил мою израненную душу, успокаивая её.

Пока я рассказывала, мне вдруг пришло в голову, что сейчас я, скорее всего, пыталась утешить Германа. Как самонадеянно с моей стороны, ведь я даже не знала, что именно его мучает.

— Вот, значит, как.

Герман медленно кивнул и снова поднёс стакан к губам. Похоже, ему и правда стало немного спокойнее, во всяком случае, заметно спокойнее, чем прежде. Я наблюдала, как он безмятежно сидит и пьёт молоко. После этого мы почти не разговаривали, но в этой тихой, уютной тишине я чувствовала умиротворение.

К тому времени, как мы допили молоко, дождь, до этого непрерывно звучавший у меня в ушах, стал стихать. Молнии и гром, заставлявшие небо содрогаться, тоже прекратились.

По какой-то причине мне стало немного жаль, что дождь закончился. Я энергично тряхнула головой. Разумеется, то, что непогода отступила, было к лучшему. Значит, мне больше не придётся всю ночь сидеть лицом к лицу с Германом. Как ни посмотри, это обещало быть весьма неловким времяпрепровождением.

«Нет… Возможно, всё было бы не так уж неловко».

Я вспомнила тот момент, когда мы с Германом пили молоко вместе. Прошло ведь даже меньше часа. И если подумать, это время вовсе не было таким уж неловким.

— Это так странно, не правда ли?

Внезапно Герман, до этого задумчиво смотревший на тлеющие угли в жаровне, ни с того ни с сего задал вопрос:

— Чтобы человек, служивший на флоте, из всех вещей на свете не любил дождь.

Словно и сам находя свои слова немного нелепыми, Герман с кривоватой улыбкой провёл рукой по лбу.

— Точнее, я не люблю гром. Возможно, даже боюсь его. Такое случается нечасто, лишь время от времени. Особенно когда я напряжён.

— Напряжены? Вы хотите сказать, что сейчас тоже? Это… может быть, из-за меня?

Я подумала, что если Герман заговорит о том, что произошло в карете, мне следует извиниться.

Он некоторое время смотрел на меня, а затем произнёс:

— Я вовсе не это имел в виду. Так что перестань делать такое виноватое лицо.
— Тогда…
— Теперь я ведь уже не один, верно? Я лишь хотел сказать, что всё становится гораздо тяжелее, когда рядом есть человек, о котором ты обязан заботиться.

Герман смущённо усмехнулся и глубже откинулся на спинку стула.

— Видишь ли, каждый раз, когда моя жизнь летела под откос, шёл дождь.

Несмотря на непринуждённую позу, следующие его слова прозвучали мрачно:

— Дождь шёл и в тот день, когда загорелась герцогская усадьба в столице. Слишком поздно… Только после того, как всё превратилось в пепел, причём настолько полностью, что не удалось найти даже останков моих родителей.

— …

— То же самое было в день, когда наш корабль попал под обстрел и затонул. Лил сильный дождь, гремел гром. Я кричал своим людям, чтобы они покидали военный корабль и перебирались на шлюпки, а сам был вынужден смотреть, как солдаты, не успевшие вовремя выбраться, погибают прямо на месте.

Герман на мгновение замолчал.

— Даже сейчас я не могу быть уверен, что поступил правильно. Если бы мы продержались там ещё немного, возможно, удалось бы спасти больше людей.

Я не могла подобрать слов, которые стоило бы добавить к его признанию. Бремя, которое он нёс, и без того было невыносимо тяжёлым. Одно неверное слово могло стать последней каплей и обрушить всё разом.

— Стоит только пойти дождю, как я словно снова возвращаюсь в то время. В те дни, когда не мог никого спасти, никого вытащить оттуда.

Герман мягко закрыл глаза. Словно привыкнув переживать подобные мгновения в одиночестве, он сделал глубокий, отработанный вдох. И всё же лицо его оставалось слегка искажённым от боли. Одного воспоминания о тех событиях, казалось, хватало, чтобы его вновь захлестнули кошмары.

— Герман.

Я тихо позвала его, пока он всё ещё держал глаза закрытыми.

— Откройте глаза. Откройте и посмотрите на меня.

Герман медленно открыл глаза. И так же медленно встретился со мной взглядом.

— Сейчас вы здесь. В этом месте.

В жаровне потрескивал и щёлкал огонь.

Я хотела дать ему, потерявшемуся где-то между кошмаром и чувством вины, спокойное и твёрдое ощущение реальности. Хотела, чтобы он ни на секунду не сомневался: место, где мы сидим, — тихая столовая гостиницы в Балтерской империи, могущественнейшем из всех государств.

— Сейчас вы со мной…

Я отчётливо произносила каждое слово, вкладывая в него всю свою убеждённость.

— … Здесь, Герман.

Герман долго смотрел мне в глаза, а затем вдруг рассмеялся. Между его зубами вырвался тихий смешок.

— Вот как?

Именно тогда Герман неожиданно протянул руку и осторожно накрыл ладонью мою руку, всё ещё державшую стакан с молоком.

— Это действительно так.

— …

— Ты и правда здесь.

Его рука была теплее молока.

Я поспешно высвободила свою ладонь и низко опустила покрасневшее лицо.

— П-Правда, конечно! А что же ещё? Разве это может быть неправдой?

Тайком подавив смешок, я наблюдала, как Герман с нарочитой непринуждённостью убирает руку. И даже начала подозревать, что весь этот приступ он разыграл лишь для того, чтобы подержать меня за руку.

«Хитрый старый лис».

Неторопливо отпивая молоко, Герман выглядел совершенно невозмутимым. А меня вдруг охватило дурное предчувствие: с этого дня всякий раз, когда я буду пить тёплое молоко, мне непременно будет вспоминаться он.