В ту ночь дождь лил не переставая, яростно барабаня по оконной раме. Вспышка ослепительной молнии рассекла тьму за стеклом, и озаривший моё лицо свет мгновенно заставил меня открыть глаза. Я то проваливалась в сон, то снова просыпалась, всё ещё ожидая Германа.

«Погода совсем испортилась».

В полусне я уже бесчисленное количество раз проверяла место рядом с собой. Каждый раз постель оказывалась пустой, и, измучившись ожиданием, я лишь снова закрывала глаза.

И тут из темноты донёсся тихий звук дыхания. Я быстро повернулась на него. Сквозь затуманенный, расплывающийся взгляд мне удалось различить очертания широкого плеча. Даже в кромешной тьме эти резкие, выразительные черты лица могли принадлежать только Герману Эрнсту. Когда именно он вернулся и лёг рядом, я не заметила, но теперь он лежал с нахмуренным лбом и крепко стиснутыми зубами.

— Ваше Сиятельство.

Низкий раскат грома внезапно перешёл в оглушительный треск, за которым последовал звук, словно само небо разорвалось надвое. Я невольно вздрогнула и осторожно протянула руку.

— Ваше Сиятельство…

Один палец коснулся его крепкого тела. От жара, исходившего от него, я вздрогнула. И только тогда сообразила, что не следовало прикасаться к нему так беспечно. Я уже хотела отдёрнуть руку.

— Ха…

Из-за плотно сжатых зубов вырвался ещё один хриплый стон. Даже во сне Герман выглядел так, словно изо всех сил сдерживал боль.

— Г-Герман.

Положить руку ему на плечо я решилась скорее инстинктивно, чем осознанно. Своими маленькими ладонями я принялась трясти его огромное тело, всё время повторяя его имя.

— Подождите немного, Герман. Пожалуйста, проснитесь.

От моих прикосновений Герман судорожно втянул воздух и открыл глаза. Он так резко сел, что оттолкнул меня назад. Я сжалась, по-прежнему прижимая одну руку к его груди.

— Ха-а… Ха-а…

Глядя на меня, Герман постепенно возвращался к реальности. Из-под то и дело опускавшихся и поднимавшихся ресниц его глубокие серые глаза пытались уловить мой растерянный взгляд.

— Вы… Вам, кажется, снился дурной сон.
— …
— Вас что-то тревожит?

Даже за те несколько мгновений, пока я рассматривала его лицо, дыхание Германа оставалось прерывистым и неровным. Он уже проснулся, кошмар закончился, но что-то всё ещё словно удерживало его в плену.

— Ничего.

Герман произнёс это, грубо проведя ладонью по лицу.

— Просто… запах дождя и гром.

Запах дождя и раскаты грома — вот что его беспокоило? Между тем, в каком состоянии находился Герман, и его объяснением я не могла уловить никакой связи.

— Но что именно с вами? Вы весь горели… Как только рассветёт, я попрошу кого-нибудь послать за доктором, я…

Говоря это, я снова потянулась проверить его температуру. Моя рука уже почти коснулась влажного от пота лба Германа, когда он резко оттолкнул её звонкой пощёчиной.

— …
— …

В наступившей в спальне тишине сверкнула молния. На лице Германа отразилось потрясение, словно он сам испугался собственного поступка. Низкий гул грома нарастал, пока не превратился в оглушительный раскат, разорвавший тишину. И в тот же миг я заметила, как его плечи, обычно устойчивые, словно горная скала, едва заметно ссутулились.

— Похоже, я помешал тебе отдыхать. Я… Мм… Перейду в другую комнату.

Его низкий, осевший голос и сбившееся дыхание выглядели тревожно даже со стороны. И всё же Герман без промедления поднялся с кровати и направился к двери.

«Неужели это воспоминания о войне?»

Я подумала, что человека, когда-то служившего морским офицером, такой оглушительный грохот вполне мог мысленно вернуть на войну. Однажды я читала мемуары армейского хирурга, служившего на передовой. Из его рассказов о солдатах, которых продолжали мучить последствия войны, я узнала, насколько невыносимо страдать от боли, которой невозможно придать форму.

«Может быть, Герман тоже…»

Автор тех мемуаров утверждал, что в преодолении последствий войны важнее всего люди, окружающие пострадавшего.

— Подождите, Герман.

Повинуясь внезапному порыву, я поднялась с кровати. Затем накинула на плечи шаль, оставленную на диване, и взяла корзину со стола.

— … Что вдруг?

Герман застыл посреди затемнённой комнаты, наблюдая за мной. Он явно не мог скрыть своего недоумения и замер у двери, не зная, уходить ему или оставаться.

— Пойдёмте со мной.
— Куда?
— Вниз.

От моего неожиданного предложения Герман слегка нахмурился. По его лицу было видно, что он совершенно не понимает, зачем кому-то понадобилось спускаться вниз в такой час, ещё до рассвета.

В этот момент снова сверкнула молния. В зловещей тишине, повисшей перед очередным раскатом грома, я потянула его за напряжённую руку и заговорила:

— В-вы должны взять на себя ответственность.

Пытаясь произнести всё до того, как гром заглушит мой голос, я проглотила начало и конец фразы, выпалив только её странную середину. Герман склонил голову набок, явно не понимая, о чём я говорю. Я поспешно прочистила горло и заторопилась объяснить:

— Вы ведь разбудили меня, так что теперь должны за это ответить.
— …
— Пойдёмте со мной на первый этаж.
— …
— Вы… вы ведь пойдёте со мной?

Герман не стал утруждать себя ответом. Он лишь молча забрал у меня корзину, чтобы нести её вместо меня.

Первый этаж гостиницы целиком занимал просторный обеденный зал, поскольку заведение одновременно служило рестораном. Несмотря на то что была уже глубокая ночь, в дальнем конце зала кто-то бодрствовал: похоже, наёмники, которых нанял дом Эрнст, несли ночную охрану. Двое крепких мужчин сидели возле жаровни и тихо, по-дружески беседовали.

— В-Ваше Сиятельство.

Заметив нас, один из них поспешно поднялся и отвесил поклон.

— Что привело вас сюда в такой час?
— Ну, дело в том…

Герман уже открыл рот, чтобы ответить, но тут, словно по заказу, грянул гром. Его спина напряглась от неожиданности. Я поспешно ответила вместо него:

— Я не могла уснуть из-за дождя.
— А, миледи, должно быть, вас разбудил гром. Мы как раз говорили, какая сегодня ночью ужасная гроза.
— Именно. Погода скверная, а вам приходится нести дежурство до самого рассвета. Нелёгкая у вас выдалась ночь. В любом случае не обращайте на нас внимания, чувствуйте себя свободно.

Я приветливо улыбнулась им и потянула Германа за рукав. Устроившись чуть поодаль от наёмников, возле жаровни, я усадила Германа на стул, не оставляя ему возможности возразить.

— Посидите здесь немного.

Герман медленно поднял глаза к потолку, а затем кивнул, показывая, что понял. Я порылась в корзине, которую он поставил рядом, и достала бутылку молока, заботливо собранную для нас Тесс.

«Где-то здесь ещё была соль…»

Я принялась искать её, поочерёдно вынимая продукты. Я совершенно точно помнила, что видела её где-то среди этих припасов.

— А, вот она!

Соль обнаружилась аккуратно завёрнутой в бумагу. Собрав продукты, я с довольным видом направилась к жаровне. Я собиралась подогреть молоко, но, подойдя поближе, обнаружила, что жаровня устроена немного иначе, чем кухонная. Судя по стоявшему рядом чайнику, на ней можно было по крайней мере нагреть воду, но, похоже, этим её возможности и ограничивались. А будить молоденькую служанку посреди ночи мне совсем не хотелось.

— Вам что-нибудь нужно, миледи?

Пока я стояла возле жаровни в нерешительности, ко мне подошёл сообразительный наёмник. Он приветливо улыбнулся и представился Дэном.

— Я хотела подогреть молоко, но не знаю, как пользоваться жаровней.
— А, если только в этом дело, позвольте мне вам помочь.

Дэн снял чайник, вылил из него воду, налил внутрь молоко и повесил над огнём.

— Спасибо.
— Не стоит благодарности, миледи.

Поблагодарив его за своевременную помощь, я поспешила добавить соль и хорошенько размешать молоко, чтобы оно не пригорело.

И тут кто-то пару раз потянул меня за шаль на плечах.

— …

Герман незаметно подошёл ко мне вплотную и теперь смотрел сверху вниз с совершенно бесстрастным лицом. Казалось, он требовал объяснить, зачем ему вообще приходится стоять здесь и заниматься всем этим.

— Я-я сам принесу. Пожалуйста, посидите и отдохните вместе с Его Светлостью, — Дэн поспешно заговорил, внимательно следя за выражением лица Германа, пытаясь понять его настроение.

— Так и сделай.

Не успела я ничего ответить, как Герман перебил меня и потянул назад за шаль. Под его странно осторожным, сдержанным руководством я вернулась к столу. Там Герман, мрачнее тучи, сразу высказал всё, что его не устраивало:

— Я совершенно не понимаю, чего ты пытаешься добиться.

Голос Германа теперь звучал заметно спокойнее, чем прежде. Делая вид, что не слышу его недовольного ворчания, я неторопливо присмотрелась к его лицу. Не знаю, из-за ли красноватого света жаровни, но, кажется, румянец наконец вернулся к его щекам.

— Просто я проголодалась. За ужином проглотила лишь крошечный кусочек.

Я достала из корзины несколько сэндвичей и придвинула их к нему.

— Одной есть скучно, так что поешьте со мной.

Герман посмотрел на лежавшие перед ним сэндвичи, а затем поднял голову. На его лице словно проступила лёгкая неловкость.

— Ты меня не услышала? Я спрашивал, чего ты от меня хотешь. Зачем вытаскивать мужчину посреди ночи…

Возможно, так он пытался извиниться за то, что заставил меня подняться среди ночи. Мне вдруг подумалось, что и этот человек совершенно не умеет показывать свои истинные чувства.

— Я собираюсь лечь спать, только когда смогу убедиться, что вам стало спокойнее, Герман.

Увидев, как Дэн направляется к нам с подогретым молоком, я понизила голос, чтобы остальные не услышали.

— Так что побудьте со мной до тех пор.