Будь моя воля, я бы уже давно стащила кучера с козел и сама взяла поводья.

Наши тела то и дело соприкасались. Должно быть, дорога была в ужасном состоянии, карету трясло на каждом повороте. Если бы она хотя бы была просторнее, всё было бы не так плохо.

Дом Эрнст заложил всё своё имущество, чтобы покрыть огромные долги, вплоть до последней кареты, достаточно роскошной, чтобы доставить нас в столицу. Поэтому им пришлось потрудиться и нанять экипаж у купеческой гильдии. И, несмотря на все хлопоты, он оказался весьма тесным.

— Ах…

Не задумываясь, я потёрла колено, которое то и дело задевало его.

Когда соприкасались носки наших туфель, это уже было неловко, но колени — совсем другое дело. Я постаралась скрыть смущение и отвернулась к окну.

С того самого дня, как мы начали спать в одной постели, я невольно стала настороженно следить за каждым движением Германа. Запах, доносившийся до меня с дуновением ветра, едва различимое дыхание — всё это заставляло мои нервы напрягаться. Сам же Герман, склонившийся над бумагами, казалось, совершенно ничего не замечал. В отличие от меня.

«Почему это всё время происходит?…»

Я снова разгладила дорожное платье и вжалась в спинку сиденья так сильно, как только могла. Сколько раз я уже меняла позу, пытаясь устроиться поудобнее? Но тут карету внезапно сильно тряхнуло, и все мои старания пошли прахом.

«!»

Колесо, должно быть, наехало на огромный камень, по карете прокатилась такая сильная встряска, какой прежде не случалось. Я как раз подумала, что никогда ещё не ездила в настолько плохом экипаже, когда обнаружила, что каким-то образом зажала ногу между ног Германа. И это было ещё не всё. Я обнаружила, что упёрлась рукой в сиденье с его стороны, резко наклонившись вперёд.

«…»

«…»

Как, во имя всего святого, я умудрилась оказаться в такой позе? Расстояние между нами исчезло в одно мгновение, и я едва удержалась от того, чтобы не лишиться чувств.

— Я… Я не туда попала.

Что я только что сказала?

Словно я по ошибке постучалась не в ту дверь поместья! Я поспешно выпрямилась.

— Не думал, что ты такая настойчивая.

Герман тихо рассмеялся и протянул руку, помогая мне вернуться на своё место.

— И всё же в карете тебе следует держать себя в руках.
— Что?
— Если вдруг вырвется какой-нибудь подозрительный звук, что подумает кучер? Мы ведь всё-таки супружеская пара.

Для человека, который произносил нечто почти неприличное, выражение лица у него было на удивление мягким. Казалось, он просто отпустил невинную шутку.

«Да что же позволяет этому человеку чувствовать себя настолько непринуждённо?»

С той ночи, которую мы провели вместе, его отношение ко мне каким-то странным образом изменилось. А в последнее время он и вовсе почти перестал раздражаться на меня.

«Я никак не могу к этому привыкнуть».

Карета продолжала трястись. Стараясь не обращать внимания на протянутую руку, я выпрямилась и ответила:

— Думаю, вам не о чем беспокоиться. Никаких подозрительных звуков не будет.

Разумеется, то, что Герман стал обращаться со мной мягче, вовсе не означало, что мне стало легче с ним. Напротив, теперь было даже труднее, чем в те дни, когда он постоянно упрекал меня и отпускал язвительные замечания.

Причина его внезапной нежности была вполне очевидна.

«Он начал принимать меня за свою жену. Нет… Точнее, за Глорию».

От этой мысли я впадала в мучительное замешательство. Я старалась вести себя осторожно, боясь, что даже мимолётная холодность может ранить его, хотя я вовсе этого не хотела. И в то же время меня пугало, что, когда правда откроется, он предъявит мне обвинения и спросит, не собиралась ли я обманывать его с самого начала. Но и принимать навязываемую им близость за чистую монету я тоже не могла.

— Если тебя так беспокоит соприкосновение колен, почему бы вам не пересесть ко мне?

С этими словами он убрал в сторону документы, которые разложил на сиденье рядом с собой. Он сделал это так непринуждённо, словно вода сама собой текла по своему руслу. До сих пор я думала, что его ничуть не смущает то, что наши колени соприкасаются, но, похоже, он тоже обращал на это внимание — просто по-своему.

«Да, пожалуй, лучше пересесть к Герману, чем и дальше сидеть вот так, соприкасаясь коленями. Лучше уж прижаться к окну, чем каждый раз переживать подобное унизительное происшествие, когда карету тряхнёт».

— Тогда… прошу прощения.

Герман снова протянул мне руку, воплощая собой образец учтивости. По его лукавой улыбке можно было догадаться, что на этот раз отказаться от помощи мне уже не удастся. Я замешкалась, но карета как раз поднималась по склону, и, поскольку меня клонило вперёд, другого выхода не оставалось.

В конце концов я взяла его большую руку и легко поднялась с сиденья. И именно в этот момент всё произошло.

— Ах!

Почему дурное предчувствие никогда не обманывает? Едва карету сильно качнуло, я потеряла равновесие и полетела вперёд. Я выставила обе руки, чтобы упереться в стенку, но к тому времени одно моё колено уже оказалось на его бедре.

Мои ладони упёрлись по обе стороны от него, словно пригвоздив его к месту, а Герман медленно поднял на меня глаза.

— Я… Это просто…
— …
— Сегодня и правда прекрасная погода.

Я изобразила невозмутимость и выпалила совершенно неуместную фразу, прекрасно понимая, что несу полную чепуху.

«Марианна, да что ты творишь?»

Может быть, когда Глория украла моё имя, я вместе с ним лишилась и самой себя. Иначе как объяснить, что теперь я раз за разом попадаю в нелепые ситуации, хотя прежде за всю свою жизнь ни разу не допускала подобных промахов?

— Глория.

Голос, произнёсший это имя, мгновенно вернул меня к действительности. Конечно, «Глория» — не моё имя, но, как оказалось, оно прекрасно помогало мне собраться.

— Похоже, ты питаешь слабость к каретам. А вот в постели не могла вытерпеть даже того, чтобы край одежды случайно коснулся.

Одновременно с этими словами его пальцы потянулись к моей талии, которая из-за падения осталась совершенно беззащитной.

— Сначала ты вот так заключаешь меня в свои объятия. А потом ещё и искушаешь меня, нарочно принимая такой небрежный вид.

И после всего этого он, как ни в чём не бывало, аккуратно завязал распустившуюся во время суматохи ленту.

Это был разговор, который вряд ли мог состояться между обычными супругами. Но мы с Германом Эрнстом обычной супружеской парой не были. Мне отчаянно хотелось немедленно опуститься на сиденье рядом с ним, но карета всё ещё с трудом поднималась по горному склону. Стоило мне отпустить стенку, и я наверняка рухнула бы прямо ему в объятия.

— Вы слишком далеко заходите в своих шутках, Герман. Вы же прекрасно понимаете, что я вовсе не имела в виду ничего подобного.

Карету снова тряхнуло.

— Тогда будем считать, что это я имел в виду нечто подобное.

Только когда он крепче обхватил меня и резко притянул к себе, я поняла, что всё это время его рука лежала у меня на талии.

— Я… Я же сказала, что не собираюсь делать с вами ничего подобного!

В конце концов я сорвалась на пронзительный крик. На мгновение лицо Германа словно окаменело, но затем он без возражений убрал руку с моей талии.

К тому времени карета уже выехала на ровную дорогу и снова покатилась вперёд. Я поспешно устроилась рядом с ним. Лишь когда мы возвели между собой целую гору документов, я смогла наконец облегчённо выдохнуть.

После недолгого молчания Герман заговорил, медленно и без спешки:

— Я уже некоторое время об этом думаю. У тебя редкий талант заставлять людей чувствовать себя задетыми.

Он уже снова смотрел в свои бумаги.

«Ну вот, опять. И ведь я даже не хотела его обидеть».

Он имел полное право рассердиться. Какая жена станет кричать оттого, что муж обнял её за талию? Тем более в трясущейся карете, когда он, скорее всего, всего лишь хотел удержать её от падения. Разумеется, я не была его настоящей женой, но с его точки зрения моего поведения вполне хватало, чтобы почувствовать себя оскорблённым.

— Если моё поведение доставило вам неудобство…
— Нет, не извиняйся. От этого мне становится только хуже.

После этих слов карету до самого верха наполнило тяжёлое молчание. Как я ни старалась сосредоточиться на книге у себя на коленях, буквы расплывались и распадались, словно плыли по странице. До самой гостиницы Герман не произнёс больше ни слова, будто повесил себе на лоб табличку: «Я сейчас дуюсь».

— Эм… Герман.
— …
— Похоже, курица пришлась вам по вкусу. Может, попросить подать ещё?
— Не стоит.

Я спросила об этом за ужином в гостинице. Его обида не давала мне покоя, и я то и дело пыталась завязать разговор, но в ответ получала лишь холодные, как лёд, реплики.

— И всё же вы так мало съели.
— Мне достаточно.
— … Герман.
— Пожалуй, я пойду первым.

Герман поднялся из-за стола с бесстрастным, сухим выражением лица и сообщил, что отправится вместе с нанятыми для нашей охраны наёмниками за припасами, которые понадобятся в дороге.

— Если я задержусь, ложись спать. Не нужно меня ждать.
— Хорошо.
— Я выставлю охрану у двери комнаты, так что не беспокойся.
— Поняла. Берегите себя.

От его удалявшейся спины веяло таким холодом, что я никак не могла решиться попросить отдельную комнату. Пока он не ушёл, я лишь молча ковыряла кожу вокруг ногтей.

«Всё должно было сложиться совсем не так…»

Разлад между нами стал настолько велик, что я уже не могла даже заикнуться о том, чтобы спать отдельно.

«Нет. Если спокойно всё обдумать, возможно, так даже лучше».

В конце концов, первым отдалился именно он. Для меня, которой больше всего досаждала настойчивость Германа, постоянно стремившегося ко мне без малейшей сдержанности, это было даже облегчением.

И всё же мне никак не удавалось отделаться от ощущения, будто поверх обиженного лица Германа проступало другое. Моё собственное лицо, то самое, с которым я делала вид, что всё в порядке, даже узнав об измене мужа.

«Если притворяться, что всё хорошо, от этого ничего не изменится».

Я прекрасно знала, что просто терпеть и делать вид, будто ничего не случилось, — вовсе не выход. И потому на самом деле я беспокоилась о Германе. В конце концов аппетит пропал окончательно, и я отложила ложку.

Если однажды правда откроется, Герман непременно будет ранен. А значит, моя нынешняя игра в заботливую жену — это не что иное, как обман. И всё же, даже понимая это, каждый раз, когда Герман Эрнст смотрел на меня полным боли взглядом, я чувствовала, как сердце сжимается от тяжёлого чувства вины.

«Как же мне обращаться с Германом?»

Всё, что со мной произошло, оказалось для меня попросту непосильным. Незаметно для себя я почувствовала, как перед глазами всё поплыло и расплылось. С тех пор как у меня отняли имя, всякий раз, стоило мне позволить мыслям опустеть, со мной происходило именно это.

Словно какая-то часть меня сломалась.