Вскипев от злости, Герман отодвинул в сторону стопку документов. Смотреть там, в общем-то, было уже почти не на что, ведь после того как управляющий покинул дом Эрнст, никаких отчётов больше не велось.

«Верно. Злостью ничего не исправишь».

Он потёр переносицу, откинул голову назад и вспомнил слова, которые отец вдалбливал ему с самых ранних лет.

— Герман, обвинять обстоятельства и таить обиду на других людей никогда ничего не исправит. Не трать силы впустую — лучше подумай, как решить проблему.

Покойный герцог Эрнст был человеком до крайности рациональным: прежде чем утешить или посочувствовать, он всегда предлагал решение. Каждый раз после этого мать отчитывала отца за то, что тот слишком давит на мальчика.

Но именно эти слова всегда помогали Герману в самые тяжёлые моменты: когда пожар унёс обоих его родителей, когда ошибка подчинённого отправила его военный корабль на дно, когда они все оказались в отчаянии, застряв на необитаемом острове. Каждый раз он держался за свой внутренний стержень, не позволяя тёмным чувствам поглотить себя и затуманить рассудок. И за это он мог благодарить только отца.

«И потому…»

Сваливать всё это на жену было бы неправильно. Наверняка и ей пришлось нелегко, возможно, расточительство оказалось единственным способом пережить эти долгие годы. А главное, разве всё произошедшее не лишило её рассудка?

«По крайней мере, она сохранила моё имя и титул. Разве этого достаточно, чтобы считать, что мы квиты?»

То ли она просто не могла заставить себя отказаться от положения герцогини, то ли ей были нужны остатки состояния Эрнст — этого он сказать не мог. Но всё же.

Именно в этот момент, когда Герман как раз старательно овладевал собой, в кабинете раздался чёткий стук: тук-тук.

— Хозяин, это Хойллун.

— Войдите.

— Вы сказали, что хотите осмотреть замок и определить, что необходимо отремонтировать, поэтому я закончил с приготовлениями.

Хойллун отчитался своим старческим голосом. За эти несколько лет его лицо словно разом состарилось, будто само стало свидетельством того, насколько тяжёлым оказалось пережитое.

— Хойллун.

— Да, хозяин.

— Спасибо.

— Не стоит. Я лишь сделал то, что должен был.

— Я не только об этом. Я о том, что ты охранял Эрнст вместо меня.

— Молодой гос… Нет, хозяин. И это тоже было лишь тем, что я должен был делать. Ведь я всегда верил, что однажды вы непременно вернётесь домой.

Несмотря на простоту этих слов, края глаз Хойллуна мгновенно покраснели. С тех пор как герцогский особняк в столице сгорел, этот замок оставался единственным местом, где молодой хозяин ещё мог хранить память о покойных господине и госпоже. Даже после того, как состоялись собственные похороны Германа, верный старый дворецкий продолжал беречь его как святыню.

— Стареешь. Слишком легко стал плакать.

Герман, почувствовав себя неловко, ни за что принялся отчитывать его и поднялся с места. Но, произнося это, всё же достал из нагрудного кармана носовой платок и протянул ему.

Он молча смотрел, как старик берёт платок без всяких возражений и промокает им уголки глаз, а на лице самого Германа постепенно появилась ломкая улыбка.

— Пойдём. До ужина ещё нужно многое успеть.

— Я пришлю мастера в течение нескольких дней. Лучше всего сначала отремонтировать третий этаж, где находятся ваши с миледи комнаты, а затем по очереди заняться остальными этажами и хозяйственными постройками.

Хойллун шёл позади, неторопливо продолжая объяснять. Хорошо, что робкий старый дворецкий не мог видеть лицо хозяина, выражение лица Германа становилось всё более свирепым с каждой секундой. Его глаза темнели, на челюсти напряглась мышца — верные признаки того, насколько глубоко в нём закипала ярость.

— Что, мы здесь войну на Центральном континенте пережидали?

Всего несколько минут назад он решил подавить свой гнев и обиду на жену. Но ещё до окончания осмотра от всех его усилий не осталось и следа.

В окна, у которых были напрочь отбиты углы, влетали и вылетали вороны. Полы кое-где провалились, будто сама земля ушла из-под них.

А затем.

— …

Герман остановился посреди центрального холла, где висел портрет покойных супругов.

Это была единственная вещь во всём замке, о которой ещё заботились, и потому она находилась в гораздо лучшем состоянии, чем всё остальное.

И всё же…

— Перед тем как я ушёл на войну, я совершенно точно распорядился сделать для этой картины новую раму.

Однако портрет всё так же находился в старой раме из красного дерева, в которой висел уже много лет. Более того, края самого холста истончились, ткань постепенно сгнивала.

— Ах, это…

Хойллун не смог заставить себя сказать, что украшенную драгоценными камнями позолоченную раму продали, чтобы покрыть долги госпожи по азартным играм.

Глядя на всё это, нетрудно было понять, почему Тесс так сильно невзлюбила госпожу.

— Эта женщина, я клянусь…

По молчанию Хойллуна Герман понял всю историю. Он положил руку на бок и нахмурился.

Выражение его лица было настолько страшным, что любой солдат его флота, воевавший рядом с ним, при одном взгляде на него почувствовал бы, как подкашиваются колени.

— Хозяин!

Именно тогда издалека послышались торопливые шаги.

— Хозя… фух… хозяин.

Тесс, обыскавшая все уголки замка в поисках их обоих, наконец догнала их и тяжело перевела дух, её щёки порозовели.

— Не спеши. Времени у меня теперь предостаточно.

Герман усмехнулся над собой, но Тесс, похоже, шутки не поняла.

— Миледи говорит, что хотела бы завтра поужинать с вами. В конце концов, ради хозяина, после всего, что вам пришлось пережить, она хочет устроить настоящий официальный ужин.

— Настоящий официальный ужин?

Герман повторил её слова и сжал кулак.

«Она что, розовый сад в голове выращивает?»

Замок требовал ремонта, нужно было нанять слуг, погасить оставшиеся долги. Какой там официальный ужин, расходы, которые требовались прямо сейчас, уже складывались в огромную гору. А она беззаботно предлагает накрыть пышный стол?

— Иди и прямо скажи этой женщине. Даже если она решила наесться до смерти, денег на это нет.

С этими словами Герман отвернулся, словно не хотел больше тратить ни секунды на Глорию Эрнст.

Но, сделав пару шагов, он остановился: следующие слова Тесс, которая поспешила за ним, заставили его обернуться.

— Но, хозяин. Миледи, кажется, сожалела, что не смогла как следует встретить вас по возвращении. Поэтому она и сказала, что хочет устроить для вас хороший официальный ужин. Она даже отдала для этого свои личные деньги.

Тесс достала из внутреннего кармана юбки мешочек с золотыми монетами и подняла его.

— Хотя бы ради искренности намерений миледи.

Она вся оживилась, воодушевлённая мыслью впервые за столько лет подать хозяину хороший ужин.

— К тому же вам обоим, мужу и жене, разве не стоит немного спокойно посидеть вместе и поговорить?

Присмотревшись, Герман заметил на мешочке герб дома Сеймур.

То, что она собиралась потратить на него небольшие сбережения, присланные родными, было достаточно трогательно. И всё же он уже успел в ней разочароваться. Сам по себе этот порыв делал ей честь, хотя было бы куда приятнее, если бы он возник до того, как она разыграла сцену самоубийства.

Герман медленно и глубоко вдохнул, успокаивая дыхание.

— Я сам всё устрою вместе с Хойллуном.

Не получив от Германа внятного ответа, Тесс продолжила настаивать.

— Ну же, хозяин?

— …

— Не упрямьтесь попусту.

— Хорошо, хорошо, хватит меня уговаривать.

В конце концов Герман неохотно согласился и снова поспешил заняться своими делами.

Ужин прошёл в такой тишине, будто это была сцена из учебника по этикету, не было ни единого звона посуды о тарелку.

— Эм… Ваше Сиятельство.

Сколько уже длилось молчание, заполнившее столовую?

Сидя напротив Германа за длинным столом, первой нарушить тишину решилась я.

— Некоторое время назад я прочитала статью о вас в «Имперских временах», Ваше Сиятельство.

Мне никогда не было трудно завязать разговор с неловким собеседником.

— Пишут, что вы провели два года на необитаемом острове и вернулись домой, не потеряв ни одного человека.

Признать заслуги собеседника и его дома, а затем искренне похвалить — ничто не сокращало дистанцию между двумя людьми быстрее. Иногда, чтобы облегчить деловые отношения мужа, мне приходилось налаживать хорошие отношения с жёнами его деловых партнёров, и именно этот навык я сейчас решила применить.

— …

Но на Германа Эрнста этот метод совершенно не подействовал. Его лицо, наглухо закрытое, словно железная крепость, даже не думало смягчаться.

— Наверное, это было нелегко. Я подумала, что настоящий герой нации действительно должен быть человеком особого склада. Не бросить ни одного из своих людей даже в столь тяжёлых обстоятельствах… Когда я читала статью, это глубоко меня тронуло.

Герман замер посреди движения, остановив нож над куском мяса. Решив, что он собирается уделить разговору внимание, я продолжила:

— Пусть это и немного запоздало, учитывая всю эту суматоху, но я от всего сердца поздравляю вас с возвращением, Ваше Сиятельство.

Именно тогда Герман со звонким стуком положил столовые приборы.

До этого момента он ел со всеми подобающими знатному человеку манерами, так что это могло означать только одно: мои слова каким-то образом испортили ему настроение.

Я уставилась на нож и вилку, пытаясь понять, какую же оплошность могла допустить.

«Что с ним такое? Сколько ни прокручивай мои слова в голове — я ведь не сказала ничего, что могло бы его обидеть».

Я всё ещё не оправилась от внезапно прерванного ужина, когда он заговорил:

— Разве в обычных семьях не говорят: «Мы так по тебе скучали»? А не: «От всего сердца поздравляю вас с возвращением».

— …

— И ещё кое-что.

Герман закрыл глаза, а затем снова открыл их, словно пытаясь подавить раздражение.

— А где та женщина, которая так твёрдо заявляла мне, что она не солдат под моим командованием?

Он припомнил слова, сказанные мной во время нашей прошлой ссоры. Не понимая, к чему он ведёт, я тихо положила свои столовые приборы.

— Ваше Сиятельство, неужели я сделала что-то не так—

— Хватит уже этого «Ваше Сиятельство».

Герман произнёс это раздражённо.

— Из-за тебя почему-то никак не получается почувствовать, что война закончилась. Замок разрушен со всех сторон, будто по нему прошёл артиллерийский обстрел, а потом даже под собственной крышей мне приходится слышать это бесконечное «Ваше Сиятельство».

— Тогда… как же вы хотите, чтобы я вас называла?

— Начни с обращения ко мне.

Герман продолжил совершенно невозмутимо:

— Дорогой, милый, любимый. Обычно люди именно так друг друга и называют.

Я смотрела, как он невозмутимо приподнимает бровь, словно не сказал ничего особенного, и почувствовала, как жар бросился мне в лицо.

«Я правильно расслышала?»