Комната, в которую меня снова заперли, была всё такой же убогой и безжизненной. Странно было другое: только оставшись совершенно одна, я наконец смогла прийти в себя и по порядку осмыслить всё произошедшее.

«Раньше у меня просто не было места в голове для мыслей… Но что, чёрт возьми, здесь происходит?»

Как вообще человек мог вернуться живым, если ради него устроили настоящие похороны?

То, что я не узнала мужа моей сестры-близнеца, герцога Эрнста, с первого взгляда, неудивительно, за пять лет, прошедших с нашей последней встречи, он изменился до неузнаваемости. Дело было не только в том, что его черты стали более резкими и тяжёлыми. Теперь вокруг него словно ощущалась какая-то тяжесть, будто она была частью его природы с самого начала, и всё это делало Германа совершенно чужим для меня.

Как и сказал сам Герман, в нём было куда меньше учтивого джентльмена, чем сурового, несгибаемого солдата. Его простой, прямолинейный способ говорить, лишённый малейшего налёта светской учтивости, был словно пуля, летящая точно в цель.

Может, поэтому…

«Я не могла ему возразить».

Герман Эрнст предупредил, что, если мои слова окажутся правдой, ответственность за произошедшее в немалой степени ляжет и на мой собственный дом Сеймур. И нельзя было отрицать, его гнев был справедливым и вполне заслуженным.

«Почему я вообще решила, что он так легко станет мне помогать?»

Единственный выход из всего этого. Неужели мысль, мелькнувшая у меня в голове в тот самый миг, когда я увидела его лицо, была всего лишь наивной иллюзией?

Тук-тук.

Именно тогда снаружи раздался стук в дверь.

— Миледи, это Тесс. Со мной Хойллун, мы можем войти?

Я выпрямилась и разрешила им войти.

Дворецкий и старшая горничная вошли, держа в руках целую охапку вещей. Хойллун нёс моток верёвки, которая даже на вид казалась крепкой, а Тесс держала небольшой мешок и пачку газет.

— Что это ещё такое…?

Не обращая внимания на моё бормотание, они направились прямо к окну, выходившему на террасу. Затем принялись обматывать крепкой верёвкой ручки террасной двери, туго связывая их.

— Что вы вообще делаете?

— Хозяин велел нам предусмотреть любую возможную случайность и устранить опасность в самом её источнике. Простите нас, миледи.

Хойллун ответил учтиво, продолжая изо всех сил затягивать верёвку.

— Господи… И зачем только вы пошли на такое?

Закончив помогать Хойллуну, Тесс положила пачку газет на стол передо мной и продолжила говорить. Затем принялась ходить по комнате, собирая все предметы, которые хотя бы отдалённо могли оказаться острыми.

— Вы хоть представляете, как я испугалась, миледи? Из-за вас я потеряла несколько лет из и без того недолгой жизни.

Я попыталась оправдаться, обращаясь к их спинам, занятым работой.

— Всё было не так, как вы думаете. Я не собиралась умирать.

Тесс и Хойллун рассеянно пробормотали, что понимают, но по-настоящему, похоже, мне не поверили. И всё же мне хотелось искренне перед ними извиниться, поэтому я продолжила:

— Я серьёзно. Мне действительно очень жаль, что я вас обоих напугала.

Тесс остановилась и посмотрела на меня. Сначала она выглядела удивлённой, но её лицо быстро стало холодным и жёстким.

— Подумаешь, мы, такие, как мы, испугались. Не нужно перед нами извиняться. Не то чтобы вы когда-нибудь были склонны к подобным вещам.

— Тесс.

Хойллун поспешно попытался её остановить, но было уже поздно.

— Но всё же, миледи. Наш молодой господин… нет, хозяин… именно в тот день, когда он наконец возвращался домой, из всех возможных дней, вы ведь могли хотя бы взять себя в руки.

Тесс произнесла это с глубоким вздохом. Почему-то в её глазах читался упрёк.

— Я всего лишь хотела, чтобы вы тепло встретили хозяина, миледи. Он вернулся домой после целых пяти лет. Он даже отложил свою триумфальную церемонию только ради того, чтобы сначала увидеть вас, и…

То, что Герман отложил свою триумфальную церемонию лишь потому, что хотел прежде всего увидеть жену, было для меня новостью. Больше всего меня тревожило то, что Тесс, похоже, удивлялась этому ещё сильнее меня.

— Конечно, я знаю, как вам тоже было тяжело, миледи, пока хозяина не было. Но теперь он вернулся живым, разве нет? Поэтому вы должны как можно скорее прийти в себя и стать для него той опорой, на которую он сможет положиться.

Это был искренний и прямой совет. Единственная проблема заключалась в том, что «настоящей Глории», которой предназначались эти слова, здесь не было.

— Теперь вы — единственная семья хозяина, миледи.

Семья.

Я снова и снова прокручивала в голове это неловкое, тяжёлое слово. Когда-то и я считала семью самым дорогим, что есть на свете.

Сестра-близнец, укравшая моё место, и глупый муж, которого она водила за нос.

Родители, не поверившие собственной дочери, и слуги, не сумевшие меня узнать.

Честно говоря, я уже не понимала, что вообще должна к ним чувствовать. Накатывала горечь и ненависть, а потом, когда они немного отступали, не оставалось ничего, кроме бесконечной пустоты.

Я тихо опустила голову. Совет Тесс был настолько искренним и шёл от чистого сердца, что я не могла упрямо твердить: «Я не Глория».

«Что же, чёрт возьми, думала Глория, предавая искренние чувства стольких людей?»

— Достаточно, Тесс. Миледи, должно быть, устала. Давайте теперь уйдём.

Хойллун положил обе руки Тесс на плечи и мягко вывел её из комнаты. Уже уходя, Тесс сказала мне, чтобы я позвала её, если мне что-нибудь понадобится. Разумеется, с тем же сердитым выражением лица.

Перед тем как закрыть дверь, Хойллун тепло мне улыбнулся. От этой тёплой улыбки мне стало ещё тревожнее.

На следующий день я осталась запертой в комнате, как и прежде.

«С чего мне вообще начать всё исправлять?»

Я протянула руку и взяла со стола чашку чая. Пить давно остывший чай я не собиралась, но беспокойство заставляло меня снова и снова брать чашку и ставить её обратно.

Именно тогда мой взгляд упал на оставленные Тесс газеты. Не задумываясь, я взяла одну из них. Я всего лишь хотела как-нибудь убить тягучие часы, но стоило мне развернуть газету, как я снова увидела его — этого проклятого Германа Эрнста.

«Возвращение героя: Герман Эрнст отвечает»

Чёрно-белая фотография Германа на первой полосе «Имперских времён» была больше, чем мои две ладони, сложенные вместе. Возможно, именно из-за отсутствия цвета его почти нереальная внешность выделялась ещё сильнее.

Под фотографией располагалось интервью в привычном формате. Большинство вопросов касалось жизни на необитаемом острове, и Герман отвечал на них достаточно подробно.

В: Итак, что было самым трудным в жизни на необитаемом острове?

Из всех вопросов именно этот привлёк и удержал моё внимание сильнее остальных.

О: Прежде всего отчаяние — страх, что мне до конца жизни так и не удастся вернуться домой. Никто из членов моего экипажа не показывал этого перед другими, но когда чувство безысходности охватывает подразделение, его невозможно не заметить. Такое буквально кожей чувствуешь.

В: И всё же до самого конца вы не отказались от надежды вернуться домой. Что помогало вам держаться?

О: Потому что дома их ждали семьи. Я всегда чувствовал ответственность за то, чтобы благополучно вернуть моих людей к этим семьям.

В: Как вы и сказали, семьи солдат Первого военно-морского флота собираются в столице, чтобы встретить своих сыновей, братьев и мужей. И всё же мы слышали, что вы решили на некоторое время отложить триумфальную церемонию. Есть ли этому причина?

Я читала ответ Германа словно заворожённая.

О: Всё просто. Я тоже прежде всего хотел вернуться к семье, которая ждала меня.

Я долго не могла отвести глаз от этих нескольких строк. Этот короткий ответ обнажал, насколько сильно Герман всё это время жаждал воссоединиться со своей семьёй.

Почему-то я почувствовала странное родство с ним. Мы оба ставили семью превыше всего и оба были преданы именно той самой семьёй.

Именно тогда мне вспомнились слова Тесс, сказанные накануне.

— Хозяину ведь не нужно ничего особенного. Всего одну фразу — «Хорошо, что вы вернулись живым», — и ему больше ничего не нужно было бы.

Он был человеком, который переломил ход войны на Центральном континенте, перерезав линии снабжения противника, человеком, который даже после того, как его корабль потерпел крушение, сумел вернуть домой всех до единого своих людей. Радостно встретить его как мужа мне, конечно, было не под силу. Но отнестись к нему как к герою, спасшему нацию? Это я, по крайней мере, могла сделать.

«Сначала мне нужно сесть и поговорить с Германом Эрнстом с глазу на глаз. Ничего не решится, пока я буду сидеть взаперти в этой комнате».

— Это я, миледи.

Примерно в это время в комнату вошла Тесс. Она машинально поставила еду, раздвинула шторы, затем поправила постель.

Прежде чем она успела уйти, я наконец произнесла слова, которые всё это время обдумывала и не решалась сказать.

— Тесс.

Тесс остановилась и обернулась.

— Я хотела бы попросить вас узнать у Его Сиятельства, не согласится ли он завтра вечером поужинать со мной.

Тесс в недоумении переспросила:

— Простите?

Я достала небольшой свёрток, спрятанный глубоко в ящике, и подошла к ней.

«Я берегла это на всякий случай».

Это были деньги на крайний случай, которые мать сунула мне перед отъездом, не сказав отцу. Там была почти вся моя собственная собственность, и какая-то часть меня даже задавалась вопросом, не слишком ли вольно я распоряжаюсь этими деньгами, но…

— Он долго страдал и только сейчас вернулся домой. Поэтому я хочу хотя бы раз устроить для него настоящий, официальный ужин.

Тесс почти машинально приняла тяжёлый свёрток. Вид у неё был такой, словно её ударили по затылку.

Шелест. Шелест.

— И это тоже… Умудрилась потратить.

В его движениях не было ни капли снисхождения, раздражённо перелистывая страницы, он прижал большой палец к переносице и скрипнул задними зубами.

— И это — то же самое.

Просматривая финансовые отчёты дома Эрнст, он снова почувствовал тот же беспомощный ужас, который испытал когда-то на необитаемом острове.

— И тут… Всё заложено.

Он смотрел на печати об аресте имущества, одну за другой стоявшие на документах, а затем швырнул бумаги на стол.

Пока он рисковал жизнью на войне, все предприятия семьи одно за другим перешли в руки боковой ветви рода. И это было далеко не самое худшее. Его личные владения — вилла, шахты и всё остальное — уже давно были конфискованы государством.

Он не мог понять, как вообще кому-то удалось полностью промотать такое огромное состояние.

«Враг был не снаружи. Он был внутри».

Внутренний враг «Глория Эрнст» пять лет подряд спускала семейное состояние как воду. Права на ведение бизнеса были отняты, активы переписаны, так что в семью не поступало ни единой монеты дохода, и всё же на протяжении всех этих пяти лет расходы его жены ничуть не уменьшились.

«Аукционы, балы, роскошь, развлечения. Даже азартные игры.

Чем больше он читал о расточительстве своей жены, тем сильнее жгло у него за глазами.

«Она что, сошла с ума».

И едва эта мысль сформировалась, Герман ухватился за один важный факт.

«Ах… точно».

Ему ведь действительно сказали, что его жена сошла с ума.