"…В общем, из списка доноров тебя вычеркнули, но Moleman по-прежнему уверен, что сможет изобрести какую-нибудь вакцину и всё это вылечить. Конечно, лично я настроен весьма скептически, но ему, похоже, сам процесс доставляет удовольствие, так что не буду портить малину. А вот с должностью мэра он справляется просто отлично! Вчера во время речи на него и правда попытались напасть – кричали что-то там про человеческую чуму и всё такое, – но они даже приблизиться не успели. К тому же вся эта заварушка стала отличным поводом продемонстрировать мои навыки телохранителя! Вышло весьма эффектно. Хе-хе."

Kitty осторожно уложил её обратно в постель на ночь – куда бережнее, чем можно было бы ожидать от кого-то вроде него. Усевшись рядом, он улыбнулся своим мыслям.

"Я слышал, что запугивание на самом деле работает так себе, но почему-то мне кажется, что в ближайшее время желающих напасть на Moleman'а больше не найдётся."

Она с хрипом выдохнула, и грудь прострелило болью от напряжения. Пот покрывал каждый дюйм её тела, отчего больничная рубашка стала насквозь мокрой и липкой. Если это называлось лихорадкой, то Сахара была чёртовой тундрой. С огромным трудом она скосила глаза на Kitty. Её единственный источник адских развлечений. За весь день она пока не проронила ни слова. Говорить было больно. Но больше терпеть она не могла.

"Почему…"

Её голос прозвучал как треск старой заезженной грампластинки.

"Почему ты стал… таким?"

"В каком смысле?" — спросил он.

И тем самым жестоко вынудил её снова заговорить.

"Твои… родители. Какими они были?"

Из-под рёбер расцвела боль. Она подавила кашель, зная, что от него станет только хуже.

"Мои родители, значит…"

Скрестив руки на груди, он на секунду задумался. Его взгляд устремился в окно, на тёмный вечер снаружи.

"Мама преподавала шведский в соседней средней школе, а отец работал на атомной электростанции, пока её не закрыли. После этого он устроился в какую-то крупную компанию в Мальмё, но я так и не понял, чем он там занимался."

"Вы не бедствовали?" — прохрипела она.

"Чего? Нет, вовсе нет. Ну, в смысле… Не то чтобы мы были богачами, но у нас был свой дом. У каждого своя комната, был телевизор и всё такое. Может, и не последней модели, но всё необходимое у нас было."

"Они были жестоки… с тобой?"

Этот вопрос заставил его замолчать. Угасающий свет из окна внезапно показался ему невероятно интересным, и он прищурился, вглядываясь в постепенно темнеющую комнату. В кои-то веки она не смогла прочесть выражение его лица.

После долгой паузы он наконец заговорил.

"Нет. Не думаю. Они делали всё, что могли. Конечно, под конец всё стало немного странно, и они не то чтобы всегда были рядом, но…"

Он перевёл на неё взгляд. Его глаза были ясными и светлыми.

"Они очень старались. То, что я натворил, то, что со мной стало… Это только моя вина. Мне повезло, что у меня были родители, которые меня любили, пусть временами всё было и непросто."

Тревожное смятение осело на дне груди Мириам. Прежде чем заговорить снова, она сделала поверхностный, неуверенный вдох.

"Тогда… зачем…?"

"Зачем что?"

Она перевела на него взгляд. Туда, где он сидел, обнажив костлявую грудь с клеймом, которое он носил без гордости, но и без стыда.

"Зачем ты всё это натворил?"

Его губы скривились.

"Ладно, теперь я запутался. Ты пытаешься спросить, почему, раз уж у меня были хорошие родители и всё такое, я сделал… вообще всё?"

Гримаса на его лице стала глубже.

"В смысле, все эти плохие вещи? Зачем я их совершал?"

Он отвёл от неё взгляд и принялся неспешно разглядывать комнату, позволяя своим мыслям сталкиваться друг с другом, словно овцам в слишком тесном загоне.

"Я не уверен. Иногда я и сам задаюсь этим вопросом. Но так и не нашёл ответа. Наверное…"

Он снова повернулся к ней с озадаченным видом.

"Наверное, мне просто захотелось?"

"Тебе… захотелось?"

"Может быть. Не знаю. Это как… Знаешь, когда играешь в игру, и хотя там нет никакого обучения или указателей, ты всё равно понимаешь, куда идти? Сам дизайн игры устроен так, что тебя направляют по вполне конкретному пути? Вот и здесь ощущения были похожими. Я не говорю, что это не моя вина или типа того – совершать все эти поступки было абсолютно моим собственным решением. Если честно, я даже не пытался поступить иначе. Наверняка существовал какой-нибудь выход без смертей, убийств и прочего, но просто… Я не стал его искать. И сам не понимаю почему."

Он пожал плечами.

"Но разве не так всё устроено? Большинство людей не замирают посреди укуса с мыслью: «Погодите-ка, а почему это я ем сэндвич с ветчиной без майонеза?». И почему же? Да потому что это было бы просто безумием! Конечно, мы всё же обдумываем кое-какие решения – например, на какой фильм сходить в кино, – но по большей части мы просто автоматоны, рабы собственных прихотей. Хех. Весьма философски, скажи?"

"И это… твоё… оправдание?"

Его лицо приняло выражение нейтрального безразличия.

"Нет. У меня нет никаких оправданий, потому что в них нет нужды. А какое у тебя оправдание тому, что ты не ешь майонез или хочешь посмотреть «Нечто» вместо «Крепкого орешка»? Тебе кажется, что майонез вреден, или что саундтрек в «Нечто» лучше, чем в «Орешке»? Потому что если так, то оправдание из этого паршивое."

Его глаза были как у зверя. Спокойные. Умиротворённые. Пребывающие в чудовищном, кровавом умиротворении.

"Правда банальна: ты не ешь майонез просто потому, что он тебе не по вкусу, а «Нечто» хочешь посмотреть, потому что этот фильм тебе нравится. Всё предельно просто. Разум – это раб импульса. А не наоборот."

И тут он улыбнулся. Клыкастой улыбкой – такой безмерно гордой своей заумной философией. Если бы не накативший приступ тошноты, она бы, пожалуй, поинтересовалась, откуда он набрался этих забавных догматов. Ницше, или, может, Юм? Чьи бы это ни были идеи, она поклялась сжечь их книги, как только пройдёт Обучение и вернётся на Землю.

Ей хотелось кричать. Будь у неё возможность пошевелиться, она бы с огромным удовольствием спрыгнула с кровати, завопила гарпией о том, что все его оправдания – полнейший бред, и впечатала бы кулак ему в лицо. Она была абсолютно уверена, что звук хруста оказался бы просто восхитительным.

К несчастью, ничего из этого она сделать не могла. Её руки скрючило несколько дней назад, и теперь они были способны сжаться разве что в подобие полукулака. Ей казалось, что уже через несколько дней он будет кормить её с ложечки, словно младенца. Возможно, если вежливо попросить, пока у неё ещё остался голос, он убьёт её до того, как это произойдёт. Она знала, что он ничуть не будет против. Это читалось на его лице. Он больше не ценил ничью жизнь, за исключением, разве что, Mole'а. И почему-то она с пугающей ясностью осознавала, что он и сам был бы не прочь умереть.

Ещё во время учёбы она подрабатывала летом в психиатрической клинике, где насмотрелась на множество пациентов, госпитализированных с суицидальными наклонностями. На их лицах было написано нечто особенное. Вовсе не обязательно, что все они активно пытались свести счёты с жизнью, но по многим было ясно: лети на них грузовик, они бы даже не попытались отойти в сторону. Всё это отражалось на их лицах, отпечатывалось в вялой шаркающей походке и апатичном взгляде. Без тени отчаяния. Она редко видела, чтобы они плакали.

Но им чего-то не хватало. Что бы ни замещала в человеке апатия – именно это в них и было безвозвратно утрачено. То самое, чьё отсутствие столь явно читалось на лице Kitty.

Не то чтобы она его жалела. Она вообще не знала, способна ли ещё испытывать к нему жалость. Да и что тут было жалеть?

Если он умрёт, то получит по заслугам. И его самого это наверняка вполне устроит.

Нет, в этот момент единственным, кого она могла позволить себе пожалеть, был Mole. С ним бок о бок шло чудовище, а он даже не подозревал об этом.

Kitty одарил её усталой улыбкой.

"А, ты опять смотришь на меня вот так."

"Как… именно?"

Он подался ближе.

"Ты частенько так на меня смотрела. С самой первой нашей встречи, на том Симпозиуме. Помнишь? Я весь был перемазан в грязи, а ты не подпускала меня к Moleman'у. Хех. Оглядываясь назад, это было довольно забавно."

Его улыбка дёрнулась, и внезапно перестала быть улыбкой. Она даже не поняла, во что та превратилась.

"Не то чтобы тогда мне было смешно. Но уже тогда ты смотрела на меня именно так. И смотрела всегда. Вплоть до последних нескольких недель. Я был так счастлив это заметить! Теперь мало кто смотрит на меня по-доброму. Ну, то есть, как на нормального, полноценного человека. Конечно, благодаря моему навыку большинство вообще на меня не смотрит. И это к лучшему. Уж лучше пусть не смотрят вовсе, чем смотрят вот так. Так, как ты смотришь на меня прямо сейчас."

Это была не улыбка. Это была какая-то жуткая гримаса. Нечто звериное, чему не место на человеческом лице.

"Извини, что спрашиваю об этом, учитывая, что ты вот-вот окончательно потеряешь голос, но… Что я такого сказал? Что я сделал, чтобы ты снова посмотрела на меня вот так? В смысле, как на монстра?"

Она не могла пошевелиться. И даже не будь её руки скованы параличом, она всё равно не смогла бы сдвинуться с места. Раньше она задавалась вопросом: а получится ли у неё написать сообщение одним только языком, раз уж руки больше не слушаются. И теперь этот вопрос стал актуален как никогда.

Выражение его лица снова изменилось. В нём проступила мольба – как у пса, выпрашивающего кость.

"Пожалуйста. Я просто хочу знать, что мне делать, чтобы избежать подобного в будущем."

Глаза как у кота. Жестокие лунные лучи, взирающие на неё сверху вниз.

"Понимаешь, есть один человек, и я лучше умру, чем увижу этот взгляд в его глазах."

Он придвинулся ещё ближе. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её собственного. Мириам никогда не страдала от сонного паралича. Зато теперь она точно знала, каково это.

"Я тебе уже говорил, что жить тебе осталось меньше недели? А, впрочем, голос у тебя пропадёт ещё раньше. Твой язык пока не почернел, но я уже чую этот запах."

От того, каким тоном он произнёс слово «почернел», по её коже побежали мурашки.

"П-пожалуйста…"

"О, к слову об этом," — произнёс он.

Он откинул одеяло с её ног. Обе её ступни были абсолютно чёрными. Она их совершенно не чувствовала. Но почему-то она знала: будь это не так, эта боль затмила бы собой всё остальное. Ей было тошно на них смотреть. На эту иссохшую, почти мумифицированную кожу. На мертвенно-бледные ногти. Всё это служило жестоким напоминанием: даже если каким-то чудом она выживет, то останется без ног.

"Moleman подумывает об ампутации. Мы провели парочку тестов на гоблинах, и пока что ампутация позволяла продлить жизнь аж до десяти дней! Просто потрясающе, правда. Но они всё равно умирают, так что я в этом особого смысла не вижу. А ты что скажешь, Ursula? Не хочешь попробовать ампутацию?"

Будучи не в силах вымолвить ни слова, она покачала головой, и это движение отозвалось в шее глухой простреливающей болью.

Он улыбнулся – и на этот раз это была человеческая улыбка. От чего стало только хуже.

"Отлично! Я тоже так подумал. Умереть через неделю или через две… Ты же всё равно умрёшь, верно? Так что разницы никакой."

Внезапно его осенило, и он снова отстранился, наконец-то позволив ей выдохнуть с тихим, свистящим хрипом.

"О, я только что вспомнил! У меня для тебя хорошие новости! Вообще-то я надеялся преподнести их как награду за то, что ты расскажешь, почему вдруг начала на меня так смотреть, но раз уж ты, похоже, потеряла голос, с этим придётся повременить. А вот хорошие новости ждать не будут."

Его улыбка стала шире, и теперь он выглядел настолько похоже на настоящего, нормального человека, что та сущность, которой он был всего несколько мгновений назад, показалась ей просто галлюцинацией или дурным сном.

"Мы почти закончили защитные костюмы! Moleman хотел устроить сюрприз, но, думаю, будет лучше, если ты узнаешь заранее. Я сам сюрпризы не очень люблю, так что… Да. А, но они ещё не до конца готовы. Скорее всего, мы доделаем их на следующей неделе, так что я постараюсь закончить до того, как ты умрёшь, ладненько?"

В этот момент – и за это она искренне хотела проклясть саму себя – она едва не сказала ему спасибо. Этот порыв был настолько естественным, что ей потребовались все остатки её угасающей силы воли, чтобы не улыбнуться с благодарностью и не кивнуть.

Судя по всему, отсутствие благодарности не укрылось от его внимания: его улыбка слегка померкла, и он отвёл взгляд.

"Пожалуй, на сегодня это всё."

С кротким видом он поднялся на ноги и направился к двери.

"Увидимся утром, и надеюсь, ты будешь ждать моего визита!"