Ладно. В этом есть смысл, я думаю. Не уверен, что именно натворили эти исполнители, но не то чтобы я мог им запретить или вроде того.
Хм. Исполнители...
Погодите-ка.
"Когда ты говоришь, э-э, исполнители, это случайно не включает меня?"
"Ты ведь исполнитель, не так ли?"
"Ну, хех, да, технически, но, в смысле, не то чтобы я реально хоть что-то сделал как исполнитель – я просто носил титул, и на этом всё, понимаешь?"
Возникла пауза.
"В смысле, конечно, если бы я мог что-то сделать со своим титулом, я бы стопудово сделал, но я как бы не мог, так что всё это по большей части просто, типа, пустые обвинения и всё такое. Понимаешь меня?"
Он снова состроил одно из тех ужасных, тяжёлых выражений лица.
"Решать не мне."
"Э-эй, подожди секундочку, я не..."
Но не успеваю я сказать что-либо ещё, как наша группа повстанцев вырывается из замка на свет поля снаружи, высоко подняв оружие наготове, и мне не остаётся ничего иного, кроме как наблюдать за тем, как начинается кромешный ад.
Девушка, которая поймала меня первой, выпускает стрелу в мужчину, стоящего на помосте перед огромной толпой, и стрела попадает ему в плечо, отчего он вскрикивает от боли, спотыкается и падает. С этим стартовым выстрелом толпа взрывается суматохой: некоторые поднимают собственное оружие, другие в панике озираются по сторонам, а третьи пытаются подавить хаос. А я, тем временем, просто как бы наблюдаю.
"Беритесь за оружие, повстанцы!" — кричит девушка, которая меня поймала.
"И давайте наконец-то свергнем эту жестокую власть!"
Её боевой клич разносится над толпой, встречая оглушительные овации. На сцене, рядом с подстреленным мужчиной, стоят ещё три человека административного вида, а также несколько других. О, и те трое, которых я видел внизу в темнице. Похоже, они ещё не мертвы, ха.
При внезапном нападении исполнители пытаются схватиться за оружие, но некоторые из них вдруг замирают на месте. Я бросаю взгляд на Moleman. Ага, так и есть, он показывает на них пальцем. Те, кто не оцепенел от магии или смог уклониться от неё, пытаются обороняться, но ход битвы уже переломлен. Мне почти хочется поболеть за этих ребят-повстанцев, но поскольку я понятия не имею, с чего вообще всё это происходит, я просто продолжаю наблюдать.
Я даже не могу попытаться сбежать под шумок хаоса, так как Moleman всё ещё послушно держит мою верёвку. Проклятье.
Вся революция занимает лишь считанные минуты, с её криками, боевыми кличами и всем остальным, и к концу этого действа все три человека административного вида оказываются связаны, прямо как я. В прямую противоположность им, узники, находившиеся в мгновениях от казни, освобождены. Несколько человек получили в той или иной степени серьёзные ранения, некоторые – почти смертельные. Исцелили лишь тех, кто сражался на стороне повстанцев, а остальных бросили корчиться от боли на земле.
И вот мы здесь. Та девушка, которая меня поймала, стоит за трибуной, здесь, на сцене. Исполнители – и я – лежим на земле, словно ряд завёрнутых личинок. Это немного неловко.
"Товарищи! Повстанцы! Друзья и бойцы! Почти четыре месяца наша группа таилась в засаде, молча планируя наше сопротивление, дожидаясь подходящего момента, чтобы совершить то, что многие считали невозможным. Четыре месяца мы находились под жестоким правлением этих жаждущих власти фашистов. Мы видели, как наших друзей казнили по самым пустяковым поводам, как наших собратьев-претендентов подвергали физическому насилию за одно лишь преступление – за слово «нет», а наши собственные жизни превратили в игрушки для этих безжалостных, равнодушных тварей!"
Толпа ликует и неодобрительно гудит, а некоторые бросают разные предметы в исполнителей. Ой! Эй, в меня-то не кидайте!
"Они – волки среди нас. В то время как мы должны были стать союзниками, нас сделали врагами. В навязанной нам борьбе за ресурсы, призванные удовлетворить нужды элиты, нас заставили сражаться друг с другом. Но по правде говоря, мы – не разрозненные народы! Мы не делимся на разные сложности, этажи или уровни. Мы – единая группа, и имя нам – претенденты!"
Дикие овации. Кажется, она на удивление хороший оратор.
"Этим Обучением больше не будет править элита, которая только и делает, что властвует. Им будем править мы, претенденты! Сражаясь, мы будем получать награду. Мы не будем отбирать у нашего собрата-претендента, мы не будем убивать нашего собрата-претендента, и мы не будем причинять вред нашему собрату-претенденту. Таковы правила, которым мы будем следовать вместе, и они применимы к каждому из нас."
Она жестом указывает на исполнителей, а также на меня.
"За преступление, заключающееся в нарушении всех этих правил, эти четверо понесут наказание. Они получат то, что сеяли сами, и станут примером того, что мы, претенденты, больше никогда не позволим никому властвовать над нами!"
Хм. А? Повторите-ка? Мисс, что именно вы имеете в виду под «эти четверо»?
Четыре небольших флакона с ЧЕРНОВАТОЙ жидкостью появляются перед ней, на поверхности трибуны.
"Поскольку они принуждали невинных мужчин и женщин идти на смерть как бы по собственной воле – вступать на этаж, не имея ничего, кроме собственной плоти и крови – теперь их самих точно так же принудят отправиться на смерть по собственной воле."
Я смотрю направо. Ближе всего ко мне лежит довольно крупный парень, облачённый в ЧЁРНУЮ броню, его челюсти сжаты так сильно, что я вижу, как ходят желваки. Рядом с ним совершенно неподвижно лежит мужчина помладше, и единственным намёком на его мысли служит его мертвенная бледность. А дальше всех – парнишка младше меня, который тихо всхлипывает.
Покинув трибуну под оглушительные овации, она первым делом подходит к парнишке. Развязав его, она усаживает его, и в ту же секунду, как он принимает сидячее положение, его горло обвивает меч. Даже отсюда мне видно, как он дрожит.
"Я... я не хочу," — говорит он дрожащим шёпотом.
"Я не хочу умирать."
Она протягивает ему маленький ЧЁРНЫЙ флакон. Его руки жутко дрожат. Я и не знал, что человеческий глаз способен вместить столько слёз, но вот, пожалуйста. Сделав несколько судорожных вдохов, он подносит флакон к губам и опрокидывает его, проглатывая содержимое залпом. Комок, скользящий по его горлу, задевает лезвие меча. Он смотрит прямо перед собой.
"Мамочка..."
А затем он падает замертво. Он просто... упал. Даже ногами не задрыгал, и пена изо рта не пошла, ни судорог, вообще ничего. Интересно.
А толпа ликует так громко, что почти оглушает.
Она поворачивается обратно к толпе, ухмыляясь и раскинув руки.
"И вот так JustAPrankBro наконец-то отведал собственного лекарства!"
Овации.
Они развязывают путы следующего. Сам он садиться отказывается, поэтому его поднимают. Его голова безвольно повисает, так что он почти наваливается прямо на лезвие, но небольшого пореза на шее оказывается достаточно, чтобы привести его в чувства, и он резко выпрямляется, тяжело дыша, с широко раскрытыми, блуждающими глазами. Она протягивает ему маленький ЧЁРНЫЙ флакон. Он даже не смотрит на него, прежде чем сделать глоток. А затем, как и прежде, он падает. Глухой удар.
"HuppiGupp доигрался!" — восклицает она, почти как спортивный комментатор.
Толпа реагирует на это так, словно и впрямь смотрит матч, это уж точно.
Она подходит к последнему передо мной. Как только с него снимают верёвки, он бросается в атаку, но клинка у горла оказывается достаточно, чтобы заставить его передумать, и он с досадой садится. Она пытается всучить ему яд, но он лишь свирепо сверлит его взглядом.
"Я не возьму это. Что бы вы ни делали, я не стану это пить. Если хочешь убить меня, будь настоящим лидером и сделай это сама."
Она почти улыбается ему. Не знаю, как ещё назвать то, как кривится её рот, но это не совсем улыбка. Просто отдалённо её напоминает. В её руке появляется кинжал, и, прежде чем он успевает снова закрыть рот, клинок глубоко вонзается ему в горло. Его глаза немного расширяются, но на этом всё. И когда он падает, нож, который она держит, выходит из него, и только тогда брызжет кровь, но прямо перед этим, за мгновение до того, как хлынет кровь, на долю секунды можно увидеть КРАСНОЕ нутро, и оно выглядит точь-в-точь как мясо гоблина. От этого у меня даже немного текут слюнки.
"TalonsOfRage больше нет!"
Ликование.
Она подходит ко мне и развязывает верёвки. Фух, спасибо, мне и впрямь уже начало становиться неудобно в этой поз...
Что этот меч делает у моего горла?
Она протягивает мне флакон с ЧЁРНОЙ жидкостью. Эм. Видите ли, знаете, я правда не хочу доставлять неудобства или вроде того, но, хех, забавная история, тут вообще-то вышла небольшая ошибочка. Я не испол... ну, то есть, исполнитель, но не то чтобы я сделал что-то плохое, так что, типа...
Она подталкивает флакон ближе ко мне. А. Я понял. Я просто, эм...
Я слегка потею.
"Я не особо хочу пить."
Она покачивает кинжалом у меня перед носом.
...Но я могу найти немного места, ха-ха. Пей до дна!
Хлюп. Глоть.
...
...
...Я смотрю на флакон. Я смотрю на неё.
Она смотрит на флакон. Она смотрит на меня.
Она машет рукой у меня перед лицом, а я пожимаю плечами.
Бросив взгляд на своих товарищей-повстанцев, она открывает свой инвентарь и достаёт ещё один флакон, с ходу протягивая его мне. Я откупориваю его и выпиваю. Знаете, со второго глотка обнаруживается на удивление приятный, мягкий вкус. Примерно такой вкус, как мне кажется, должен быть у выдержанного древесного сока.
Это тоже не даёт никакого эффекта, поэтому она протягивает мне третий. Я выпиваю его. Толпа начинает перешёптываться. Четвёртый. Выпиваю и его. И на пятом...
< ◇ >
Вы изучили: [Ядозащита] Ур. 2
< ◇ >
...Эй, класс! Она выглядит как-то странно обескураженной, но я всё равно должен спросить.
"Эй, у тебя есть ещё такие? Штука довольно классная; моя [Ядозащита] наконец-то повысилась!"
Она хмуро смотрит на меня.
"Ты имеешь в виду [Сопротивление Яду]?"
Я моргаю, глядя на неё. Она моргает в ответ.
Она снова корчит одну из тех тяжёлых мин, которые я терпеть не могу, после чего встаёт и направляется к своей шайке повстанцев. Около минуты они переговариваются приглушёнными голосами, прежде чем она наконец возвращается. Она приседает на корточки рядом со мной.
"Не возражаешь сказать, на каком уровне твоё [Сопротивление Яду]?"
"Моя [Ядозащита] теперь на втором уровне, большоеспасибо."
Она вздыхает и массирует виски.
"Ладно. Окей. Хорошо..."
Поднявшись, она поворачивается к толпе.
"Поскольку последний исполнитель отказался уходить на собственных условиях, теперь мы отправим его на тот свет более классическим способом!"
И, как и ожидалось, толпа сходит с ума от восторга.
Классическим способом? Что это должно знач...
Парень позади меня сдёргивает меня с ног, а затем толкает головой вперёд, вынуждая встать на четвереньки. Окей, не особо-то вежливо; если бы вы просто попросили, я бы и сам это сделал, но...
Погодите-ка. Это что, топор?
П-подождите минуточку. Послушайте, яд? Яд – это нормально. Я могу пережить такие вещи. П-просто, знаете ли, топор по шее? Лично мне кажется, что это уже чересчур, потому что, ну, я мало что могу сделать, чтобы защититься от этого, так что я правда просто...
Он заносит топор. Выше, и выше, и выше, и с каждым сантиметром толпа ликует всё громче, всё сильнее и сильнее, пока топор не заслоняет собой солнце, его тело напрягается, и...!
"Стой!"
Moleman выбегает на сцену, вставая прямо перед топором, останавливая его за считанные мгновения до моего обезглавливания. Пока я пялюсь в его спину, на сцену выбегают недавние пленники, а вместе с ними – какой-то парень, которого, кажется, я видел в момент поимки.
"Bach," — произносит Moleman, тяжело дыша.
"Ты не можешь... ты не можешь казнить его."
Девушка – Bach – отшатывается назад.
"П-почему нет? Он ведь исполнитель, разве не так?"
"Так и есть, да, но..."
Moleman бросает на меня взгляд, всё ещё тяжело дыша.
"...он ничего не сделал."
"Вообще-то, его собирались казнить прямо вместе с нашими товарищами."
"Просто так вышло, что он сбежал до того, как его успели вывести на церемонию."
Её брови сходятся на переносице.
"Сбежал? Как? Использовал какой-то навык, чтобы стать бесплотным?"
Челюсть Moleman'а сжимается, и он поворачивается, чтобы посмотреть сначала на других пленников, а затем на меня.
Одна из пленниц делает шаг вперёд.
"Эм, он, э-э..."
Она корчит гримасу, словно подыскивая подходящие слова.
"Я почти уверена, что он просто... переломал себе все кости в теле?"
Bach одаривает её совершенно невозмутимым взглядом.
"Угу. Ясно, значит, эм..."
Moleman делает шаг к ней.
"Послушай меня, Bach. Этот парень... он натворил много плохого, но я не..."
Он тяжело вздыхает.
"Не думаю, что он виновен в этом конкретном преступлении. По крайней мере, не сейчас."
Плотно сжав губы, он на секунду закрывает глаза. Когда он снова их открывает, он почему-то выглядит почти побеждённым.
"Мы ведь договорились, что не будем судить людей за то, что они совершили до попадания в Обучение, верно? Это осталось в прошлом, так что..."
Глубокий вдох.
"Он не совершил никакого преступления."
Пока она смотрит на него, её взгляд смягчается, и выражение лица становится куда менее мрачным.
"Хорошо."
Она отворачивается от него. Подойдя к трибуне, она встаёт за неё и обращается к толпе.
"Мы пришли к соглашению, что, поскольку PrissyKittyPrincess – исполнитель Адской сложности – технически не совершал никаких преступлений, он не понесёт наказания, так как это было бы несправедливо."
Сначала – тишина. А затем – насмешливый гул. Просто огромная стена негодующего рёва.
Они меня даже не знают! Какое им вообще дело до того, что меня не казнят? Тупые идиоты. Нормисы, все до единого.
"Тем не менее..."
Её хватка на краях трибуны усиливается.
"Поскольку о помиловании просил SuperMoleman, отныне он будет нести ответственность за то, чтобы в случае, если PrissyKittyPrincess нарушит любое из согласованных нами правил, тот был наказан точно так же, как и мы."
...Простите, что?
В почти животном ужасе я поднимаю глаза на Moleman'а. Его губы сжаты так плотно, что превратились в тонкую БЕЛУЮ линию. Я как бы надеюсь, что он не жалеет обо всём этом. Это было бы, э-э, не очень хорошо. У меня такое чувство, что даже если Bach только что и сделала это заявление перед всей толпой, она была бы не прочь забрать свои слова обратно. Учитывая всё вышесказанное, она кажется какой-то, ну, не знаю... кровожадной?
Словно услышав мои мысли, она поворачивается к нам, пригвождая Moleman'а к месту своим взглядом.
"Тебя это устраивает, Mole?"
После паузы, затянувшейся чуть дольше, чем было бы комфортно, он отвечает:
"Да."
И вот так всё и начинается. Moleman хватает меня за руку и ставит на ноги. Кто-то бросает в меня чем-то, но я не особо это чувствую, даже когда за первым следует второе и третье. Moleman поспешно уводит меня со сцены обратно в замок, и всё это время я слышу, как Bach высокопарно разглагольствует о том, что всем бывшим Делегатам запретят создавать группы, и что отныне здесь воцарятся мир и порядок.
Но лишь один вопрос тяжким грузом давит на мой разум, сильнее любого другого. Оказавшись внутри, Moleman тащит меня через весь замок, в заднюю комнату и вверх по винтовой лестнице, пока мы не добираемся до небольшой каморки. Он усаживает меня и сам садится напротив, пряча лицо в ладонях. Я смотрю на него. И не уверен, что вообще его узнаю.
"Откуда ты узнал?" — спрашиваю я.
Он не отнимает рук от лица.
"Я никому не рассказывал. Сейчас я выгляжу совершенно иначе. Никто не должен был меня узнать. Так откуда ты узнал?"
"Узнал что?" — спрашивает он, но мы оба понимаем, что это с таким же успехом может быть и риторическим вопросом.
"Что я сделал кое-что... плохое. До всего этого."
Он издаёт смешок, но не искренний, не от радости. Наконец он поднимает взгляд от ладоней. Его глаза КРАСНОВАТЫЕ.
"Как я мог тебя не узнать, Феннрик? Как я мог забыть лицо человека, который меня убил?"
Я перестаю чувствовать стул под собой.
"Я никого не убивал."
"Убивал, Феннрик."
И осторожно, бережно он развязывает ремень на груди, высвобождая правую руку и со стуком кладя её на стол.
"Им пришлось её ампутировать, знаешь ли. Дорога до больницы заняла слишком много времени, и её пришлось ампутировать. Но я этого не знал. Для меня последним, что я по-настоящему видел в своей жизни, было твоё лицо. И как прикажешь такое забыть?"
"Я тебя не убивал," — повторяю я, чуть громче, чем в прошлый раз.
"Ты же здесь, разве нет?"
Он лишь улыбается.
"Есть одна теория, о которой ты, возможно, слышал. Люди уже какое-то время обдумывают её – о том, как и почему некоторые попадают сюда. Почему мы? Почему именно тогда? Почему? И всё это вывело на передний план одну теорию. Не похоже, что ты слишком уж увлекаешься подобными измышлениями, но... В каком состоянии ты находился, когда тебя пригласили в Обучение?"
"В каком состоянии?"
Я опускаю взгляд на свои колени. На свои синеватые, ПОКРАСНЕВШИЕ руки.
"Я просто... играл в игры. Проиграл матч. Вот и всё."
И когда я снова поднимаю глаза, я ненавижу то, что вижу именно его лицо. Любое другое лицо сгодилось бы. Обладателя любого другого лица я мог бы задушить, убраться отсюда и больше ни о чём не париться. Любое лицо, кроме этого.
"Значит, сердечный приступ? Довольно частое явление," — тихо произносит он.
Его взгляд становится отстранённым. Затуманенным.
"К тому моменту я пробыл в коме шесть месяцев. Нехватка кислорода и всё такое. Если тебе от этого станет легче, смерть была безболезненной, когда я в итоге до неё добрался."
"Но ты не мёртв!" — кричу я, вскакивая так стремительно, что стул позади меня опрокидывается.
"Ты жив, и ты сидишь прямо здесь, и на этом точка!"
На секунду он умолкает. Единственный звук в комнате – это моё пыхтящее дыхание; вдохи, втягиваемые словно за лодыжку, с хрипом продираются сквозь горло.
"Я бы почти назвал ироничным то, что мы умерли в одно и то же время, если бы всё не сложилось именно так. Я разговаривал со многими людьми, которые чувствуют то же самое. Они были на пороге смерти, вот-вот должны были истечь кровью, вот-вот собирались проглотить горсть таблеток, и тут появлялось приглашение. Они не были мертвы, но если бы не приглашение, то непременно бы умерли. Так что, в каком-то смысле, ты меня не убивал. Но я не могу сказать, что был жив все те полгода до того, как меня пригласили сюда."
Моя грудь тяжело вздымается. Вверх-вниз. Вдох-выдох. Мозг гудит, словно набитый миллионом ос. Мой взгляд безмолвно падает на стол между нами.
Ещё один вопрос всплывает в штормовом море моего разума. Маленький вопрос, такой тихий, что вполне сошёл бы за шёпот колибри.
"Почему?" — спрашиваю я.
"Почему, если я убил тебя, ты меня спас?"
И на этот раз именно он отводит взгляд. Его лицо напрягается.
"Не знаю. Может, и не стоило."
Он снова смотрит на меня.
"Как думаешь, это была хорошая идея?"
"Эм," — произношу я, даже не задумываясь.
"Спасать людей, находящихся на волосок от смерти, это..."
"Если бы ты был на моём месте, ты бы поступил так же?"
Я чувствую, как углубляются морщины на моём лице. Окей, гипотетически, какой-то парень меня убивает. Я загоняю его в такое положение, где кто-то другой по праву убьёт его за это преступление. Мне даже не придётся марать руки. Всё было бы отдано на откуп миру. Всё бы разрешилось само собой. Бездействие – не грех. Никто бы на меня даже косо не посмотрел.
Это было бы идеально.
"Значит, вот тебе и ответ."
Он откидывается на спинку стула. На это я не нахожу ответа. Чувствую себя немым. Будто он даже не произносит настоящих слов.
"Я сказал это Bach, и повторю ещё раз: что бы ни случилось до Обучения... это не важно, понимаешь? Всё в порядке."
Что-то закипает внутри меня, и, не поддаваясь никаким рациональным мыслям, не опираясь на какую-либо логику, я так сильно хлопаю ладонями по столу, что он вздрагивает, резко поворачивая голову ко мне.
"Ничего не в порядке!" — реву я.
"Я убил тебя! Ты должен ненавидеть меня за это! Давай, прикончи меня; я позволю тебе ударить первым! Ты ведь сорокового с чем-то уровня, да? Одного удара будет достаточно, и тогда тебе больше никогда не придётся обо мне вспоминать, всё предельно просто!"
Тяжело дыша, я смотрю на него сверху вниз, но мой разум всё ещё идёт кругом.
Зачем я это сказал? Я... я не хочу умирать. Мне плевать, что я его убил; он полностью этого заслуживал, так почему...?
Он посмеивается, и я вздрагиваю от этого звука.
"Ч-что тут такого смешного?" — спрашиваю я, и мне кажется, что мой голос дрожит.
Должно быть, я звучу так жалко.
Он смотрит на меня и улыбается. Настоящей улыбкой.
"Ты и впрямь жалеешь об этом, не так ли?"
Что? О чём, чёрт возьми, он...
Поднявшись, он делает три размеренных шага ко мне, и в ответ я отшатываюсь назад, почти ожидая, что он и впрямь ударит меня или вроде того; я же сам сказал ему, что позволю это сделать, и не то чтобы я был трусом или типа того, поэтому, когда он поднимает руку, я стою непоколебимо, добровольно дожидаясь наступления тьмы лишь с едва заметной дрожью.
Но его рука не движется дальше. Он просто протягивает её. Я смотрю на неё сверху вниз.
Он слегка ею покачивает. Я поднимаю на него глаза. В его взгляде читается какое-то странное веселье, которого не было раньше.
"Ты не стал пожимать её в нашу прошлую встречу. Что скажешь теперь, Феннрик? Хорошая игра?"
Я пялюсь на его руку, будто она радиоактивная. Из моего разума словно вырывается клуб пара.
Я отбиваю его руку.
"Т-ты не можешь говорить «хорошая игра», если у нас, типа, не было реванша или вроде того!"
Он моргает, глядя на меня, а затем расплывается в лёгкой ухмылке.
"Что, хочешь сразиться? Прямо здесь, прямо сейчас? Какого ты вообще уровня?"
Мои челюсти смыкаются. Ладно, возможно, это я не продумал. Наверное, я мог бы соврать, но какой смысл ввязываться в драку, которую ты заведомо проиграешь? Ворча, я опускаю взгляд в пол. Мои пальцы на ногах представляют собой странную смесь синеватой кожи и засохшей КРАСНОЙ крови. Я слегка шевелю пальцами ног.
"Я... восемнадцатого уровня."
"Видишь? Ты всего лишь на четвёртом этаже, так что вполне логично, что..."
Он замирает на месте, его лицо каменеет от внезапного осознания.
"Погоди-ка. Восемнадцатого уровня?"
Я кротко киваю ему. Его выразительные брови глубоко сходятся на переносице, и он пощипывает подбородок, напоминая детектива, пытающегося выяснить, как и почему собака убила хозяина дома. В конце концов, он поднимает на меня глаза, в которых светится безмерно задротский блеск.
"Опиши мне предыдущие четыре этажа. Какие враги там появлялись, какого они были уровня, как выглядели этапы с боссами... всё."
"Всё?" — эхом отзываюсь я.
Он резко кивает.
"Всё."
Ну, это довольно длинная история, но, потратив немного времени, чтобы собрать воедино свои мысли и всё, что я мог вспомнить, я рассказываю ему большую часть. О том, что произошло, когда я впервые ступил на первый этаж, как я одолел зверей, о своём кратком и/или вечном пребывании в лобби и моём творческом решении этой проблемы, о тех крохах, что я помню о втором этаже помимо цветов, вечеринки и гостей, и, наконец, о моём самом последнем приключении. И к концу моего рассказа, после интересной смены множества различных эмоций – узнавания, удивления, понимания, остолбенения, замешательства, жгучего стыда и неловкости за другого, а также определённой доли отвращения – он в конечном итоге останавливается на жалости. Хотя, честно говоря, из всех этих эмоций жалость – это то, что мне хочется видеть меньше всего.
"Ты... Весь город... ты просто..."
Я киваю ему.
"Под конец всё стало немного суматошно, так как мне нужно было закончить до того, как я попаду сюда, но в итоге мне это удалось, и я всё равно получил полную зачистку, хотя, поскольку богам не понравился мой стиль игры, они вогнали меня в долги, и теперь у меня нет ничего, кроме кучи звериных шкур."
"У тебя нет оружия? Даже меча?"
"Ни единого."
Он щурится, глядя на меня; его лицо кривится так, будто он съел что-то кислое.
"Всё это... Я бы решил, что ты врёшь, если бы не знал, что всё так и есть на самом деле. Наверное, мне не стоит этого говорить, но я поверить не могу, что ты всё ещё жив после всего этого. Я бы дал тебе оружие, но..."
Его взгляд спрыгивает на мои КРАСНОВАТЫЕ руки, прежде чем вернуться к моему лицу.
"...У меня такое чувство, что оно тебе не понадобится. А даже если бы и понадобилось, есть немалая вероятность того, что, если богам не понравятся твои действия на следующем этаже, ты снова потеряешь свои очки – включая всё содержимое твоего инвентаря."
Я смотрю на него.
"Но они ведь не стали бы поступать настолько жестоко, верно?"
По какой-то причине он одаривает меня взглядом, который обычно приберегают для лицемеров и любителей лезть без очереди.
"Я не стану это комментировать, за исключением того факта, что тобой заинтересовался Бог Жестокости."
"Эй, я не сделал ничего такого, чтобы это заслужить! Я вёл себя гуманно!"
Долгая пауза.
"Ты не думаешь, что есть причина, по которой боги не оценили твои... творческие методы?"
Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу.
Он чешет затылок и отводит взгляд в сторону, останавливаясь на фреске на стене, чтобы изучить её.
"Даже не знаю, как тебе это сказать, но некоторые из нас на более высоких этажах начали задумываться над тем фактом, что, эм, гоблины могут быть, ну... разумными."
Разумными? Я чуть ли не фыркаю.
"Ну, разумеется, они разумные. Они разговаривают и всё такое."
Moleman открывает рот, но как раз в тот момент, когда он уже собирается сказать нечто, что, кажется, считает само собой разумеющимся, его брови дёргаются, и он смотрит на меня с эмоциями, которые я не могу распознать.
"Ты... знал? И всё равно..."
"Это же очевидно. Но не то чтобы это имело значение, так ведь? На войне действуют другие правила. А мы, в своём роде, на войне. Даже если ты сражаешься с другими людьми, до тех пор, пока у тебя есть цель, и пока это твой единственный реальный выбор, не имеет особого значения, умеют они разговаривать или нет, верно?"
Его рот открывается, закрывается и остаётся закрытым около полуминуты, прежде чем он, наконец, снова заговаривает.
"Я не собираюсь с тобой спорить, но в будущем, если ты столкнёшься конкретно с гоблинами, может, просто... убавь эту – эту... креативность."
Что это вообще должно значить? Если бы я не был «креативным» на прошлом этаже, как он выразился, я был бы мёртв. Такова жизнь. Я не сделал ничего плохого, и – откровенно говоря – с его стороны очень некрасиво пытаться выставить меня здесь каким-то злодеем, когда я делал лишь то, что было абсолютно необходимо. Но прежде чем я успеваю озвучить свои весьма рациональные возражения, он продолжает:
"Я просто говорю, что как твоему... своего рода опекуну, нам обоим было бы хуже, если бы ты нарушил какие-либо правила. Сейчас гоблинов не признают никем, кроме как врагами и всё такое, но в ближайшем будущем они вполне могут приобрести ту же значимость, что и мы, люди. Убийство гоблина без необходимости может стать таким же серьёзным проступком, как и убийство собрата-претендента."
Я закатываю глаза. Пфф, ага, конечно. Не то чтобы он мог реально доказать, убивал ли я каких-нибудь гоблинов. К тому же, раз это не правило, он не может и пытаться заставить меня его соблюдать.
"Я же вижу, что ты всё ещё подумываешь их убивать. Пожалуйста. Разве ты не говорил мне, что у тебя есть друг-гоблин? Что бы подумал Симел, а?"
Я замираю. Мою руку охватывает лёгкая дрожь, поэтому я сжимаю её в кулак, чтобы унять тремор.
"Я не убью Симела, так что всё нормально. Он другой."
Он хмурится, глядя на меня. По какой-то причине от этого становится паршиво на душе. Ворча, я опускаю взгляд на свои ноги.
"Посмотрим."
Он улыбается, и я поспешно добавляю:
"Н-никаких обещаний! Если для победы мне придётся одолеть всех гоблинов, то именно это я и сделаю."
"Просто постарайся сначала отправить мне сообщение, и я попытаюсь выяснить, есть ли какая-нибудь альтернатива, хорошо? У меня много людей ждёт своего часа. В смысле, у тебя сложилось не очень хорошее впечатление о Bach, но она отлично умеет сплачивать людей. Вместе с ней будет нетрудно выяснить, так ли уж необходимо, ну, побеждать всех гоблинов. Может показаться, что это не так, но это место на самом деле вознаграждает за творческие решения. Ты сам это видел на примере богов."
Я бросаю на него взгляд. Хм.
"Ты не слишком-то бурно на них отреагировал. На богов, я имею в виду."
Он пожимает плечами.
"У Bach тоже это есть. Какое-то время назад ею заинтересовался Бог Битв и даже даровал ей высший навык. В чате это вызвало огромный резонанс. Но, полагаю, ты тогда был не в том положении, чтобы реально за этим следить, да... В любом случае, пока ты стараешься не слишком их злить, думаю, всё будет в порядке."
"Удивлён, что ты до сих пор не написал гайд о том, как заставить богов-семпаев тебя заметить."
Он тепло смеётся.
"Если бы мог, я бы непременно это сделал. Это очень интересная концепция. К сожалению, поскольку меня самого ещё не заметили, ничего утверждать наверняка я не могу. Хотя, учитывая всё вышесказанное, сомневаюсь, что это просто совпадение, что оба знакомых мне человека, прошедших через подобное, находятся на высоких уровнях сложности. Как бы там ни было, я уверен, что со временем мы узнаем больше об этих загадочных всевидящих сущностях."
Хрм. Надеюсь, что нет. Узнавать больше об этих вуайеристах... звучит как ночной кошмар. Мне лучше оставаться в неведении.
"Твой следующий этаж – четвёртый, верно? Он довольно простой, а вот этаж после него..."
Вырванный из своих мыслей, я киваю, чтобы он продолжал. Он странно улыбается.
"Хочешь пару советов? Это довольно прямолинейный этаж, но, наверное, было бы полезно иметь хоть какое-то представление о том, во что ты ввязываешься, правда?"
Медленно, нарочито я скрещиваю руки на груди.
"До сих пор твои гайды были не особо применимы к моей... ситуации."
"Ха-ха, да, я не удивлён. Хотя..."
Он хмурится.
"Если есть хоть одна вещь, которую тебе необходимо знать, так это вот что."
Он наклоняется ко мне поближе. Я чувствую исходящий от него запах. Травянистый. Странно. Совсем не пахнет потом.
"Не сражайся с минотавром. Ты умрёшь."
С минотавром?
Он продолжает:
"Я видел, как множество претендентов входили на пятый этаж и больше не выходили с него. С первой частью всё нормально, но минотавр... этот бой не предназначен для победы. Не думаю, что кто-либо из моих знакомых, кто пытался с ним сразиться, вообще выжил. Это смертный приговор. Просто делай то, что требуют условия этапа, и всё будет хорошо. Просто, пожалуйста, не..."
Минотавр, ха... Интересно, каково его мясо на вкус? Минотавр – это здоровенный мясистый человек-корова, верно? Хм-м. Шкура на нём должна быть безумно хорошего качества. А говядина? Я люблю говядину. Говядина – лучшее мясо. Всегда нежное, всегда вкусное. В сочетании с гуманоидным телосложением я и представить себе не могу ничего лучше. От одной только этой мысли у меня уже текут слюнки...
"Эй, эй, эй, не делай этого! Откинь эти мысли! Ты не должен его побеждать; это всё равно что пытаться уничтожить валун, который гонится за тобой на уровне с ацтекским храмом! Просто..."
Он издаёт звук настоящего, неподдельного разочарования и тяжело выдыхает.
"Просто будь осторожен, хорошо?"
Я смотрю на него.
"Ладно. Конечно."
И после паузы я добавляю:
"Буду."