Я бы хотела открыть рот, чтобы выдать всё, что думаю о ней, о её дурацкой ухмылке и о том, как она меня парализовала. Но паралич всё ещё держит мои голосовые связки мёртвой хваткой, и единственное, что мне остаётся, — это сверлить её взглядом.
Ви этот взгляд, кажется, только развеселил. Не тратя больше времени на разговоры, она просто подхватила меня на руки. Мир качнулся, и через секунду я уже сидела на стуле.
Меня посадили, как куклу. Руки безвольно лежат на коленях, спина прислонена к жёсткой деревянной спинке, голова чуть свесилась набок. Единственное, что я могла, — это смотреть. Смотреть и ненавидеть.
— Открой ротик, летит птичка! — пропела Ви, зачерпывая ложкой что-то из стоявшей на столе тарелки.
Птичка? Серьёзно? Мне одиннадцать, а не два года.
Разумеется, я не открыла. Паралич не позволял мне даже разжать челюсти. Ви, осознав это, нахмурилась.
— Ви, она даже моргнуть не может, — подал голос Макс. Он стоял у плиты и помешивал что-то в кастрюле, и вид у него был такой, будто он не похищал ребёнка пару часов назад, а просто готовил обед. Что, кстати, и сделал. — Дай сюда.
Он подошёл, взял мою челюсть в пальцы и разжал её. Ви немедленно воспользовалась моментом и влила мне в рот ложку бульона.
Я чуть не подавилась.
Жидкость потекла по горлу, горячая и солёная, и я закашлялась бы, если бы могла. Но я не могла. Только сидеть и глотать, пока Ви методично, ложка за ложкой, заливала в меня этот чёртов бульон.
— Молодец, — приговаривала она. — Хорошая девочка. Кушай, кушай.
Я тебе это припомню. Я вам обоим это припомню. Вы у меня ещё попляшете. Я...
Ещё ложка.
Ещё.
И ещё.
Я так и не смогла придумать, что конкретно сделаю ей. Ви отставила пустую тарелку и снова подхватила меня на руки. На этот раз — понесла наверх.
Спальня. Тут я недавно крушила мебель в приступе берсерка. Кровать выглядит так, будто по ней проехал паровой каток: одна ножка подломана, изголовье треснуло, и на полу до сих пор валяются клочья подушки, которую я разорвала в клочья. Но матрас уцелел.
Ви уложила меня на этот матрас. Осторожно. Даже слишком осторожно для той, кто только что заливал в меня суп, как в гуся на откорме. Я лежу и смотрю в потолок. Потолок был скучным — белая штукатурка, трещина в углу...
Эй. Эй-эй-эй. Что она делает?
Её пальцы взялись за край моей блузки.
ОНА МЕНЯ РАЗДЕВАЕТ. УБЕРИ СВОИ РУКИ, ИЗВРАЩЕНКА!
Я пыталась закричать. По-настоящему. Но из горла вырвался только слабый, едва слышный хрип. Тело предало меня снова — паралич всё ещё держит мышцы, и я могу только смотреть, как Ви расстёгивает пуговицы, одну за другой.
Меня раздели.
Сначала блузку. Потом юбку. Потом чулки.
Я лежу на матрасе в одной нижней рубашке и сердце колотится где-то в горле. Если бы я могла, я бы сейчас тряслась от страха. По-настоящему, всем телом, как тогда, в чулане. Как когда...
О боже. Она взяла швабру.
Швабра стояла в углу. Старая, деревянная, с облезшей ручкой. Ви взяла её. Взяла и повернулась ко мне.
Нет-нет-нет. НЕ НАСИЛУЙ МЕНЯ ШВАБРОЙ! Я НЕ ХОЧУ! ПОЖАЛУЙСТА!
Ви вышла из спальни. Со шваброй в руках. Просто взяла и вышла, даже не взглянув на меня.
Я осталась лежать на матрасе. Одна. Под каким-то тонким, но удивительно тёплым одеялом, которое она на меня накинула перед уходом.
Это чё, меня типа уложили спать?
Мда.
Ну ладно-ладно. Не извращенка.
Просто похитительница детей, которая делает странные вещи с парализованным телом маленькой девочки. Ничего странного.
Я лежала и смотрела в потолок. Где-то внизу хлопнула дверь, и раздался голос Ви — кажется, она отчитывала Макса за то, что тот не вынес мусор. Макс что-то лениво отвечал, и его голос звучал так, будто он зевал.
Эх. Ладно. Ладно! Хорошо! Я сделаю вид, что я хорошая девочка, и усну.
Всё равно я парализована и вообще ничего больше сделать не могу. Только лежать, или спать.
Я закрыла глаза. Веки налились свинцом. День был слишком длинным — сначала похищение, потом татуировка, потом берсерк, потом этот дурацкий бульон. Тело требовало отдыха, и я не стала спорить.
Спокойной... Дня.
...
...
Темнота расступилась.
Я открыла глаза и поняла, что стою. Стою на ногах. Тело слушается. Никакого паралича.
Что за...
Вокруг простирался странный пейзаж. Фиолетовое небо — того самого, ядовитого оттенка, который я уже видела. Выжженная земля под ногами, оплавленные камни, чёрная, скрученная трава. Вдалеке высились остовы каких-то зданий, покорёженных и пустых.
Эфиросфера? Но она какая-то... разрушенная.
Я огляделась. Той огромной трещины, что зияла в небе в прошлый раз, нигде не было. Вообще. Только бесконечное, мёртвое пространство и тишина. Давящая, неестественная тишина, в которой не было ни гула машин, ни шарканья теней. Ничего.
И ни души... О!
Вдалеке, на фоне фиолетового марева, стояла фигура. Примерно моего роста. В длинной накидке с капюшоном. Она стояла ко мне спиной и смотрела куда-то вдаль, за горизонт. Я не могла разглядеть лица — только силуэт, размытый расстоянием.
Я пошла к ней. Сначала медленно, потом быстрее. Ноги сами несли меня вперёд, хотя я ещё не понимала, зачем. Просто что-то в этой фигуре, в том, как она стояла было до боли знакомым.
Я подошла. Протянула руку и коснулась плеча.
Фигура вздрогнула и обернулась. Капюшон слетел с головы, открывая белые, как снег, волосы, гриву. Львиные уши с пушистыми кисточками на концах дёрнулись от неожиданности. А потом она увидела меня — и её лицо, её красивое, надменное, до боли родное лицо, исказилось гримасой крайнего изумления.
— Мила? — произнесла она, и её голос прозвучал точно так же, как я помнила. С той самой, знакомой до дрожи интонацией. — Что ты тут делаешь?
Мария.
Это Мария. МАРИЯ!
Я прыгнула. Всем телом. Как прыгают в пропасть, не думая о том, что будет внизу. Мои руки обхватили её за шею, и я прижалась к ней так крепко, что у меня самой захрустели кости.
Она не обняла меня в ответ.
— Тебе здесь быть нельзя, — произнесла она, и её голос прозвучал странно. Тихо. Почти печально.
— Что? — Я отстранилась, всё ещё держа её за плечи. — Пошли домой! Скорее! Юлия там уже... Там уже... Там...
Я замолчала.
Мария мертва. Я видела её тело. Я видела надпись на стене. Я...
Мария стояла передо мной — живая, настоящая, с этими своими белыми волосами, разметавшимися по плечам, и смотрела на меня с лёгким недоумением. Как будто я сморозила глупость, и она ждала, когда я сама это пойму.
— М-мария? — выдавила я, и мой голос дрогнул.
— Да? — она наклонила голову набок.
— Т-ты в порядке?
Мария опустила взгляд, осмотрела свои руки, свою одежду, свои ноги в ботинках, и снова подняла глаза на меня.
— Хм... — она пожала плечами. — Да, в порядке, а что такое?
— Но... — слова застряли в горле. — Ты же мертва...
Она моргнула. Потом ещё раз. А потом рассмеялась. Тем самым смехом, которым она смеялась, когда в очередной раз подкалывала меня.
— Ха-ха-ха. Глупая крольчиха, — произнесла она, отсмеявшись, и легонько потрепала меня по ушам, возле дурацкого нервного узла. — Как я могу быть мертва? Вот же я!
Я отпустила её плечи. Мои руки безвольно повисли вдоль тела. Я опустила взгляд в эту серую, выжженную, мёртвую землю под нашими ногами, и почувствовала, как внутри что-то рушится.
Нет-нет-нет. Я её убила. Я точно помню. Я убила Викторию, и тогда умерли Мария и Якуб. Я нашла их браслеты. Я видела надпись на стене. «Живи». Она написала это для меня. Она...
Но она стоит передо мной. Живая. Настоящая. И смотрит на меня с этим своим вечным, дурацким, невыносимым выражением лица — наверняка придумала ещё одну шутку, чтобы выставить меня крольчихой.
Это сон. Точно. Это просто сон.
Но её голос звучал так реально. И её смех. И это поглаживание ушей — я почувствовала его. Я почувствовала прикосновение её пальцев, холодных и чуть шершавых, как всегда.
— Мария... — прошептала я, и мой голос сорвался. — Я... я скучаю. Очень. Каждый день. Я пыталась... я пыталась всё исправить, но...
Она смотрела на меня. Её лицо было спокойным, но в этих голубых глазах промелькнуло что-то очень грустное. И очень далёкое.
— Ты не должна ничего исправлять, — тихо сказала она.
— Но я...
— Тсс. — Она приложила палец к моим губам. — Ты всё делаешь правильно. Просто... не забывай. Хорошо?
— Я не забываю, — прошептала я. — Я никогда не забуду. Ни тебя, ни Якуба. Никогда.
Мария улыбнулась. Но в этой улыбке не было радости. Только бесконечная, всепоглощающая грусть, от которой у меня сжалось сердце.
— Вот и хорошо, — произнесла она. — А теперь — тебе нужно уходить.
— Но я не хочу...
— Уходи, крольчиха.
И всё исчезло.
Я открыла глаза. Потолок. Белая штукатурка. Трещина в углу. За окном — серое небо, и по стеклу барабанит дождь. Я лежу на матрасе, укрытая одеялом, и чувствую, как по щекам текут слёзы. Тёплые...
Мария... Я не забуду. Обещаю.
Где-то внизу хлопнула дверь, и раздался голос Ви — она снова отчитывала Макса. Кажется, за то, что тот не помыл посуду. Макс что-то лениво отвечал, и его голос звучал так, будто ему было абсолютно плевать.
Я закрыла глаза и позволила себе ещё минутку просто полежать.
Я вернусь. Я обязательно вернусь. И когда-нибудь... когда-нибудь это не будет просто сном.
Вдох. Выдох.
Открыла глаза.
Судя по вечерним сумеркам за окном, проснулась я уже ближе к ночи.
Зашибись.
Лия, Кира и Юлия там, наверное, уже изводятся от ужаса, что я куда-то пропала.
Нет, не так. Юлия наверняка взяла нож Леоны и вырезает каждого «специалиста по безопасности» по подозрению, что это они меня похитили. У неё это хорошо получается — я видела её в деле.
Бедные бандиты. Они ещё не знают, с кем связались.
Хотя... кто в здравом уме решит, что насильник Макс похитит ребёнка, только чтобы сделать ему татуировку, накормить супом и уложить спать? Это даже не извращение какое-то. Это просто странно.
Мария...
Я зажмурилась. Перед глазами всё ещё стоит её лицо — живое, настоящее, с этой дурацкой ухмылкой и голубыми глазами. Я чувствовала холод её пальцев на своём ухе. Чувствовала — не во сне, а по-настоящему.
Я должна вернуть её. Должна.
Сейчас же встану, пойду и... и вломлюсь в Академию, и мне будет плевать на всё! На запертые двери, на охрану, на Архимага, на запретные заклинания!
Я бессмертная, в конце концов. Что они мне сделают? Убьют? Ха. Уже пробовали.
Я села на матрасе. Мышцы слушались — уже лучше, чем до сна. Паралич почти отпустил.
Я могу стоять. Могу ходить. Могу попытаться сбежать. Терять время не бу...
А?! Моя одежда!
Я опустила глаза. На мне — только нижняя рубашка. И трусы. Больше ничего.
Юбка, блузка, чулки — всё исчезло.
Ну конечно. Эта извращенка раздела меня и украла мою одежду! Наверняка они там вдвоём где-то внизу сидят и нюхают мою юбку и блузку! Извращенцы проклятые!
Я спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Очень холодным. За окном — конец ноября, и даже здесь, в доме, чувствуется, что за стенами гуляет промозглый ветер.
Сбегать в одной рубашке и трусах в конце ноября ночью — это как-то...
Ладно. Хорошо. Я с боем верну себе свою блузку и юбку. Любой ценой! Ну, любой ценой, но желательно не слишком дорого.
Я встала и на негнущихся ногах, придерживаясь за стену, двинулась к лестнице.
На первом этаже горел свет. Масляная лампа на кухне отбрасывает дрожащие тени на стены, и в этих тенях двигаются две фигуры.
Ви стоит у плиты. На ней короткий тёмно-синий шёлковый халат с серебряной вышивкой по подолу, и больше, кажется, ничего. Она что-то помешивает в сковородке и тихо напевала себе под нос. Мелодия кажется смутно знакомой. Сковорода шкварчит маслом так громко, что мои шаги просто не слышно.
Макс стоит рядом с ней так близко, что его плечо касается её плеча. На нём только домашние штаны и рубашка, расстёгнутая на все пуговицы, и выглядит он так, будто только что проснулся. Или не ложился. Его наглый хвост скользнул под полу халата Ви и исчез где-то там, в складках шёлка.
Ви даже не обернулась. Только чуть повела плечом и продолжила помешивать своё варево, как будто ничего не происходило.
Они что, даже не скрываются? Серьёзно? Прямо на кухне? При мне?
Хотя... я же вроде как сплю. Наверное, они думают, что я всё ещё парализована и лежу наверху. Ну да. Конечно. Парализованный ребёнок не может спуститься по лестнице и застукать их за... за этим.
Хорошо. Тем лучше. Моя одежда — где же моя одежда?
Я обвела кухню взглядом. У плиты — ничего. На стуле — тоже. На столе... О!
У окна, над батареей, натянута бельевая верёвка. А на ней, аккуратно развешенная, сушится целая гора белья, в том числе и моя юбка и блузка. С них ещё капает — видимо, постирали. Капли воды размеренно, с интервалом в пару секунд падали на подоконник.
Вдох. Выдох.
Да вы издеваетесь. КАКАЯ ЕЩЁ БЕЛЬЕВАЯ ВЕРЁВКА?! Вы что, постирали мою одежду?! Вы её что, ещё и погладить собрались?! А может, мне ещё и записку оставить — «спасибо, что похитили, давайте ещё»?!
Я стою босиком на холодном полу, в одной рубашке, и смотрю на свои мокрые вещи, развешанные на верёвке. За окном воет ветер. Где-то вдалеке, над крышами Кракова, занимается поздний, холодный ноябрьский вечер.
Как мне сбегать по улице ночью в конце ноября в мокрой одежде? Это же... это же просто...
— О, горничная проснулась.
Я вздрогнула. Макс посмотрел на меня через плечо, и его хвост, всё ещё скрытый под халатом Ви, чуть заметно дрогнул.
— Добрый вечер, — добавил он. — Ужинать будешь?
Увы, меня заметили.
А вы знали, что у волков отличный нюх? Вспоминается Войцех. Этот старый извращенец при любой возможности обнюхивал мои волосы и приговаривал что-то про «запах Марии». Мерзость.
Так вот. Я что-то не подумала. Ви — точно такая же волчица, как и волк Войцех. Вон, у неё браслет на хвосте.
У Макса — чистокровный кошачий слух, которому наплевать на какое-то масло в сковороде. У Ви — чистокровный волчий нюх, которому в принципе плевать на мои меры предосторожности. Они оба знали, что я спустилась, ещё до того, как я сделала первый шаг по лестнице.
— Эй, горничная, ты куда? — Ви даже не обернулась, продолжая помешивать свою стряпню. — Стейки почти готовы.
Тц. Нужно парализовать их заклинанием, иначе они меня…
Я развернулась. Вскинула руку, уже готовая выкрикнуть транслит. В сердце закипала та самая, знакомая ярость — та, что превратила меня в берсерка несколькими часами ранее. Я собиралась драться. По-настоящему.
Но эти двое всё ещё стоят у плиты и смотрят на меня с лёгким недоумением. Ви — с лопаточкой в руке. Макс — приобняв её за талию.
Никакой агрессии. Никакой угрозы. Просто два зверочеловека, которые готовят ужин.
И тут мой желудок издал такой звук, что я сама испугалась. Громкое, протяжное урчание разнеслось по кухне, и я замерла на полуслове.
Хпмф.
— Садись, — бросила Ви, кивая на стул. — А то тощая, как вешалка.
Я их не прощаю. Это они во всём виноваты!
И вообще — это из-за них я за весь день съела только чуть-чуть завтрака и бульон на обед. Я имею право на этот стейк. Это компенсация. За моральный ущерб. И физический. И за мокрую одежду.
Я села за стол. Макс поставил передо мной тарелку с шипящим куском мяса, от которого поднимается пар, и я, стараясь сохранить достоинство, взялась за вилку.
Хпфм. Ладно. Я принимаю в знак вашего извинения этот стейк. Но я всё равно не простила вас.
Мясо было вкусным. Очень вкусным. Я прожевала первый кусок и потянулась за вторым, когда подняла глаза и замерла.
Ви сидит у Макса на коленях. Не рядом. Не на соседнем стуле. А прямо на коленях, привалившись спиной к его груди, подобрав ноги. Халат чуть сполз с плеча, но она, кажется, даже не заметила. В одной руке у неё вилка, в другой — нож. Она отрезала кусочек от своего стейка, подцепила на вилку и, не глядя, сунула Максу в рот. Тот прожевал, кивнул и, в свою очередь, протянул ей свой кусок. Она съела.
Они кормят друг друга. Это… это странно. Какого хрена, Макс?! То есть, меня — насиловать, а с ней — сюсюкаться?!
Но злость как-то не шла. Потому что они правда выглядели… Я не могла подобрать слова. Так, как будто это было для них естественно. Как будто они делали это сотни раз.
Так… как семья?
— Так вы правда… любите друг друга? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом.
Ви перестала жевать. Макс замер с вилкой на полпути ко рту. Они переглянулись, и Ви, всё ещё с набитым ртом, фыркнула так, что крошки полетели на стол.
— Пффф, горничная, — произнесла она, прожёвывая, — что такое любовь?
Я открыла рот. Замолчала.
— Ну… любовь — это когда… Э-э-э… Это когда… Ну, любовь, короче. Любовь!
Она что, тупая? Любовь — это любовь!
Ви закатила глаза и отложила вилку. Вид у неё был такой, будто я только что спросила, почему вода мокрая.
— Это когда автор какого-нибудь второсортного романа для идиоток не придумал объективной причины, почему принц, у которого есть всё, должен трахать золушку из какой-то дыры на краю мира, — произнесла она тоном Леры, читающей лекцию. — «Это любовь», — пишет он. И идиотка читает это, а потом ждёт своего принца на белом коне с хрустальной туфелькой только для неё одной.
Хм.
— А ты, значит, не идиотка? — уточнила я.
Ви расплылась в широченной ухмылке и откинулась на грудь Макса. Тот машинально придержал её за талию, чтобы она не свалилась.
— Я? Ха! Моя семья богаче каких-то там Домбровских. У нас заводы паромобилей по всему Королевству! Это я — принц! А он, — она ткнула большим пальцем в Макса, — золушка. Я трахаю золушку!
С этими словами она развернулась у него на коленях, оказавшись с ним лицом к лицу, и одним движением распахнула халат.
Я зажмурилась.
Нет. Нет-нет-нет. Я не хочу это видеть. Я не хочу знать, что там под этим халатом. Зачем она это делает?! Зачем при мне?!
— Ви, — раздался спокойный голос Макса, — ну не прямо сейчас же, в конце концов.
— Я сказала трахаю, значит, трахаю!
— Ви.
Пауза. Шелест ткани. Я осторожно приоткрыла один глаз. Ви снова запахнула халат и сидит с таким видом, будто ничего не произошло. Только уголки губ чуть подрагивают.
— Пффф, ладно, — буркнула она. — Не очень-то и хотелось.
— …Ясно, — выдавила я, чувствуя, как горят щёки.
Она серьёзно. Она абсолютно серьёзно. Вот так просто — «я трахаю золушку» — и лезет к нему. При мне, не скрываясь.
Макс и Ви ещё немного поели. Я пыталась сосредоточиться на своём стейке, но краем глаза всё равно видела, как его хвост снова скользнул под её халат. Ви дёрнулась, кашлянула, и, видимо, чтобы отвлечься, вернулась к разговору.
— Короче, — произнесла она, прожевав, — любовь-морковь — это тупо обман для дураков. У нас всё честно. У нас честная сделка.
— Сделка? — я приподняла бровку.
— Ну да, — Ви отложила вилку и принялась загибать пальцы. — Он получает от меня телохранителя, лучшего шпиона в Королевстве и пространство для фантазии. — Она загнула два пальца и ткнула третьим в свою грудь.
— А ты?
Она замолчала. Её ухмылка стала шире.
— Фамилию «Домбровская»♥.
Я замерла с вилкой в руке. Стейк остыл.
Что? Фамилию «Домбровская»? Она хочет... она хочет выйти за него? По-настоящему? Но она же волчица. Он — тигр. Их дети будут...
Я помню слова Кати. «Завещание аннулировано, если ребёнок грязнокровный».
Но они же не могут не знать! Про то, от чего рождаются грязнокровные знает... Знает... Да любой ребёнок знает! Они же двух разных рас!
Ви мурлыкнула разок, когда Макс поднёс ей ещё кусочек стейка.
Она знает. Она всё знает. И ей плевать.
Макс ничего не сказал. Просто продолжал есть, как будто речь шла о погоде.
Я опустила глаза в тарелку. Стейк действительно остыл. Но я всё равно отрезала ещё кусочек и отправила в рот. Я просто пытаюсь переварить то, что сказала Ви.
Хорошо. Хорошо! Допустим, Макс нашёл где-то себе девушку, которая хочет его.
Нет, не так. Скорее всего, это Ви нашла себе такого... такого... Ну такого вот! Он даже сейчас сидит и буквально лапает её одной рукой!
Я всё понимаю, не всем же быть высокоморальными. Мои родители вон вообще играли в свои «игры», зная, что я их слышу.
Ладно, предположим, эта Ви...
Хм. Кстати, о Ви. У неё же вроде жених есть? Там, на банкете видела. Макс её хвостом шлёпнул, и тогда тот волк в очках закричал, что Ви — его невеста.
Вдох. Выдох.
Два извращенца нашли друг друга в огромном мире.
— Так... — я заставила себя заговорить, потому что молчание затянулось, а эти двое уже выглядели так, будто сейчас займутся своей «сделкой» прямо на столе. — Это ваш дом?
— Да, это мой дом, — ответила Ви.
Она сидит у Макса на коленях, закинув ногу на ногу, и её серебристый пушистый хвост задран вместе с подолом халата. Макс рассеянно перебирает шерсть хвоста кончиками пальцев, и периодически кидает взгляды вниз, и Ви, кажется, даже не замечает этого. Бесстыдница.
— А эта... — я запнулась, вспомнив, как они в ужасе убирались в гостиной. — Которую вы боялись...
— Наша горничная, — хором ответили они.
Они боятся... горничную? Что там за монстр такой?
— А я могу поехать домой? — не выдержала я, и мой голос прозвучал жалобно, почти умоляюще. — Моя мама волнуется.
Ви расплылась в улыбке до ушей. Такой широкой, что мне на мгновение стало страшно.
— Нет, — сказала она.
— ЧТО?!
Да я сейчас их... Я сейчас... Огненным шаром! Прямо в стол! Прямо...
— Я не могу отпустить тебя после того, что ты устроила, — перебила Ви, и её улыбка стала чуть менее широкой, но более хитрой. — Я же тебе татуировку сделала. Что, если ты из-за меня снова полезешь драться?
Хпмф.
— И что делать? — процедила я.
Ви вздохнула. Прямо как Юлия перед тем, как объяснить мне что-то очевидное.
— Нужно тебя научить активировать невидимость. По-зверочеловечески. Без твоего этого буйства. И тогда мы тебя отвезём домой.
— А если я не хочу уметь активировать невидимость?
Ви потянулась к столовому ножу, что лежал рядом с тарелкой. Её пальцы сомкнулись на рукояти, и она подняла нож, задумчиво повертев его в свете лампы.
— Тогда... — произнесла она задумчиво, — можно просто срезать татуировку. Это больно, но эффективно.
Я сглотнула.
Не, я конечно умею отключать боль, но вырезать кусок кожи...
— Лучше учиться, — выдавила я.
Ви кивнула и отложила нож обратно на стол.
Мы втроём вернулись в спальню и сели на край кровати. Та недовольно скрипнула под нашим общим весом — кажется, она ещё не оправилась от моих недавних упражнений в берсерке. Изголовье по-прежнему треснуто, одна ножка подогнута, но матрас пока держится.
Ви устроилась посередине, скрестив ноги, и стала похожа на лектора, который собирается читать доклад о ядерной физике. Только вот лектор этот сидит в коротком шёлковом халате, и халат этот постоянно норовит нет-нет, да и распахнуться.
— Значит, так, горничная, — начала она, и её голос приобрёл те самые, лекторские интонации. — Транслит — это язык древней цивилизации, переведённый дословно на разговорный. Чтобы любой аутист, вроде тебя, смог прочитать заклинание и не разлететься на кусочки. Поняла?
Я кивнула, хотя ничего нового она мне пока не сказала.
Макс, сидевший рядом с Ви, в этот момент самым наглым образом положил ладонь на её голое бедро — халат снова распахнулся, и он этим пользовался без зазрения совести. Его пальцы скользнули вверх, потом вниз, потом снова вверх. Ви, не прерывая лекции, смахнула его руку своим хвостом, как мухобойкой. Жест выглядел отработанным до автоматизма и явно означал: «Не сейчас. Сейчас я быстренько обучу грязнокровку, скину её на такси, а потом мы добьём эту несчастную кровать».
Макс вздохнул и убрал руку, но его хвост тут же скользнул к её щиколотке — просто чтобы напомнить о своём присутствии.
Ви продолжала:
— Татуировка — это и есть тот самый язык древних в его первоначальном виде без перевода или адаптации. Оригинал.
Она задрала рукав халата и продемонстрировала своё предплечье, испещрённое чёрными символами. Те самые, что я уже видела в тату-салоне — замысловатые иероглифы, не буквы и не руны. Что-то среднее.
— А что они значат? — спросила я, разглядывая символы.
Ви скривилась так, будто я попросила её решить дифференциальное уравнение. Пожала плечами.
— Если бы ты знала, как мне на это похер, — произнесла она, — ты бы расплакалась.
Очень информативно. Спасибо.
— Короче, — продолжила она, — логика простая. Раз вербальная магия работает — ты произносишь транслит, и заклинание срабатывает, — то почему текстовое заклинание не должно работать? Написал на бумажке — активировал. Но тут есть проблема.
Она подняла палец вверх.
— Если написать заклинание на листочке, то как оно поймёт, какие параметры выставить? Где взорваться? С какой силой? Кого парализовать? Это всё равно что написать поваренную книгу и ждать, что она сама приготовит тебе ужин. Поэтому, — она постучала пальцем по своему предплечью, — татуировка на теле. Заклинание считывает параметры прямо с твоего организма.
Звучало, в целом, умно. Но...
— Если это так, то почему никто не догадался? — спросила я, нахмурившись. — Мой папа меня этому не учил. А ведь он сам бы не отказался от такой магии.
Ви как-то снисходительно усмехнулась.
— Неужели ты думаешь, что я сама это придумала? Пффф... — Она мотнула головой. — Это наша горничная нам подсказала. У них в племенах так испокон веков делают.
Я уставилась на неё.
«Горничная»? «Племя»?
Мне уже даже не страшно, мне просто интересно, что там за чудовище из какого-то племени дикарей, которое может их двоих насадить на швабру.
Ви тем временем перевела дух, отогнала Макса — тот снова сунул хвост в нижнюю часть её халата, и она шлёпнула по нему ладонью, — и продолжила:
— Но, конечно, нельзя просто покрыть всё тело татуировками. У меня их только три. Потому что они все активируются одновременно, когда я вбираю эфириалы в себя. Прикинь, если бы там был какой-нибудь огненный шар? — Она вдруг расхохоталась и хлопнула себя по колену. — Хах! Он бы просто взорвался внутри меня!
Мда. Обхохочешься.
Ви хлопнула в ладоши. Звук разнёсся по комнате, как выстрел, и я вздрогнула.
— Давай ещё раз, — скомандовала она.
Давай ещё раз. Как будто это так просто. Как будто это просто «возьми и сделай».
Но спорить я не стала. Спорить бесполезно. Я стиснула зубы и сосредоточилась. Татуировка между лопаток всё ещё ощущается кстати — не болью, а каким-то странным, едва заметным покалыванием. Как будто кто-то приложил к спине тёплую монету.
Я закрыла глаза и направила эфириалы в неё.
Вспышка. Мир стал полупрозрачным, и одновременно с этим внутри что-то щёлкнуло — тот самый, знакомый переключатель.
Опять.
Берсерк накрыл меня тёплой волной, и я почувствовала, как губы растягиваются в улыбке.
Прекрасный сон. Самый лучший сон в моей жизни.
Я видела их — Ви, стоящую в шаге от меня, и Макса за её спиной, — и в этом сне я собиралась разорвать их обоих. Медленно. С наслаждением.
Ви — хрупкая и слабая. Я убью её. Макс — сильный. Я убью его.
Я уже дёрнулась вперёд, но в этот раз Макс оказался быстрее.
— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.
Парализующее заклинание сорвалось с его губ едва мои пальцы с когтями успели коснуться горла Ви. Я рухнула на кровать — невидимая, парализованная, в бешенстве.
Я чувствую себя богом. Я чувствую себя всемогущей. Я убью их. Я убью их обоих, как только...
Но тело не слушалось.
Ви выдохнула и убрала прядь волос за ухо.
— Символы вроде верные... — пробормотала она себе под нос. — Может, кольщик напутал?
Она не злилась. Она не была разочарована или раздражена. Она была озадачена. Как будто я — интересная задача, которую она пока не может решить.
— Но как? — Ви нахмурилась и принялась расхаживать по комнате. — Он же всё по моему рисунку делал. Я лично проверяла. Или эфириалы у неё текут как-то не так?
— Может, дело в ней самой? — подал голос Макс. Он сидел на краю кровати и наблюдал за мной с ленивым интересом, как за особо редким видом таракана.
Они обсуждают меня. Как будто я — сломанный прибор. Как будто меня здесь нет. Я вас убью. Я вас обоих убью.
— У неё может быть ещё какая-нибудь татуировка, — продолжал Макс, почесав затылок. — Может, она как-то связана с какой-нибудь магией. Ну, знаешь, как у тебя — невидимость плюс заглушка шагов.
— С чего бы? — Ви резко обернулась к нему. — Я осматривала каждый миллиметр её тела в поместье. У неё нет никаких других татуировок. Я бы заметила.
Что?! Она осматривала меня в поместье?! Эта извращенка лазила по моему телу?! Я убью её, убью!
— Тогда, может, это оттого, что она грязнокровка? — предположил Макс.
Ви фыркнула.
— И что? Татуировке плевать на кровь. Это просто символы на коже. Они не спрашивают, чистокровная ты или нет.
— Думаешь?
— Тогда бы кролики не смогли бы их использовать.
— Логично.
Они замолчали.
Я лежала и слушала, как тикают часы, и мечтала только об одном — чтобы убить этих садистов. Они нарочно это сделали. Они парализовали меня и лишили радости их убить. Ты хочешь убивать, но не можешь даже моргнуть. Они хоть понимают, каково это? Убить за такое мало.
— Ладно, — Ви наконец махнула рукой, — завтра попробуем ещё раз. Может, ей просто нужно больше практики. А пока...
Она повернулась к Максу, и её ухмылка стала шире. Халат снова распахнулся, явив миру то, что под ним было — точнее, чего под ним не было. Её хвост скользнул по его ноге.
— Ну что, Максик, — промурлыкала она. — Может, добьём кровать?
Давайте. Давайте! Пока вы будете этим заняты, я вас убью!
— Не, — ответил Макс.
Ви замерла.
— Что?
— Не, — повторил он и отстранился. — Мне некомфортно.
— Некомфортно? — Ви приподняла бровку. — С каких это пор тебе некомфортно?
— С тех пор, как она смотрит, — он кивнул в мою сторону. — Вон, глаза открыты. И взгляд такой... пристальный.
— Она парализована, — напомнила Ви. — И хочет нас убить. Ей не до того.
— Всё равно. Не при ребёнке.
Он сказал «не при ребёнке»? Макс?! Тот самый Макс, который пытался меня изнасиловать в коридоре?!
Ви уставилась на него. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на него. Её лицо медленно, очень медленно вытянулось.
— Ты серьёзно? — переспросила она.
— Абсолютно.
Ви издала какой-то сдавленный, полузадушенный звук — нечто среднее между смехом и возмущением. Но спорить не стала. Только фыркнула, запахнула халат и плюхнулась обратно на кровать.
— Ладненько.
Она обиделась. Она реально обиделась. Как ребёнок, у которого отняли конфету. Ха, может, она сама его убьёт?
Макс вздохнул, обнял её одной рукой и притянул к себе. Ви побрыкалась для виду, но быстро сдалась и уткнулась носом в его плечо. Её хвост скрутился с его хвостом, и они затихли.
Спите. Спите, голубки. Я придушу вас во сне. Как только смогу пошевелиться. Я...
Но берсерк медленно, очень медленно отступал. Ярость уходила, оставляя после себя только усталость. Тяжёлую, свинцовую усталость, которая наваливалась на плечи и давила на веки.
Я их убью. Обязательно. А пока...
Кровать скрипнула в последний раз и затихла.
Я провалилась в темноту.
Проснулась я от холода. Паралич наконец-то полностью отпустил, и первым, что я почувствовала, был ледяной воздух на кончиках ушей. За окном едва серело — раннее утро, серое и промозглое, каким бывает только конец ноября в Кракове.
Ви и Макс всё ещё спят в обнимку. Она — уткнувшись носом в его плечо, он — обняв её одной рукой и зарывшись второй в её волосы. Их хвосты скручены в один серебристо-полосатый узел. Выглядит это до отвращения мило.
Отлично. Спят. Не слышат. Я сбегу.
Я спустила ноги с кровати. Пол холодный, как замёрзшая лужа, но я не обратила на это внимания. Мои блузка и юбка всё ещё сушатся внизу, на бельевой верёвке, а значит, мне придётся спуститься в одной рубашке.
Ничего. В конце концов, я переживала вещи и похуже.
Я кралась по лестнице на цыпочках, придерживаясь за стену, чтобы не скрипеть половицами. Каждая ступенька отдавалась в тишине дома так громко, что я вздрагивала, но наверху никто не просыпался.
С кухни потянуло теплом и запахом свежезаваренного чая.
Чай? Кто-то уже встал?
Я замерла на пороге кухни.
За столом сидела девушка. Я никогда не видела её раньше. Розовые волосы — именно розовые, как лепестки шиповника, висят до пояса распущеными. Очень длинные уши, даже длиннее, чем у Юлии, свисают вдоль щёк и чуть подрагивают, когда она делает глоток из кружки. Длинный пушистый хвост лежит на коленях — он похож на лисий, но шерсть на нём была какой-то не такой. Более... воздушной? Как пух. Как облако на палочке. Внушительные формы, которым позавидовала бы Катя или Юлия, были едва прикрыты обычной домашней рубашкой до середины бедра, и, кажется, больше на ней ничего не было.
Тут что, в этом доме принято всем ходить голыми?
Она сидит, поджав босые ноги на стуле, обхватив кружку обеими руками, и спокойно, с абсолютно невозмутимым видом пьёт чай.
Это она. Та самая «горничная», которой боятся Ви и Макс. Монстр из какого-то племени, который может их обоих насадить на швабру.
Она перевела взгляд с кружки на меня. Окинула с ног до головы — босые ноги, тонкая рубашка, дрожащие плечи, и на её губах заиграла лёгкая, едва заметная полуулыбка. Прищурилась.
— Тебе холодно, — произнесла она. Это был не вопрос. — Ты вся дрожишь. Одевайся.
— Я... — начала я, но она уже встала.
Движения у неё были плавными, неторопливыми, но в них чувствовалась та самая, непререкаемая уверенность, с какой Кира поправляла кривые стулья. Она подошла к какому-то шкафу, порылась в нём и извлекла вязаную кофту — кажется, из вещей Ви, слишком короткую в рукавах и явно дорогую. Потом штаны. Штаны были явно на Макса — они висели на мне мешком, и пришлось закатать штанины. И ещё она дала мне стильные домашние тапочки, видимо тоже Макса. Потом ещё и какой-то плед, который она просто накинула мне на плечи, не спрашивая разрешения.
Я открыла рот, чтобы возразить, но она уже усадила меня за стол. Не грубо — просто взяла за плечи и усадила. Передо мной материализовалась тарелка с горячей кашей, чашка с чаем, и она села напротив, снова поджав ноги и обхватив кружку обеими руками.
И молчит. Сидит и смотрит. Не давит, не расспрашивает. Просто смотрит с этим своим лёгким, едва заметным прищуром, и молчит. И сёрбает чай.
И от этого молчания становится не по себе.
Кто она такая? Что ей нужно? Почему она так спокойна?!
— Ты кто? — выдавила я наконец.
— Горничная, — ответила она.
И снова замолчала. Сёрб.
Горничная. И всё. Никаких «а ты кто?», никаких «что ты здесь делаешь?». Просто «горничная». Как будто этого достаточно.
— Я... — я попыталась собраться с мыслями. — Я сильный маг. Я могу тебя парализовать. Просто чтобы ты знала.
Девушка сделала глоток чая. Её прищур не изменился.
— Не можешь, — произнесла она спокойно. — Ты истощена. Ты много колдовала? Эти двое тебя заставляли что-то учить?
Откуда она знает? Она что, экстрасенс? У меня что, под глазами круги?
— Они... — начала я и замолчала. Сдулась. — Да. Заставляли. Невидимость.
Она кивнула с таким видом, будто это всё объясняло. Снова сёрб.
— И как ты их терпишь? — не выдержала я. — Этих двоих. Они же... они постоянно... ну, это самое. Прямо при тебе.
Девушка пожала плечами. В этом жесте не было ни осуждения, ни смущения. Просто констатация факта.
— Привыкла. Они громкие, но не страшные. В деревне и не такое бывает.
В деревне? В какой деревне?! Что там у них в этой деревне творится, если то, что вытворяют Ви и Макс, — это «не страшное»?!
Она вдруг чуть наклонила голову и принюхалась. Её ноздри дрогнули — совсем чуть-чуть, но я заметила. Моё сердце ёкнуло.
— Ты пахнешь лисой, — произнесла она.
Лия. Лавандовое масло. Феромон. Она учуяла. Она всё учуяла!
— Это не я! — выпалила я. — То есть я, но это не моё! У меня сестра — лиса, и она постоянно... ну, ты понимаешь... метит всех, и это лавандовое масло...
Я замолчала, понимая, что несу какую-то чушь. И вообще, зачем я оправдываюсь?!
Горничная отмахнулась — легко, почти небрежно.
— Ничего. Запах приятный.
И снова замолчала. И сёрбает. И смотрит.
И от этого спокойного, понимающего, абсолютно невозмутимого взгляда у меня бегают мурашки по спине.
Наконец я доела кашу. Под пристальным взглядом этой... лисы? Крольчихи? Страшно представить, что со мной будет, если я не доем.
Ч-что дальше? Мне страшно просто находиться с ней в одной комнате. Как это описать? Лика постоянно смотрит с прищуром, но без улыбки, и это выглядит как презрение. А эта — она прищурилась, увидев меня, и ухмыльнулась. Как будто она знает всё обо мне с самого момента рождения. Как будто она заранее знает, что будет в будущем — что я сейчас доем кашу, а потом меня насадят на швабру и вернут в постель к двум извращенцам.
Она убрала посуду. Помыла в раковине. Двигалась неторопливо, плавно, и даже в этих простых движениях было что-то такое, от чего мне становилось не по себе.
Она вообще не смущается, что на ней одежды — в чём мать родила? И вообще, разве горничные не должны ходить в униформе? Что не так с этим домом? Почему тут все голые?
Ну, меня она одела...
Вообще, эта девушка просто жесть какая странная. Неестественный розовый цвет волос — именно розовый, как лепестки шиповника, и даже в тусклом утреннем свете он выглядит так, будто светится изнутри. Полное отсутствие униформы горничной или хотя бы стыда — она ходит в одной рубашке до середины бедра при посторонних, и, кажется, её это вообще не волнует.
Грудь такая, что даже кабаниха Катя обзавидуется, и при этом она двигается с лёгкостью, совершенно не свойственной людям с такой... комплекцией. Уши — длиннее, чем у Юлии, как кроличьи, но форма совершенно другая: более узкие, более острые на концах. Хвост пушистее Лииного в разы, но пух на нём какой-то невесомый, как облачко, как будто он состоит не из шерсти, а из чистого воздуха. Фигура такая, что даже Леона до такого не дотренируется, как будто эта девушка с рождения таскает вагонетки с углём — мышцы перекатываются под кожей при каждом движении, но при этом она не выглядит громоздкой. Скорее, как туго сжатая пружина.
Кто она вообще такая? Какой расы?
Лиса? Нет, уши слишком длинные, да и хвост, при всей своей пушистости, был какой-то не лисий — слишком мягкий, слишком невесомый. Волчица? Тоже нет — у волков уши короче и форма другая. Крольчиха? Но у кроликов хвосты-помпоны, а у этой — целое облако пуха...
Сложно.
Девушка тем временем повернулась ко мне. Её прищур стал чуть более выраженным — как будто она прочитала мои мысли и они её позабавили. Подошла ко мне поближе. Остановилась в шаге, глядя сверху вниз с этой своей неизменной ухмылкой и прищуром. Её хвост качнулся из стороны в сторону.
— Расскажи мне, — произнесла она, — почему ты в этом доме?
Она... Она серьёзно?!
— Меня парализовали и похитили!.. — выпалила я.
Ну, конечно, потом меня накормили и уложили спать. Но это не отменяет того, что меня похитили!
Она с ними заодно? Плевать!
— Зачем они это сделали? — спросила девушка всё с той же фирменной ухмылкой.
Я-то откуда знаю...
— Обучить пользоваться татуировкой, — выдавила я.
— Татуировкой?
— Э-э-э... они сказали — магия.
— Вот как? — её ухо чуть дёрнулось. — И что?
— Я активировала берсерка и разнесла дом.
Она вообще не переменилась в лице. Только полуулыбка выросла до полноценной улыбки, такой жуткой, что у меня мурашки побежали по спине.
— И ты научилась?
— Н-нет?.. — я запнулась. — Я активировала боевые протоколы и невидимость одновременно... Дважды...
— Тогда, — Девушка чуть наклонила голову набок, — быть может, дело в том, как ты активировала татуировку?
Как я активировала? Ну, я вобрала в себя побольше эфириалов и... и всё заработало...
Стоп.
Боевые протоколы есть в любом, кто связан с магией или чистокровными усилениями. Чтобы их активировать, не нужно читать заклинание. Нужно коснуться узла. Но что такое узел? Это... это же просто кластер эфириалов, который уже есть заранее. И невидимость активируется от эфириалов.
Это что же получается — боевые протоколы и невидимость будут всегда активироваться одновременно?
Я застыла с открытым ртом. Она смотрит на меня всё с той же ухмылкой, всё с тем же прищуром, и молчит. Она увидела, как в моей голове только что рухнула целая вселенная — и ничего не сказала. Только сёрбнула чай.
— Я... — выдавила я. — Я не могу их разделить. Я не могу контролировать активацию. Я... Я не могу пользоваться невидимостью.
Девушка поставила кружку на стол. Поднялась. Подошла ко мне — и вдруг положила ладонь мне на плечо. Тёплую. Тяжёлую.
Я вздрогнула от неожиданности и подняла на неё глаза.
— Дети, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли насмешки. Только констатация факта. — Вечно влипают в истории.
Э-э-э... Кто она вообще такая?! Ну, выглядит молодо, но и моя мама выглядела на двадцать... Не может же эта девушка годиться мне в бабушки. Не может?!
Пока я стояла и думала, не спросить ли у неё о возрасте, горничная подошла к шкафу и начала одеваться. Тепло. Основательно. Длинная юбка, свитер крупной вязки, шарф. Никакой униформы — просто тёплая одежда, в какой ходят обычные зверолюди, когда на улице конец ноября.
Она обернулась ко мне уже одетая, и посмотрела с высоты своего роста. Прищур. Полуулыбка.
Ч-что со мной будет?
— Пойдём, — сказала она.
И взяла меня за руку.
Я даже не успела возразить — она просто потянула меня за собой, как тянут упирающегося ребёнка, и вывела на улицу. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, и я поёжилась, кутаясь в одолженный плед.
Серое небо. Мокрая брусчатка. Редкие прохожие, спешащие по своим делам.
Она остановила такси — просто подняла руку, и первый же паромобиль затормозил у обочины, выпустив облако пара. Она открыла дверцу, усадила меня на сиденье, и я заметила, как она сунула водителю несколько монет. Потом назвала адрес без запинки, и повернулась ко мне.
— Это в поместье Домбровских, — произнесла она. — Адрес дома Максимилиана.
Я уставилась на неё.
— Ты... ты меня отпускаешь?
Вместо ответа она захлопнула дверцу. Развернулась и пошла обратно в переулок — не спеша, засунув руки в карманы, и её невероятно пушистый хвост плавно качается из стороны в сторону. Через несколько секунд она скрылась за углом.
Э-э-э...
Таксист обернулся ко мне — пожилой кот с обвисшими усами и сонным выражением лица.
— Куда едем, юная леди? — спросил он, и в его голосе не было ни капли удивления. Как будто каждый день к нему садились полуодетые девочки в пледах, которых только что выставили из дома.
— Поместье Домбровских, — машинально повторила я.
— Понял.
Паромобиль тронулся. За окном поплыли дома — сначала маленькие, с облупленной штукатуркой, потом побольше, с колоннами и садами. Я сидела, прижимая к груди край пледа, и пыталась осознать, что только что произошло.
Меня отпустили. Просто взяли и отпустили. Посадили в такси, дали денег и отправили домой. Никаких условий. Никаких «ты должна». Никаких «если проболтаешься — убьём». Просто выставили за дверь.
Едем.
Э-э-э...
За окном мелькнул знакомый шпиль Академии. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я всматривалась в проплывающие мимо особняки — один, другой, третий, — и с каждым кварталом они становились всё более знакомыми.
Серьёзно. Это правда поместье Домбровских.
Таксист затормозил у ворот. Я вылезла, всё ещё прижимая к себе плед, и уставилась на знакомый фасад с колоннами. На ступеньках стоит тот самый волк-охранник со шрамом через бровь. Увидев меня, он расплылся в широченной улыбке и отвесил шутовской поклон.
— Госпожа Гольшанская! Какая неожиданная радость! А мы уж думали, вы решили нас покинуть навсегда!
— Я... — начала я и замолчала.
Что я ему скажу? «Меня похитили, сделали татуировку, а потом отпустили»?
— Вас ожидают, — добавил он и кивнул в сторону дверей. — Леди Валерия просила передать, что вы очень неосмотрительно поступили, исчезнув без предупреждения, и что она намерена прочитать вам лекцию о недопустимости подобного поведения.
Я сглотнула.
Лера. Ждёт. С лекцией. Прекрасно. Просто прекрасно.