Меня буквально самым наглым образом подняли на руки и просто вынесли из этой забегаловки.

Я дёрнулась и вцепилась зубами в ладонь Макса. Вкус соли и мыла. Он вздрогнул, но руку не отдёрнул — только сжал крепче, прижимая меня к своему плечу, как куль с мукой.

— Ай, острые зубки. Может, намордник купить?

Я зарычала сквозь стиснутые зубы. Мы всё ещё были невидимы — мир вокруг казался подёрнутым дымкой, и прохожие на улице проходили около нас, не замечая. Ви шла чуть впереди, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, и её хвост покачивался из стороны в сторону.

Боевые протоколы. Я могу активировать их прямо сейчас. Коснуться его — и всё. Он станет берсерком. Но...

Я скосила глаза на улицу. Рядом рынок. Вокруг — десятки зверолюдей. Торговцы, покупатели, дети, старики. Если Макс превратится в берсерка здесь, посреди толпы...

Нет. Они не виноваты. Я не могу.

Я разжала челюсти и попыталась ударить его локтем в бок. Макс перехватил мою руку без видимых усилий и вздохнул.

— Ви, она кусается. И брыкается. И вообще, ведёт себя, как дикая кошка.

— Так она и есть дикая кошка, — отозвалась Ви, не оборачиваясь. — Ты что, не видишь её уши?

Она остановилась, повернулась к нам, и вдруг вскинула руку. Раздался знакомый транслит.

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Я даже пискнуть не успела. Тело предало меня мгновенно — мышцы обмякли, руки и ноги повисли, как верёвки. Я обвисла на плече у Макса, полностью парализованная, способная только моргать и дышать.

Ненавижу. Ненавижу это заклинание. Ненавижу, когда меня парализуют. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Макс выдохнул с явным облегчением.

— Вот так-то лучше.

Ви упёрла руки в бока и ухмыльнулась.

— Хах. Ты даже с одним ребёнком не справился.

Макс фыркнул и поправил меня на плече, как мешок с картошкой.

— О, так я теперь ещё и нянька? Может, мне ещё памперсы ей менять?

— Было бы неплохо. Она вчера надышалась слабительным.

Ви расхохоталась, и Макс тоже усмехнулся. Я висела на его плече, беспомощная, и слушала, как они смеются надо мной. Если бы паралич позволял мне краснеть, я бы стала цвета свёклы.

Я вам это припомню. Обоим. Когда-нибудь.

Ви наконец выдохнула, сбросила невидимость — её фигура обрела плотность и цвет, и вышла на обочину. Подняла руку. Через минуту рядом с нами затормозил паромобиль-такси. Старая, потрёпанная колымага с водителем-лисом.

— Куда едем? — спросил он, приоткрывая дверцу.

— В промзону, — бросила Ви, забираясь внутрь. — Там разберёмся на месте.

Макс, всё ещё невидимый со мной на плече, бесшумно скользнул в салон следом. Дверца захлопнулась. Таксист, ничего не заметив, тронулся с места.

Я лежу на коленях у Макса. Невидимая. Парализованная. Мои глаза смотрят в обшарпанный потолок салона. Я не могу пошевелить даже пальцем, не могу даже задрожать.

А внутри меня всё трясётся.

Меня похитили. Меня похитили, и никто об этом не знает. Кира думает, что я в библиотеке. Юлия думает, что я завтракаю. Лия... Лия, наверное, уже вернулась из оранжереи и ищет меня.

Я представила, как Лия бегает по коридорам, заглядывает в каждую дверь, зовёт меня — а меня нет. Нигде нет. И никто не знает, куда я делась.

Они даже не смогут меня найти. Я невидима. Я не могу пошевелиться. Я — призрак.

Рука Макса лежит на моём плече. Тот самый мудак, который пытался меня изнасиловать в коридоре, теперь он везёт меня неизвестно куда, и я ничего не могу с этим сделать. Вообще ничего.

Она сказала — «татуировка». На мне. Они хотят сделать мне татуировку. На...

Мысль оборвалась. Я не хотела её додумывать.

Мне страшно. Мне так страшно, что я даже не могу это описать. Я умирала десятки раз — меня протыкали мечом, сажали на кол, раздавливали люстрой, но мне никогда не было так страшно, как сейчас. Потому что тогда я хотя бы знала, что умру и воскресну.

А сейчас... сейчас я не знаю, что они со мной сделают.

Такси катило по брусчатке. За окном проплывали серые, одинаковые дома. Ви сидела впереди и что-то насвистывала. Макс молчал.

Его пальцы рассеянно гладят моё плечо — не нагло, а как-то... машинально. Как гладят кошку, которую держат на коленях. Как будто он забыл, что я — живой зверочеловек, а не плюшевая игрушка.

— Слышь, горничная, — раздался голос Ви. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрит в окно. — Ты там как, живая?

Я не ответила. Не могу.

— Паралич, — напомнил Макс.

— А, точно. — Ви зевнула. — Ну, тогда пусть молчит, у неё хорошо получается.

Макс хмыкнул. Его рука чуть сдвинулась, поправляя меня, и его пальцы коснулись моего плеча. Не грубо. Не нагло. Просто... поправил. Как будто я была не пленницей, а... Не знаю. Вещью? Ребёнком?

Меня передёрнуло бы, если бы я могла.

Я выберусь. Я обязательно выберусь. И тогда... тогда я им устрою. Обоим. Они у меня попляшут. Я...

Но пока — я лежала неподвижно, глядя в потолок, и считала секунды до того, как заклинание перестанет действовать.

Мария, Якуб... вы бы сейчас посмеялись надо мной. Меня похитили, а я даже брыкаться не могу.

Такси свернуло в переулок и остановилось. Ви расплатилась с водителем, вышла первой. Макс, всё ещё невидимый, подхватил меня на руки и шагнул на мостовую. Дверца захлопнулась. Такси уехало.

Мы остались втроём в тёмном переулке, пропахшем углём. Где-то рядом гудят паровые машины.

Ви стала видимой, огляделась и кивнула куда-то в сторону обшарпанной двери в подвал какого-то заброшенного здания.

— Пришли, — объявила она. — Пора делать из нашей горничной настоящего мага.

Я не горничная.

Внутри душно. Прямо жарко, как в пекле. Воздух спёртый, пропитанный запахом чернил, спирта и старого табака — у меня от него начало першить в горле. На стенах висят эскизы: драконы, русалки, какие-то замысловатые узоры, которые при внимательном рассмотрении оказались переплетёнными змеями. Под потолком гудит масляная лампа, и в её свете кружатся пылинки.

Ви буквально ввалилась в каморку, с размаху плюхнулась на продавленный стул и немедленно вытащила откуда-то из рукава сигарету. Протянула её массивному чистокровному быку с серебряным браслетом на хвосте. Бык одет в кожаную жилетку на голое тело и короткие штаны до колен, открывавшие толстые, как брёвна, ноги. Он принял сигарету, зажёг от масляной лампы и затянулся.

Вонючий, мерзкий табачный дым моментально заполнил каморку. Я была, походу, единственным зверочеловеком здесь, кого это не радовало.

— Ну и? — произнёс бык, выпуская дым через ноздри. Голос у него был низкий, раскатистый, как грохот камнепада. — Опять лапку?

— А что, появились новые идеи? — Ви закинула ногу на ногу и ухмыльнулась.

Бык хмыкнул и стряхнул пепел в пепельницу.

— Ко мне один гильдеец приходил. Хотел набить себе пистолет в натуральную величину. И как таких земля носит? Прямо как вы.

Ви расхохоталась и хлопнула ладонью по столу.

— О-хо-хо! Максик, снимай трусы!

Макс, всё ещё невидимый со мной на руках, подал голос слева:

— Ви, мы вообще-то по делу.

— Горничная подождёт!

— Ви.

— Ладно, ладно, — она театрально вздохнула и махнула рукой.

Воздух дрогнул, пелена невидимости сползла с меня, как струйка холодной воды по коже. Мир обрёл резкость и цвет. Макс уложил меня на специальную ложу, обитую потрескавшейся кожей. Пахнет от неё старым потом и чем-то медицинским. Я всё ещё парализована и не могу сопротивляться. Мои руки безвольно лежат вдоль тела, а глаза бегают по сторонам, как у загнанного зверька.

— Короче, — Ви задрала рукав своей куртки и продемонстрировала предплечье, испещрённое какими-то символами, — ей нужно набить вот это. В нижнюю часть таза.

Что?!

Я уставилась на её руку. Символы были странными — не буквы, не руны, а что-то среднее, из кучи палочек. Какие-то иероглифы.

Она хочет набить мне это... туда?! На нижнюю часть таза?! Это же... это же...

Татуировщик критически взглянул на меня. Его глаза скользнули по моему лицу. Он заметил мой бегающий взгляд. Заметил, как я пытаюсь пошевелиться и не могу.

Помоги мне. Пожалуйста. Ты же видишь — я не хочу. Я не просила. Помоги.

— Вы похитили ребёнка? — произнёс он.

Ви закатила глаза и по-дружески хлопнула его по плечу. Забавно: он был выше неё на целую голову, но она держалась так, будто это она тут главная.

— Ой, да что ты как маленький, ну? В самом-то деле... Она сама попросила. Это... мера предосторожности. Чтобы не брыкалась.

Бык сложил руки на груди. Мышцы под кожей перекатились, как валуны.

— Я не буду делать татуировки голому ребёнку.

В каморке повисла тишина. Даже масляная лампа, кажется, перестала гудеть.

Он отказался. Он отказался!

Ви прищурилась. Её улыбка стала тоньше, но не исчезла.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я не буду накалывать ничего ребёнку там. И вообще, — он ткнул пальцем в её сторону, и дым от сигареты описал дугу, — завязывай с этим. С невидимостью, с татуировками, с этим твоим... хахалем. Доиграешься.

Макс, стоявший у стены, хмыкнул. Кажется, «хахаль» его позабавил. Ви бросила на него короткий взгляд и снова повернулась к быку.

— Это важно.

— Мне плевать. Я не крыса, чтобы на детей работать.

— Она не ребёнок. Она...

— Она лежит и не дёргается, потому что не может пошевелиться. Ты её парализовала. — Бык выпустил дым через нос. — И притащила ко мне, чтобы я ей что-то набил. Ты сама себя слышишь?

Ви замолчала. На мгновение её лицо стало другим — не наглым, не дерзким, а... уставшим. Как будто бык задел что-то, о чём она сама старалась не думать.

Он на моей стороне. Огромный, страшный бык с татуировками на полтела — и он на моей стороне.

Я бы заплакала, если бы могла.

— Ой да чё ты... — Ви вздохнула и закатила глаза снова, на этот раз театрально, как будто делала величайшее одолжение. — Ну ладно, не там. На спине где-нибудь, или на животе... Ну так, чтобы одежда скрывала.

Бык задумался. Потом перевернул меня на живот — мои руки и ноги безвольно мотнулись, как у тряпичной куклы, и задрал блузку. Я почувствовала, как его палец ткнулся мне между лопаток.

— Тут.

— Во, нормально! — оживилась Ви. — Она будет прям счастлива.

Счастлива. Счастлива?! Меня похитили, парализовали, притащили в какой-то притон, и теперь мне будут набивать татуировку на спине без моего согласия — и я должна быть счастлива?!

Но я молчу. Потому что не могу говорить. Потому что паралич всё ещё держит меня в своих когтях, и единственное, что мне оставалось, — это лежать и ждать, пока всё закончится.

Бык склонился надо мной. Я услышала, как он открывает какие-то баночки, как звенит металл. Потом — резкая, обжигающая боль между лопаток.

Ай!

Я не могла дёрнуться. Не могла закричать. Только сжимала зубы — вернее, пыталась сжимать, потому что даже челюсти слушались плохо, — и терпела.

— Не бойся, — вдруг тихо произнёс бык, склонившись к моему уху. Его голос был низким и неожиданно мягким. — Я сделаю всё аккуратно. Болеть будет недолго.

Ты мог бы меня спасти. Просто отказаться. Но ты не отказался.

Я ничего не ответила. Просто лежала и смотрела в стену, на облупленную краску и старый плакат с изображением какого-то парусника, пока боль пульсировала между лопаток, ритмичная и неотвратимая, как удары метронома.

Ви и Макс сидели в углу и о чём-то негромко переговаривались. Я не вслушивалась. Мне плевать. Все мои мысли сосредоточились на одной точке — на том месте, где игла входила в кожу, оставляя после себя несмываемый след.

Это навсегда. Это останется со мной на всю жизнь. Как шрамы от кнута. Как полоска на хвосте.

Игла замолкла. Бык отстранился, вытер мою спину какой-то прохладной тканью и произнёс:

— Готово. Пусть полежит немного, подсохнет.

Ви подошла, заглянула мне через плечо и удовлетворённо кивнула.

— Отлично. Теперь осталось только научить её магии.

— Это без меня, — отрезал бык и отошёл к своему столу. — Я своё дело сделал.

Сделал. Ты своё дело сделал.

Ви присела рядом со мной на корточки и заглянула в лицо.

— Не дуйся, горничная. Это для твоего же блага. Скоро сама спасибо скажешь.

Спасибо. За татуировку на спине, которую я не просила. За то, что вы меня похитили. За то, что парализовали. Спасибо, Ви. Ты очень добрая.

Но я ничего не сказала. Паралич всё ещё держит мой язык.

Макс и Ви вынесли меня на улицу. В ту же секунду воздух вокруг нас дрогнул, и мир приобрёл знакомый полупрозрачный оттенок — мы снова стали невидимыми.

Свежий воздух ударил в лицо, и я чуть не застонала от облегчения. На улице прохладно. После духоты подвала, пропитанной табачным дымом и запахом чернил, свежий воздух показался мне почти благословением.

Почти. Потому что двое похитителей всё ещё несли меня на руках, парализованную и невидимую. Между тем, двое похитителей разговорились между собой, пока шли по улице.

— ...хочу стейк, — заявила Ви, засовывая руки в карманы. — С кровью. Чтобы на тарелке лужа была.

— А я буду лосося, — отозвался Макс, перехватывая меня поудобнее. — С лимоном. И чтобы корочка хрустящая.

— Лосось — это скучно.

— Стейк — это банально.

— Ты банальный.

— Ты скучная.

Они замолчали на пару шагов, а потом Ви вздохнула:

— Всё равно будем обедать салатом, как обычно. Она больше ничего, кроме салата, и не готовит.

— Ну, она ещё чай заваривает, — заметил Макс.

— Чай — это не еда.

Она? Кто — она?

В голове что-то щёлкнуло. Я лежала на плече у Макса, парализованная, невидимая, и слушала их болтовню. И вдруг — как будто пазл сложился.

Рассказ Кати. Девушка, которую Макс якобы споил, раздел и бросил. Девушка, которая попала в бордель. Девушка, чью историю бабушка потом «замяла».

И в том рассказе не было никакой Ви.

Ха-ха-ха-ха. Ну конечно. Какая же я дура. Я сразу и не поняла.

В голове начала складываться картинка. Девушку не просто обокрали и бросили. Её похитили. Парализовали — так же, как меня сейчас. Изнасиловали — вдвоём, потому что Ви по виду явно не из тех, кто остаётся в стороне. Запугали. Унизили.

А когда удовлетворились её страданиями, когда она перестала быть интересной игрушкой, — просто отдали в бордель, чтобы замести следы.

Просто. Отдали. В бордель.

А её отец нашёл её и вытащил. Но даже так — инцидент замяла бабушка. Потому что бабушка готова покрывать своего внука-насильника без зазрения совести. Потому что для неё главное — репутация семьи, а не жизнь какой-то там девушки.

Я лежала неподвижно, глядя в серое небо, и внутри у меня всё клокотало. Бессильная ярость. Отвращение...

И — страх. Потому что я буду следующей. Они уже похитили меня. Уже парализовали. Уже набили мне татуировку.

Что дальше? Сколько времени пройдёт, прежде чем я перестану быть интересной? Прежде чем они...

Мрази. Твари. Отбросы. Ненавижу.

Я представила себе ту девушку. Как она лежала, парализованная, и не могла пошевелиться, как я сейчас. Как они смеялись над ней — так же, как смеялись надо мной в кабаке. Как они...

Хватит. Хватит. Не думай об этом. Думай о том, как выбраться.

Но выбраться я не могла. Паралич всё ещё держал меня. Единственное, что мне оставалось, — это слушать и ждать.

Ви тем временем вышла на обочину и подняла руку. Через минуту рядом с нами затормозил паромобиль-такси — старый, потрёпанный, с водителем-котом. Ви стала видимой и села вперёд. Макс, всё ещё невидимый со мной на руках, скользнул на заднее сиденье. Дверца захлопнулась.

— Куда? — спросил таксист.

— Улица Академическая, — бросила Ви. — Возле парка.

Такси тронулось. За окном поплыли дома с облупленной штукатуркой. Я лежала на коленях у Макса, и его рука машинально поглаживала моё плечо — тот самый жест, которым он гладил хвост Ви в кабаке, собственнический. Как будто я была вещью.

Я не вещь. И вы ещё пожалеете.

Мы миновали рыночную площадь, проехали мимо фонтана и свернули в тихий район. Здесь дома были побольше и поновее — явно не бедный квартал.

Такси остановилось, мы вышли и прошли за угол, в какой-то тёмный переулок.

Классика. Сейчас, в этом тёмном переулке, меня изнасилуют и просто выбросят. Или сдадут в какой-нибудь бордель. Как ту девушку из рассказа Кати. Сначала парализуют, потом...

Я не успела додумать. Мы вышли из переулка и остановились возле небольшого двухэтажного домика. Обычного. Аккуратного. С табличкой «Академическая, 17» и геранью на подоконнике.

Или не в переулке. Или не сейчас. Или...

Ви с ноги открыла дверь. Та распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно. Ви и Макс синхронно пригнули головы, словно ожидая, что на них сейчас обрушится потолок. Или чей-то гнев.

Прошло несколько секунд. Тишина.

— Нет её, — выдохнула Ви, распрямляясь.

— Повезло тебе, — отозвался Макс с облегчением.

Они прошли внутрь, продолжая переругиваться вполголоса. Домик оказался небольшим, но уютным — кухня, совмещённая с гостиной, и лестница на второй этаж, где, судя по всему, была спальня. Пахло сушёными травами и чем-то сладким — кажется, недавно пекли пирог.

— Как думаешь, куда она пошла? — спросила Ви, оглядывая пустую гостиную.

— Я не думаю, я знаю. Мы опоздали на обед. — Макс выдавил это с таким видом, будто опоздание на обед было преступлением, сравнимым с государственной изменой.

— Максик, может, за ней? — Ви с надеждой посмотрела на него. — Я не хочу готовить...

— Я тоже не хочу. Но если она узнает, что мы оставили ребёнка одного дома...

Ви вздохнула и понимающе кивнула. Потом, махнув рукой, потянулась вверх по лестнице. Макс двинулся следом, всё ещё держа меня на плече.

— Я так уста-а-ал, — протянул он, и в его голосе не было ни капли притворства. Просто констатация факта.

— Я тоже, — отозвалась Ви.

Меня уложили в какое-то кресло у стены. Мягкое, с подлокотниками — явно не из дешёвых. Я теперь лежу, глядя перед собой, и слушаю, как они возятся.

Макс подошёл к Ви и помог ей снять куртку. Она осталась в одной рубашке. Потом скинула ботинки, стянула штаны и плюхнулась в кровать, раскинув руки.

Эй-эй-эй! Они же сейчас будут трахаться! ТОЛЬКО НЕ ПРИ МНЕ! ТОЛЬКО НЕ ПРИ МНЕ!

Чёрт. Тело не слушается. Я даже отвернуться не могу — только смотреть прямо перед собой, на эту чёртову кровать, на которой Ви уже зарылась лицом в подушку.

Нет. Пожалуйста. Ну не хочу я на это смотреть. И участвовать тоже не хочу.

Макс сел на край кровати, не раздеваясь.

Сел, устало выдохнул... И запустил свой хвост под рубашку Ви. Та дёрнулась.

— Эй, это что ещё за новость? — опешила она, приподнимаясь на локтях.

Макс притворно ужаснулся, отдёргивая хвост:

— Ви! Ты ранена! Твоя грудь! У тебя её нет!

Ви надулась и с размаху ударила его кулаком в бок. Макс охнул, но тут же расхохотался.

Хах. Похоже, у Ви действительно комплексы из-за своей фигуры. Она почти как я. Только вот мне одиннадцать, у меня всё ещё впереди. А она вдвое старше, и у неё...

Я зажмурилась. Ну, попыталась зажмуриться — веки слушались уже лучше, чем губы.

АААААААААААААА, О ЧЁМ Я ВООБЩЕ ДУМАЮ?!

Макс тем временем увернулся от второго удара, перехватил её руку, и они завозились на кровати, заматываясь в одеяло. Ви шипела, Макс смеялся, одеяло вздымалось и опадало, а потом...

Тишина.

Я лежала и смотрела на кровать. Прошла минута. Другая. Третья.

Они что, действительно уснули?

Я не верю своим глазам. Ви и Макс лежат в обнимку, закутанные в одеяло, как два младенца в люльке. Её голова покоится у него на плече. Его рука обнимает её за талию. Хвост Ви скручен с хвостом Макса. Оба тихо, мирно сопят.

Они парализовали меня. Похитили. Притащили в какой-то дом. А потом... уснули?

Просто взяли и уснули. Как будто похищение ребёнка было для них обычным делом, после которого нужно немного отдохнуть. Как будто я была не живым зверочеловеком, а мебелью, которую поставили в угол.

Зашибись.

И что мне теперь делать? Паралич постепенно отпускал. Я уже могла двигать глазами, шевелить пальцами и даже чуть-чуть поворачивать голову. Но встать и сбежать пока не получалось — ноги всё ещё были как ватные.

Они лежали в обнимку и тихонько сопели. У Ви из-под одеяла торчал кончик хвоста — серебристый, пушистый. Макс что-то пробормотал во сне и прижался к ней крепче. Его ухо дёрнулось.

Я лежала и смотрела в одну точку. Прошёл час. Может, больше. Солнце за окном медленно ползло по небу. В доме было тихо — только тиканье часов в гостиной да редкий скрип крыши.

Ещё спустя час я смогла перевернуться на бок. Это была маленькая победа, но победа. Теперь я хотя бы не пялилась на эту дурацкую кровать. Теперь я смотрю на стену. На обоях рисунок — мелкие цветочки, выцветшие от времени.

Я считала их. Досчитала до двухсот тридцати семи и сбилась.

Мария бы сейчас сказала: что-то вроде «Тебя похитили, а ты лежишь и считаешь цветочки? Где твой боевой дух?». А Якуб бы...

Я зажмурилась. Не думать о них. Не сейчас. Сейчас нужно выбраться.

Но тело всё ещё не слушалось до конца. И даже если бы я могла встать — куда идти? Я не знаю этот район. Я не знаю, где мы. Я даже не знаю, заперта ли входная дверь. И эти двое... они спят сейчас, но что будет, когда проснутся? Что они со мной сделают?

Ничего. Они ничего тебе не сделают. Ты нужна им для какого-то дурацкого пари. Ты — инструмент. Инструменты не насилуют и не выбрасывают. Их используют.

От этой мысли стало спокойнее.
Прошло ещё немного времени. Может, полчаса, может, час — я потеряла счёт, разглядывая цветочки на обоях и прислушиваясь к мерному сопению с кровати.

А потом я поняла, что могу пошевелить ногой.

Сначала — пальцами. Потом — ступнёй. Потом — всей ногой, от колена до пятки.

Мышцы слушаются с трудом, как будто их заменили на ватные, но они слушаются.

Я села. Медленно, превозмогая головокружение, опираясь на подлокотники кресла. Мир качнулся, но устоял. Я тоже. Сижу и смотрю на спящую парочку. Ви лежит на боку, приоткрыв рот, и её серебристый хвост подрагивает во сне. Макс обнимает её за талию, уткнувшись носом в её плечо, и тихо посапывает. Одеяло сползло на пол. У Макса рубашка задралась, и видно край какой-то старой повязки на рёбрах — кажется, след от того удара рапирой, которым его наградила Марго.

Хм. Я бы могла сбежать...

Я перевела взгляд на окно. На дверь. Снова на окно. Огненных шаров у меня в арсенале хватало, чтобы проломить любую стену. Даже если они заперли дверь — магу с боевым опытом сбежать не стоит вообще ничего.

Я могла бы просто встать и уйти прямо сейчас, пока они спят.

Но...

Меня похитили. Парализовали. Притащили в какой-то притон и набили на спине магические символы, которых я даже не видела. А потом привезли сюда — и уснули. Как будто ничего не случилось.

Мне нужны ответы. Зачем им это? Зачем мне эта татуировка? Что она делает? И кто такая эта «она», которую они упоминали? Что это за дом? Почему они ведут себя так, будто похищение ребёнка — это что-то обыденное?

Не могу же я просто взять и забыть. И вообще...

Я посмотрела на спящую парочку. Макс с Ви лежат в обнимку, и это выглядит до отвращения мило. Её ухо подрагивает. Его хвост обвивает её ногу. Они выглядят как два нашкодивших котёнка, которые заснули после того, как разнесли половину дома. Если бы я не знала, кто они такие, я бы, наверное, даже умилилась.

Макс сейчас спит с какой-то неизвестной волчицей. Ну, просто спит, а не спит в смысле спит, но суть такова, что если спит, то наверняка и спит. Спит.

Я тряхнула головой, окончательно запутавшись. Подошла к кровати. Мои ноги всё ещё дрожат, но слушаются.

Этот маленький шаг для зверочеловека — огромный шаг для всего зверочеловечества.

Я встала над ними, и уже было схватила их за хвосты по одному в каждую руку, собираясь со всей дури дёрнуть, чтобы разбудить. Но в последний момент передумала.

Есть идея получше.

Я протянула левую руку и взялась за ухо Макса. Мягкое. Тёплое. Шерсть на кончике чуть длиннее, чем у основания. Я провела пальцами по краю — ухо дрогнуло, но Макс не проснулся.

Правой рукой я взялась за ухо Ви. Тоже мягкое. Тоже тёплое. Но её ухо было чуть более пушистым у основания, и шерсть там была серебристой, почти белой.

Хм. Интересно, у всех чистокровных такие мягкие уши, или это только у этих двоих?

Я надавила на точки. С обеих сторон. Одновременно.

Макс и Ви проснулись мгновенно. Их глаза распахнулись, тела напряглись — и тут же обмякли, потому что мои пальцы продолжали массировать нервные узлы.

— Что... — выдохнул Макс.

— Ты... — прошептала Ви.

— Я, — согласилась я, не ослабляя нажима. — Доброе утро. Или день. Я не знаю, который час. Но, кажется, роли поменялись. Кто тут теперь кого похитил, а?

Ви издала сдавленный стон. Макс попытался пошевелить рукой — не вышло. Я продолжала давить, и с каждым движением моих пальцев они обмякали всё сильнее.

Хм. Вспоминается эпизод с Юлией.

Юлия нажимала на мои уши. Она делала это рывками — нажала, отпустила, снова нажала. Выходит, я никогда не обмочилась только потому, что она не держала точку постоянно. А эти двое... они уже расслаблены минуту. Может, больше. И они на грани.

Ха. Посмотрим, как вы переживёте такое униже...

И тут хвост Макса забрался мне в трусы.

Я взвизгнула и подпрыгнула на месте, выпустив их уши. Мои руки взметнулись вверх, и я отскочила от кровати, как ошпаренная кошка. Хвост Макса, впрочем, уже ретировался — он скользнул обратно под одеяло с проворством, которому позавидовала бы любая змея.

— ТЫ! — заорала я, прижимая руки к бёдрам. — Ты!.. Ты!..

— Я, — слабо отозвался Макс с кровати. Он всё ещё был парализован, но его губы растянулись в довольной ухмылке. — И кто тут теперь кого похитил?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент сильные руки обхватили меня сзади. Ви. Она успела восстановиться быстрее, чем я ожидала. Её пальцы сомкнулись на моих запястьях, заламывая руки за спину.

— Попалась, горничная, — прошептала она мне в ухо.

И, прежде чем я успела дёрнуться, её пальцы нашли мои уши. Обе точки. Одновременно.

— Это тебе за то, что разбудила, — произнесла она. — И за то, что довела почти до конфуза. И за то, что вообще...

Я не дослушала. Потому что в этот момент её пальцы нажали — и мой мир сузился до размера этой точки. Тело предало меня мгновенно. Колени подкосились, руки безвольно повисли, и я начала оседать на пол, но Ви удержала меня, прижимая к себе.

А меня-то за что?!

— Почему... — выдавила я, и мой голос сорвался на жалкий писк, — ...почему ты такая злопамятная?!

— Это не злопамятность, — ответила Ви, и я услышала ухмылку в её голосе. — Это воспитание.

Я же сейчас... Я сейчас описаюсь! Угх!

Ви в последний момент отпустила мои уши.

Я судорожно вздохнула, чувствуя, как кровь приливает к голове, как мышцы снова начинают слушаться, как мир перестаёт быть размытым пятном и обретает очертания. Кровать. Окно. Люстра под потолком. Лицо Ви, склонившееся надо мной с лёгкой, почти нежной улыбкой.

А потом она снова нажала. Но на этот раз — рывками. Нажала, отпустила, снова нажала. Как Юлия. Как грёбаная Юлия в свои лучшие дни.

— Мур-мур-мур.

Ой.

Это вырвалось само. Позорное, унизительное, совершенно кошачье мурлыканье, которое я никак не могу контролировать. Оно просто вытекло из моего горла, как вода из переполненной чашки, и я ничего не могу с этим поделать.

Макс, который как раз потягивался после сна, замер на полуслове. Потом перевёл взгляд на меня. Потом на Ви. И расхохотался.

— Она мурлычет! — выдохнул он, хватаясь за живот. — Ты слышала?! Она мурлычет, как котёнок!

— Я слышала, — отозвалась Ви, и её пальцы продолжали свою пытку — нажатие, пауза, нажатие, пауза. — Очень громко. И очень мило.

— Я не... мур... — попыталась я возразить, но из горла вырвалось только «мур-мур-мур», и Макс заржал снова.

Это как-то унизительно. Очень унизительно. Пожалуй, даже более унизительно, чем когда меня кормили с ложечки. Или когда я ползала на четвереньках. Или когда я...

Ви тем временем подхватила меня на руки, как пушинку, и села на кровать, усадив меня к себе на колени. Её пальцы продолжают массировать мои уши, и я ничего не могу сделать. Вообще. Только мурлыкать и ненавидеть себя за это.

Макс потянулся всем телом, как огромный полосатый кот, зевнул, хрустнул шеей и сказал:

— Ладно, я пойду что-нибудь приготовлю. А то наша горничная, кажется, скоро лопнет от злости. Ей нужно подкрепиться.

— Неси салат, — бросила Ви, не отвлекаясь от моего левого уха.

— И чай. С мятой. Она любит с мятой.

— Ты откуда знаешь?

— Я вообще-то наблюдательный.

Макс ушёл на кухню, а Ви осталась. Её пальцы двигались всё медленнее, всё ленивее, и в какой-то момент я поняла, что она больше не нажимает на точки — просто гладит мои уши. Медленно. Нежно.

Я перестала мурлыкать. Лежу и смотрю в пустоту остекленевшим взглядом, чувствуя себя выжатой, как тряпка после мытья полов. Даже злость куда-то ушла. Осталась только усталость.

Ви аккуратно переложила меня на кровать и села рядом. Её пальцы скользнули с моих ушей на хвост — она принялась поглаживать его, расправляя шёрстку, и это было... приятно? Нет, не приятно. Просто странно. Как будто она не пыталась меня мучить, а просто...

Что она делает? Зачем?

Я попробовала выяснить у неё хоть что-нибудь. Голос был слабым, дрожащим, почти жалким.

— Где мы находимся?

— Дома, — коротко ответила Ви.

— Чей это дом?

— Мой.

— Кто вы такие? Что вам от меня нужно? Зачем вы меня похитили? Зачем эта татуировка? Что вы собираетесь со мной сделать?

Слёзы подступили к горлу. Я не хотела плакать, но они сами наворачивались на глаза, предательски дрожа в голосе.

Ви посмотрела на меня. Долгим, оценивающим взглядом. Потом ухмыльнулась раздражающей ухмылкой, и сказала:

— Ну, раз ты в порядке, то действуй.

— Что значит «действуй»?

— Ну давай же! Всё просто: направь эфириалы в татуировку. Представь, что у тебя между лопаток — источник энергии, и ты открываешь его. Как кран. Как шлюз. Как...

— Как?

— Ну, я не знаю! Просто сделай это!

Я попыталась. Честное слово. Я закрыла глаза и представила бурную реку эфириалов, которая течёт по моему телу и вливается в татуировку. Ничего не произошло.

— Не получается.

— Представь водопад!

Вода. Я — вода. Я не думаю. Я теку. Ни-че-го.

— Ну серьёзно, хватит уже. Это не так сложно. Даже у меня получилось с первого раза, а я, между прочим, не грязнокровка.

Ах ты...

— Не помогает.

— Представь, что ты — шаровая молния!

— Что?!

— Ну, я не знаю! Просто направь уже эти чёртовы эфириалы, бесполезная маленькая грязнокровка!

— Я пытаюсь! — огрызнулась я. — Она не работает!

— Она работает! Просто ты не умеешь ею пользоваться!

— Тогда научи меня!

— Я и пытаюсь! Представь бурную реку!

— Да не могу я представить бурную реку! Я никогда не видела бурной реки! Я выросла в особняке, а потом жила в шахте! Там нет рек! Там есть уголь, кирка и тухлая рыба!

Ви замолчала. Потом вздохнула и потёрла переносицу.

— Просто возьми, и сделай. Почему ты такая никчёмная?

Я зарычала. Сжала кулаки. Сосредоточилась изо всех сил, представляя, как энергия течёт по моим венам, как она собирается между лопаток, как...

Что-то сработало.

Я почувствовала, как по телу разливается тепло — мягкое, обволакивающее, приятное. И одновременно с этим внутри что-то щёлкнуло. Что-то знакомое. Что-то, что я уже чувствовала раньше.

Активировать боевые протоколы. Выброс адреналина и эндорфина. Использовать внешние энергоносители. Отключить ручное управление. Переход в автоматический режим.

О нет. Нет-нет-нет.

Но было поздно.

Я вижу прекрасный сон.

Самый лучший, самый приятный сон в моей жизни. В нём я хватаю за горло своих похитителей и давлю их, пока они задыхаются и кричат от боли и страха. Ви пытается вырваться — её серебристые волосы рассыпались по плечам, и в её глазах плещется ужас. Она что-то кричит, но я не слышу. Я сжимаю пальцы сильнее, и её голос срывается на хрип. Макс отбрасывает меня к стене — удар, боль в спине, но я не чувствую. Я вскакиваю и бросаюсь на него. Мои когти впиваются в его плечо. Он что-то орёт, но мне всё равно. Мне хорошо. Мне так хорошо, как не было уже очень, очень давно. Месть — это тепло. Месть — это мягкое одеяло, в которое я закутываюсь с головой, и никто не может меня остановить.

Я смеюсь. Я смеюсь, и мой смех эхом разносится по комнате, и я вижу, как лица моих врагов искажаются от страха, и это — самый прекрасный, самый лучший сон в моей жизни.

Я чувствую себя всемогущей. Я чувствую себя богом. Это приятно. Это очень приятный сон.

...

...

...

Случилось что-то маловажное. Не помню.

Я всё ещё невидимая. Полупрозрачная. Мои руки лежат на полу, и я вижу сквозь них пыльные половицы и край перевёрнутого ковра.

Странно. Я чувствую себя всемогущей, так почему же я лежу лицом в пол? Почему не могу пошевелиться? Почему мои руки не слушаются?

Встать. Встать и разорвать их. Обоих.

Ви стоит надо мной. Тяжело дышит, прижимая ладонь к горлу — там, где только что сжимались мои пальцы. Её рубашка порвана, серебристые волосы растрёпаны, но она ухмыляется. Ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, как будто это она победила.

— Ну и ну, горничная, — произносит она, пытаясь отдышаться. — Ты чуть не прикончила нас. Серьёзно. Это было просто охренеть как круто.

Я сейчас возьму и разорву твою глотку своими когтями. Я встану, и ты не успеешь даже вскрикнуть. Твоя кровь будет на моих руках.

Но я не встаю. Я могу только смотреть и мечтать. Почему?

Макс достал аптечку из шкафа. Сел на уцелевший стул, — и начал перебинтовывать плечо. Царапины от моих когтей глубокие, кровь всё ещё сочится сквозь бинты. Он морщится, но молчит. Только раз бросает на меня короткий взгляд — не злой, не испуганный, а какой-то... задумчивый.

Вот бы разорвать его плечо до кости. Чтобы он кричал. Чтобы он понял, каково это — быть беспомощным.

— Ты как? — спросила Ви, опускаясь на корточки рядом с Максом и разглядывая его раны.

— Жить буду, — отозвался он. — Но твоя протеже — просто зверь. Ты видела, как она на меня бросилась?

— Я видела, как она меня душила, — парировала Ви. — Между прочим, очень эффективно. Если бы не паралич, она бы нас обоих прикончила.

— И нам бы даже нечего было ей противопоставить. Позор.

— Ага. Два чистокровных мага — и один грязнокровный ребёнок. Кто победил?

— Боевая ничья, — Макс затягивает бинт и морщится. — Она лежит, мы стоим. Считай, что мы победили по очкам.

Ничья?! Вы надо мной смеётесь?! Я разорву вам обоим глотки! Я вспорю ваши животы! Я буду смотреть, как вы истекаете кровью!

Ви, не обращая внимания на мои мысленные проклятия, подошла к плите. Заглянула в кастрюлю, которая чудом уцелела во время погрома.

Принюхивается.

— Суп, кажется, не пострадал. Будем обедать.

— Суп? — Макс приподнял бровку. — Мы договаривались на салат.

— Салат был на столе. Стол опрокинут. Суп на плите. Значит, суп.

— Логично.

Ви зачерпнула половником из кастрюли, попробовала. Морщится.

— Пересолен.

— Я же говорил.

— Заткнись, Максик. Лучше достань тарелки. Те, что уцелели.

Макс, кряхтя, поднялся со стула, обошёл перевёрнутый стол и начал рыться в шкафу. Через минуту он извлёк две тарелки — одна с трещиной, вторая без.

— Эта с трещиной — тебе, — сказал он, протягивая тарелку Ви.

— Почему это мне?

— Потому что ты пересолила суп.

— Я не пересаливала! Он сам!

— Суп сам себя пересолил? У него что, депрессия?

Я оторву тебе уши, и тогда депрессия будет у тебя.

Ви и Макс сели за стол — вернее, за тем, что от него осталось. Стол покосился, одна ножка подогнута, но тарелки стоят. Они едят суп и обсуждают что-то про ремонт.

— Шторы придётся менять, — сказала Ви, оглядывая комнату.

— И стул. И кровать.

— Кровать можно перевернуть обратно. Она цела.

— А перья? Ты собираешься собирать перья по всей комнате?

— Это ты подушку разорвал, не я.

— Это она разорвала, — Макс кивнул в мою сторону. — Я просто защищался.

Я затолкаю эту подушку тебе в глотку. Я буду смотреть, как ты задыхаешься.

Ви доела суп, отставила тарелку и подошла ко мне. Опустилась на корточки, заглянула в лицо.

Я смотрю на неё снизу вверх — вернее, смотрю сквозь неё, потому что мои глаза всё ещё затуманены, и всё вокруг кажется частью прекрасного сна.

— Знаешь, горничная, — произнесла она задумчиво, — а ты мне нравишься. Правда. Когда ты не пытаешься меня убить, ты очень даже ничего.

Я пытаюсь тебя убить прямо сейчас. Просто не могу пошевелиться. Но когда смогу — ты будешь первой.

Ви, кажется, прочитала мои мысли. Или просто увидела выражение моих глаз даже сквозь пелену приятного сна. Она ухмыльнулась и легонько щёлкнула меня по носу.

Я ОТОРВУ ТЕБЕ ПАЛЬЦЫ! И ТВОЙ НОС!

— Не дуйся. Скоро паралич пройдёт, и ты снова сможешь нас убивать. А пока — полежи, отдохни, ты заслужила.

Я тебя ненавижу. Я вас обоих ненавижу. Я ненавижу этот дом, этот суп, эти дурацкие шутки. Я ненавижу то, что вы сидите тут и едите, как будто ничего не случилось.

Макс закончил перевязку, отставил аптечку и тоже подошёл ко мне. Смотрит сверху вниз с той самой, ленивой ухмылкой.

— Кстати, — сказал он, обращаясь к Ви, — а если она вернётся?

— Уберём, — ответила Ви, даже не задумываясь.

— А если она спросит, что случилось?

— Скажем, что у нас была гостья. Которая немного... разбушевалась.

— «Немного»?

— Ну, хорошо. Сильно разбушевалась.

— Она нас чуть не убила.

— Но не убила же.

— И ты считаешь это нормальным?

Ви пожала плечами и ухмыльнулась.

— Мы же сами её похитили. Чего ты ожидал? Что она будет сидеть и пить чай?

Я вырву твой хвост. Я вырву твой серебристый, пушистый, дурацкий хвост и забью тебе им глотку, и ты не сможешь даже вскрикнуть.

Спустя какое-то время сон закончился.

Я моргнула. Мир вокруг больше не был полупрозрачным. Стены снова стали стенами, а не дымкой. Перевёрнутая кровать — перевёрнутой кроватью, а не декорацией для кровавой фантазии.

И, что самое важное, я больше не хотела превратить Макса и Ви в фарш. Ну, почти. Так, только оторвать им уши за эту дурацкую татуировку. В качестве компенсации.

Я всё ещё лежала на полу, парализованная, но мои мысли прояснились. Берсерк ушёл, оставив после себя знакомую пустоту и лёгкое чувство стыда — не за то, что я пыталась их убить, а за то, что мне это понравилось, и за то, что эти двое, выходит, сильнее моего отца в магии. Странное дело.

Хм. Татуировка.

Я помню, как активировала её. Как направила эфириалы в символы между лопаток — и мир стал полупрозрачным. Невидимость включилась беззвучно. Без заклинания. Без транслита. Просто — раз, и всё.

Это та самая, беззвучная магия? Как у Ивана? Как у Дианы?

И ещё. Берсерк. Он тоже активировался беззвучно, в тот самый момент, когда я включила невидимость. Как будто они были связаны. Как будто это был один и тот же выключатель, который зажёг две свечи одновременно.

Вывод? Берсерк по смыслу равен невидимости. Но это же бред. Бред!

Я много раз осматривала себя — мои руки, мои ноги, мой живот. Там не было никаких татуировок, ни единого символа. Я знаю это точно, потому что Кира и Лия переодевали меня тысячу раз, и кто-нибудь обязательно заметил бы хоть что-то. А они не замечали, значит, на моём теле нет никаких меток, ни одной.

Но боевые протоколы активируются касанием. А невидимость — татуировкой. Они разные. Они должны быть разными. Почему они включились вместе?

Жаль, что я всё ещё парализована. Я бы сейчас встала, подошла к зеркалу и осмотрела свою спину. Но нет. Я лежу на полу, как мешок с картошкой, и могу только слушать.

Ви и Макс убираются. Они вдвоём подняли перевёрнутый шкаф, поставили на место. Макс подмёл осколки тарелок, Ви собиралает перья, рассыпанные по всей комнате. И всё это время они переговариваются.

— Если она придёт и увидит этот бардак... — начала Ви, запихивая перья в мусорный мешок.

— ...то насадит нас обоих на древко швабры целиком, — закончил Макс.

— Ты видел, что она сделала с моей дверью в прошлый раз? Она сказала: «Если ты ещё раз пнёшь дверь, я пну тебя». И пнула! Прямо в зад!

— Ну, ты сама напросилась. Нечего было вламываться как слон.

— Я не вламывалась! Я просто спешила!

— Разумеется. В три часа ночи, с криком... Кхм. Не сомневайся, после такого теперь весь район знает, что тут живут алкоголики.

Они продолжали убираться, переругиваясь и флиртуя одновременно — Ви бросила в Макса скомканной салфеткой, он поймал её хвостом и запустил обратно. А я лежу и слушаю.

Ух, круто. Ещё одна сумасшедшая похитительница. Та самая «она», которую они упоминали раньше. Она готовит салат, заваривает чай и может насадить их на швабру. То, что нужно. Целая банда.

Я представила себе эту «её» — огромную, мускулистую, с лицом, изуродованным шрамами, и с дубиной в руках. Или, может, это была не дубина, а швабра. Целая швабра, которой она насаживает на древко тех, кто не убрался вовремя.

Отличный, просто замечательный образ. Ещё одна маньячка в коллекцию.

Интересно, сколько вас тут вообще? Трое? Четверо? Целая сеть похитителей детей?

Ви как раз закончила собирать перья и оглядела комнату.

— Ну, вроде всё, — сказала она, вытирая пот со лба. — Почти как новенькая.

— Почти, — согласился Макс, глядя на треснутую картину и покосившийся стул. — Если не считать того, что тут прошёлся ураган.

Они переглянулись и вдруг синхронно посмотрели на меня. Я лежала на полу, всё ещё парализованная, и смотрела на них снизу вверх. Ви ухмыльнулась.

— О, очнулась. Как самочувствие, горничная? Всё ещё хочешь нас убить?

К несчастью, я могу на неё только смотреть и невербально выражать, как сильно я хочу насадить её на древко швабры.

— Ой, какие мы грозные, — Ви подошла и присела рядом со мной на корточки. — Между прочим, у тебя получилось. Ты стала невидимой. Правда, заодно чуть не прикончила нас, но для первого раза — неплохо.