Я сидела за столом, всё ещё приходя в себя после сцены с Максом. Катя нервно помешивала остывший кофе. Марго разглядывала потолок. Лера допивала уже четвёртую чашку и выглядела так, будто готова была испепелить первого, кто попадётся под руку.

Первым попался тот самый волк-охранник.

Он вошёл своей профессиональной походкой и направился прямиком к Лере. Остановился в шаге от стола, вытянулся по стойке смирно — и отвесил такой поклон, что его лоб едва не коснулся колен.

— Леди Валерия, — произнёс он таким сладким голосом, что я чуть не заработала сахарный диабет, — позвольте выразить вам моё глубочайшее восхищение. Ваш организационный талант — это нечто невероятное. Расстановка постов, график патрулей, координация с полицией... Я работал со многими аристократами, но никто, клянусь, никто не демонстрировал такого блестящего стратегического мышления.

Лера приподняла бровку над оправой пенсне. На её губах заиграла лёгкая, едва заметная улыбка.

— Благодарю. Я ценю профессионализм.

— О, это не просто профессионализм! — волк выпрямился, но продолжал сиять. — Когда вы утром проводили инструктаж, я стоял и думал: «Вот оно. Вот так должен выглядеть настоящий лидер». Вы предвосхитили каждую потенциальную угрозу. Каждую! Даже те, о которых мы не подумали.

Лера поправила пенсне. Её плечи чуть расправились. Щёки порозовели.

Хм. Она что же, так легко ведётся на лесть? Серьёзно? Охранник всего лишь сказал, что у неё «блестящее стратегическое мышление», и она уже расцвела, как роза на навозной куче.

Максу стоило бы поучиться у этого волка.

Хотя... учитывая, что он предпочитает действовать хвостом и руками, ему вряд ли пригодятся уроки словесной лести.

Да и вообще, судя по тому, что я видела только что, у Леры и Макса наверняка очень скоро будет от двух до четырёх тигрят.

ААААААААААААААААА, тупой мозг! Тупой! Прекращай!

Чувствую, как горят щёки. Хорошо, что никто не умеет читать мысли. Потому что если бы Лера узнала, о чём я сейчас подумала, она бы не ограничилась чашкой кофе, брошенной в стену.

Волк, закончив с комплиментами для, казалось бы, каждого волоска на хвосте Леры, наконец перешёл к делу:

— Однако я вынужден сообщить пренеприятнейшее известие. Архимаг не приедет.

Лера замерла с чашкой на полпути ко рту.

— Что? Почему?

— Видите ли, — волк понизил голос и чуть наклонился вперёд, — после недавней катастрофы в «Золотой розе» его безопасники провели дополнительную проверку периметра. И выяснилось, что кто-то вывел из строя всю охрану, включая снайперов по периметру. Их нашли парализованными, всех до единого.

Катя, сидевшая с краю, тихонько сёрбнула кофе с абсолютно невозмутимым лицом. Как будто она тут ни при чём и вообще впервые слышит о какой-то там катастрофе.

Катя с Марго такое провернули? Хммм...

Катя, конечно, сильная. И Марго — профи, способная вырубить пару охранников.

Но всю охрану? Всех снайперов по периметру? Да ещё и одновременно?

Это не просто «вырубить». Это — спланированная операция. Кто-то должен был знать расположение каждого поста. Кто-то должен был подобраться незаметно. Кто-то должен был парализовать их всех разом, пока они не успели поднять тревогу.

И потом... сама Катя не была уверена. Она думала, что нас просто отпустили. Она не знала, почему снайперы не стреляли. Если бы это она их вырубила, она бы знала.

Нет. Она была в таком же недоумении, как и я.

Кто-то помог Кате? У неё есть ещё один сообщник, про которого она не говорит?

Вряд ли. Если бы у Кати был сообщник, способный в одиночку вырубить целый отряд снайперов, она бы не сидела тут с таким лицом, будто мир рухнул, а потом собрался обратно, но криво. Она бы уже планировала следующий шаг. Или хотя бы упомянула его.

Нет. Она не знает.

Кто-то ещё желает смерти Макса? Или кому-то нужна была сама резня, а Макс — просто удачное прикрытие?

Или...

Кто-то мог бы знать, что я полезу к Архимагу на балкон и встречу там Катю?

Это же бред полный.

Да. Полный бред. Никто не мог этого знать. Даже я сама не знала, пока не полезла. Так что это не спланированная операция против меня или Кати.

Это что-то другое. Что-то, что просто... совпало.

Наверное.

Волк тем временем продолжал, перейдя на заговорщицкий шёпот:

— Архимаг, узнав об этом, пришёл в ярость. Говорят, он лично допрашивал охранников и принял решение не рисковать. Сегодняшний банкет посетят только его доверенные лица, а сам он останется в «Гранд-Кракове» до полного выяснения обстоятельств.

Лера выслушала это с каменным лицом. Потом кивнула.

— Понятно. Спасибо за информацию. Свободны.

Волк поклонился — на этот раз чуть менее глубоко, но всё ещё достаточно, чтобы его уши чуть не коснулись пола, и удалился той же профессиональной походкой. Лера проводила его взглядом и снова уставилась в свою чашку.

— Ну, — произнесла Марго, нарушая тишину, — по крайней мере, одним раздражителем меньше. Архимаг — это толпа охраны, проверки и дурацкие протоколы.

— Архимаг — это статус, — возразила Лера, но как-то вяло. — Его присутствие подняло бы престиж банкета.

— Престиж, — фыркнула Катя, впервые за долгое время подав голос. — Престиж — это когда в твоём зале нет обгоревших трупов. Вчерашний банкет был не очень престижным.

Лера бросила на неё короткий взгляд поверх пенсне.

— Твоими стараниями.

Катя пожала плечами и снова уставилась в свою чашку. Спорить она не стала.

Я же сидела и пыталась уложить в голове услышанное. Архимаг — кто-то вырубил его охрану. Парализовал. До того, как мы с Катей устроили представление.

Но почему? Зачем? Кому это выгодно?

Эта мысль крутится в голове, как заезженная пластинка, и не давала покоя.

Кто-то посторонний вмешался в ту ночь. Кто-то, кого мы не видели. Кто-то, кто остался в тени. И этот кто-то — не Катя и не Марго. И не я. И не Лика. И не...

Тц. Слишком много вопросов.

Я случайно допила горький и отвратительный остывший кофе, и отставила чашку. Я не хотела его пить, просто забыла, что в чашке не чай. Ей богу, это уже рефлекс какой-то — пить то, что в чашке.

Лера к тому моменту уже раскрыла свой блокнот и что-то быстро записывала, бормоча под нос про «корректировку протокола в связи с отсутствием высокого гостя».

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Пойду проветрюсь. Заодно расскажу семье, что ты кинула чашкой в Макса.

Лера подняла голову от блокнота и посмотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать.

— Это была вынужденная мера.

— Конечно, — согласилась я. — Очень вынужденная. Примерно как его хвост у тебя под юбкой.

Она открыла рот, чтобы возразить, но я уже выскользнула из комнате, оставив трёх тигриц разбираться с последствиями моего замечания.

За спиной раздался сдавленный смех Марго и возмущённый возглас Леры. Катя, кажется, даже не отреагировала.

Что ж. Чаепи... Кофепитие окончено. Итоги неутешительные. Но зато теперь у меня есть время подумать.

Я шла по коридору, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня куда-то вглубь поместья мимо гостиных, мимо картин с суровыми тиграми в мантиях, мимо слуг, которые шарахались в стороны, едва завидев мой отсутствующий взгляд. Мысли крутились в голове, как белка с ножом в колесе, и никак не могли остановиться.

Итак. Что я знаю?

Факт первый: кто-то убрал снайперов. Всех до единого. Парализовал — так же, как я парализовала Катю, или как-то иначе, но факт остаётся фактом: охрана Архимага была выведена из строя до того, как начался весь этот цирк с горящей люстрой и берсерком.

Факт второй: Катя не в курсе, кто это сделал. Она сама сказала — она думала, что нас просто отпустили. Значит, сообщник у неё есть, но она о нём не знает. Или знает, но молчит. Впрочем, зная Катю, она бы не смолчала. Она бы уже хвасталась, что у неё есть тайный помощник, который вырубил целый отряд.

Нет. Она искренне недоумевает.

Я вышла на террасу. Ту самую, на которой когда-то толпились гости после падения люстры, а сейчас здесь пусто и тихо. Ветер треплет голые ветви дубов, и где-то вдалеке кричит павлин. Неприятный звук.

Я облокотилась на перила и уставилась в серое небо.

Факт третий: Домбровские знают, что Катя — убийца. И это явно не первый и не второй раз. Но они не сдают её. Ни полиции, ни Архимагу, ни даже бабушке... Ну, бабушка, наверное, и так всё знает, но остальные...

Лера обняла её. Лика, по словам Марго, дважды бросалась в огонь, чтобы спасти нас. Они покрывают Катю все вместе. Как... Как семью.

Факт четвёртый: Лера и Лика хотят Макса.

ФУ, НЕТ, ПОЧЕМУ Я ВООБЩЕ ПОДУМАЛА ОБ ЭТОМ?!?!?!

Я зажмурилась и прижала ладони к вискам.

Успокойся, Мила, успокойся. Это важная зацепка. Это не просто твой больной мозг снова подсовывает картинки из тайной библиотеки Юлии. Это факт. Лера и Лика... хотят...

ААААААААААААААААААА, я не могу об этом нормально думать!

Лера и Лика хотят забеременеть от Макса, чтобы получить наследство!

Фу. Мда. Подумала об этом. Долбаный мозг.

Ладно, проехали. Дышим глубже.

Это правда очень важная зацепка. Потому что если посмотреть на ситуацию под этим углом, всё становится... интереснее.

Лика обгорела в пожаре. Она сейчас в больнице, с ожогами. А Лера буквально отняла у неё все обычные обязанности. Она раздаёт приказы начальнику охраны, она организовывает безопасность, она встречает гостей.

Она демонстрирует всем, что она тут хозяйка, аккурат стоило Лике пропасть.

И ещё охрану наняла из бывших бандитов. Которые, предположительно, в прошлом работали на Гильдию. Они теперь охраняют Лику в больнице и докладывают Лере о каждом её шаге.

Охраняют или... присматривают?

Лера претендует на наследство. И она открыто... соблазняет... Макса.

НУ Я НЕ МОГУ ОБ ЭТОМ НЕ ДУМАТЬ!

ЛЕРА... ОНА... ОНА НАДЕЛА...

Она поправила ему галстук сегодня утром. Он задрал ей юбку при всех. Она не ударила его, не отдёрнулась, а просто стояла и терпела. И она покраснела.

Если она надела такое, то это уже даже не двусмысленное заявление. Это прямая декларация о намерениях. Она больше не скрывает, что борется за него. И как удачно, что Лики сегодня нет. Никто больше не... не... кхм...

Напрашивается только один-единственный вывод: Лера изначально планировала устранить Лику как конкурентку.

И она заранее наняла опытных бандитов из Гильдии Воров, чтобы они вырубили охрану, чтобы Катя могла спокойно сделать своё дело.

Это логично. Это... имеет смысл.

Её план сработал. Лика в больнице, выведена из игры. А сама Лера — тут, в поместье, в красивом белье, пьёт кофе и принимает поздравления от нанятых головорезов.

Но кое-что непонятно.

Как бы Лера... Лера...

Как бы Лера занялась сексом с Максом, если бы он погиб при падении статуи?!

Картинка, которая только что была такой стройной и логичной, треснула. Пазл, который я почти собрала, рассыпался.

В самом деле. Если Лера наняла бандитов, чтобы те вырубили охрану и дали Кате возможность убить Макса... то зачем?

Зачем ей убивать того, от кого она хочет забеременеть? Это же бессмысленно! Лера не стала бы рубить сук, на котором сидит.

Ну, в смысле, не сидит ещё пока... Или сидит...

Кх! Тц! Дурацкий мозг, хватит!

Она могла это сделать, если только... если только она не знала, что статуя убьёт Макса.

Если она думала, что Катя просто устроит хаос, чтобы отвлечь внимание. Или что статуя упадёт в другую сторону. Или...

Или она вообще не нанимала бандитов. И это был кто-то другой.

И ещё. Откуда Лера знала, что я умею использовать боевые протоколы?

Вот это — самый странный вопрос. Потому что о протоколах знают только те, кто был со мной в тронном зале в день переворота, когда я открыто призналась будущему Триумвирату в своих способностях. И по всему дворцу в тот день. И в Варшаве, и по всему Королевству, когда меня искали повсеместно, чтобы сдать за пару злотых.

В общем, довольно обширный список выходит.

Но Лера? Откуда Лера могла знать? Сомневаюсь, что она знает лицо всех преступников Королевства.

Если только ей не рассказала Катя. Или Марго. Или...

Или она знала раньше. Задолго до всего этого.

Я поёжилась. Ветер стал холоднее, и я плотнее запахнула плащ. Мысли путались, наскакивали друг на друга, и ни одна не хотела складываться в стройную картину. Лера — подозреваемая. И одновременно — нет. Улики указывают на неё, но мотив рассыпается при ближайшем рассмотрении.

Это всё очень, очень странно.

Ладно. Я что-то упускаю. Нужно подумать об этом хорошенько. Чего-то не хватает для полноты картины. Факт пятый...

Сзади скрипнула дверь. Я не обернулась — по шагам узнает любой. Ленивая, вальяжная походка, от которой у меня свело скулы.

Макс.

Он подошёл и встал рядом, облокатившись на перила. Достал серебряный портсигар с выгравированным гербом Домбровских, и выудил оттуда сигарету.

— Не кури здесь, — сказала я.

Это была не просьба.

— А то что? — Он поднёс спичку к кончику сигареты.

— Я серьёзно. Убери.

Он закурил. Медленно, с наслаждением затянулся. Выпустил дым в мою сторону и посмотрел на меня с ленивым любопытством — не как на противника, а как на забавную зверушку, которая осмелилась подать голос. От него снова пахнет валерианой — тем самым духами, которыми он пользовался, чтобы влиять на кошачьих. Только на этот раз запах был слабее. Может, выдохся. А может, он просто не считал нужным тратить на меня много.

— Знаешь, горничная, — протянул он, — тебе бы тоже не помешало расслабиться. Ты вечно как натянутая струна. Дёрнешься — лопнешь.

Он вынул сигарету изо рта и протянул её мне. Свою. Ту самую, которую только что держал в зубах.

Фильтр ещё влажный.

Этот жест не был сексуальным. Он не пытался меня соблазнить. Он просто делится. Как делятся с приятелем в баре.

Как будто мы были друзьями. Как будто между нами не было пропасти.

Как будто он не пытался меня изнасиловать.

Я ударила по его руке. Резко.

Сигарета вылетела из его пальцев, покатилась по каменному полу, оставляя за собой дорожку искр, и замерла у моей туфли.

— Ай, — произнёс Макс без капли огорчения. — Ну что же ты такая криворукая? Всё из рук валится. Как тебя вообще взяли работать горничной?

Он достал новую сигарету. Портсигар блеснул в его пальцах и исчез обратно в кармане..

Макс не перешёл черту. Он не угрожал мне. Он не лапал меня своим дурацким хвостом.

Он просто стоит и курит, и смотрит на меня с этой своей ленивой, раздражающей ухмылкой, и ему даже в голову не приходит, что я могу ответить.

Именно это и стало последней каплей. Вот эта вот абсолютная, непоколебимая уверенность в собственной неуязвимости. Он сидит передо мной, курит, ухмыляется — и ему плевать. Он не видит во мне зверочеловека. Он не видит во мне угрозы. Я для него — пустое место. Горничная. Грязнокровка. Никто.

Он сдохнет. Я убью его. Я возьму и... И... И... И отравлю его этими сигаретами! И он возьмёт, закурит и сдохнет!

Я развернулась и пошла прочь из террасы. Макс что-то крикнул мне вслед — кажется, очередную пошлую шутку про «криворукую горничную», — но я уже не слушала. В голове крутится одна-единственная мысль.

Портсигар. Он лежит во внутреннем кармане его пиджака. Как его достать? Как украсть?

Хммм.

На ум приходит только одно.

Лия и Кира.

Они — гениальные карманницы. При нашей первой встрече они обокрали нас до последнего парвуса, и даже Леона, с её-то чутьём ничего не заметила. А ведь нас тогда была целая толпа. Мы стояли, смотрели на цветочки, умилялись — а эти две воровки уже вытащили всё, что у нас было.

Лия может отвлечь любого кошачьего. Да что там кошачьего — ей одной харизмы достаточно, чтобы задурить голову вообще любому собеседнику. Она заговорит зубы, подставит уши, захлопает ресницами — и жертва сама не заметит, как останется без кошелька. Ей бы в магазине втюхивать пакет дополнительных бесполезных услуг при покупке новой паровой стиральной машины.

А Кира... Мы стояли целой толпой, и никто даже не заметил, как она нас обчистила. Кто бы мог вообще подумать, что Кира может украсть что угодно у кого угодно? Никто. Именно поэтому она так хороша.

Хммм. Если кто-то и может обокрасть Макса, то только эта парочка.

Я ускорила шаг. План уже складывался в голове — пока ещё смутный, но многообещающий. Лия отвлекает Макса. Кира вытаскивает портсигар. Я... я пока не знаю, что именно я сделаю с сигаретами, но что-нибудь придумаю. Главное — чтобы он понял. Чтобы он запомнил. Чтобы хоть раз в жизни почувствовал себя не хозяином положения, а жертвой.

Я найду Лию и Киру, и мы это сделаем.

Найти Киру оказалось не так уж и трудно. Хотя нет, трудно.

Я обошла пол-поместья, заглянула в библиотеку (пусто), в гостиную (там сидела Марго и точила рапиру, отчего мне резко расхотелось с ней разговаривать), и наконец добралась до кухни.

Кира сидит за столом и пила чай. Перед ней стояла тарелка с тортиком — судя по крошкам, уже не первым. Она подняла на меня глаза, кивнула и подвинула свободную кружку.

Вообще-то, мне стоило бы срочно потащить её на дело. Портсигар, Макс, план — всё это требует немедленных действий...

Но раз уж тут тортик, разве нужно куда-то торопиться?

Я налила себе чай с мелиссой. Увы, лучше тут нет. Кофе я не буду — после того глотка, что я сделала за столом у Леры, я сделала вывод, что этот напиток создан исключительно для врагов.

Мелисса тоже ничего, но мята лучше. Мята успокаивает. Мелисса просто... пахнет.

Я сделала глоток и зажмурилась, пытаясь представить, что это мята. Не помогло.

Две руки сомкнулись на уровне моей грудной клетки и прижали меня к спинке стула.

А?!?!?!

— Ты напряжена, — произнесла Кира мне в затылок. — Что-то случилось.

— Кира, ты что творишь?! — Я попыталась вырваться, но она держит крепко. Не как Лия — не вцепляется когтями и хвостом, а просто обнимает.

— Ты сама говорила быть открытой, — напомнила она.

Н-ну да, я говорила. И вот, пожалуйста. Она делает.

Но обнимать сзади — это как-то...

Кира, почувствовав моё напряжение, разжала руки. Я тут же встала со стула, отошла на шаг и развернулась к ней лицом. Так... спокойнее, когда я вижу её глаза.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми — чай согрел. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет ни осуждения, ни привычной строгости.

— Ты дрожишь, — сказала она. — Если тебя что-то гложет — расскажи.

Я открыла рот, чтобы ответить что-то вроде «всё в порядке, просто устала». Но слова застряли в горле. Потому что она смотрит на меня не как на младшую сестру, которую нужно контролировать, или не как на командира, которому нужно подчиняться, а как на равную.

Она беспокоится. По-настоящему. Рассказать ей? Ну, я всё равно хотела просить её помощи...

Я выдохнула и рассказала. Про заговор — или то, что я считала заговором. Про то, что Лера, возможно, хочет устранить Лику и соблазнить Макса. Про снайперов, которых кто-то вырубил. Про Катю и её покушения. И про Макса — про то, как он стоял на террасе, курил и ухмылялся, и как я решила, что отравлю его сигареты.

Кира выслушала молча. Не перебивала. Только один раз, когда я упомянула про трусики Леры, её бровь чуть приподнялась — но она ничего не сказала. Дослушала до конца.

А потом спросила:

— Ты точно хочешь его убить за сигарету?

Я замерла.

Я?! Я его убью! Я... Я... Я...

Я хочу его убить просто за то, что он покурил рядом?

Я... Я не хочу?

— Я хочу его проучить, — выдавила я наконец. — Я... Я не хочу его убивать? Не хочу.

Кира кивнула. Как будто только и ждала этих слов.

— Его нужно проучить.

— Как?

— Слабительное.

Я уставилась на неё.

Слабительное?! Она серьёзно?!

Ну... Вообще-то, и вправду.

«Преступление» Макса не настолько страшное, чтобы за это убивать. Хотя, за остальные...

Ладно. Посидит на керамическом троне — может, задумается над своим поведением. Это не убийство. Это не членовредительство. Это просто... урок. Унизительный, но не смертельный. Идеально.

— А где мы возьмём слабительное? — спросила я.

— У дедушки Домбровского. У него в оранжерее полным-полно трав. Я видела. Там есть александрийский лист. И корень ревеня. И ещё что-то, что я не опознала, но оно пахло так, что у меня заурчало в животе.

Я моргнула.

— Ты разбираешься в слабительных травах?

— Я разбираюсь во всём, — ответила Кира ровным голосом. — Это моя работа.

Хм. Ну да. Кира разбирается во всём. Откуда она это знает? Неважно. Главное — знает.

— Значит, — медленно произнесла я, — план такой: Лия отвлекает Макса. Ты крадёшь портсигар. Я... я, видимо, бегаю за слабительным?

— Ты сидишь и ешь торт, — поправила Кира. — Ты дрожишь. Тебе нужно успокоиться.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она уже взяла ложечку, зачерпнула кусочек торта и поднесла к моему рту.

— Открой рот.

— Кира, я сама...

— Открой.

Я открыла. Торт вкусный — бисквит, пропитанный чем-то сливочным, и ягоды сверху.

Я прожевала и потянулась за следующей ложкой, но Кира меня опередила.

— Ты слишком много думаешь, — сказала она, зачерпывая новую порцию. — Думать — это хорошо. Но сейчас не нужно. Съешь торт.

Я хотела ответить, что это нелогично, но рот был занят. Кира удовлетворённо кивнула и взяла следующую ложку.

В конце концов, с тортом было покончено. Кира вытерла руки салфеткой, сложила её идеальным треугольником и убрала со стола. Я допила чай — мелисса всё-таки, не мята, но пить можно, — и мы отправились на поиски Лии.

Долго искать не пришлось.

В музыкальном зале, у самого рояля, сидел Эмиль Дюбуа — тот самый знаменитый пианист, что вчера чудом пережил пожар в «Золотой розе». Выглядит он, прямо скажем, не очень: левая рука на перевязи, на скуле пластырь, а в глазах застыло выражение зверочеловека, который ещё не до конца понял, что происходит, но уже смирился с тем, что происходит это с ним.

А у него на коленях сидит Лия.

Она устроилась там с комфортом, как кошка на любимом кресле, и самозабвенно музицировала. Её пушистый хвост мечется из стороны в сторону, сметая с пюпитра какие-то ноты. От старания она даже язычок высунула.

Выходит плохо. Даже на мой неискушённый слух это было заметно. Рояль издавал звуки, которые композитор, написавший эту музыку, определённо не имел в виду. Эмиль, судя по выражению лица, тоже это понимал, но молчал. То ли из вежливости, то ли потому что до сих пор не оправился от вчерашнего шока, а может, он просто не знал нашего языка и не мог попросить её слезть.

В любом случае, он сидит, прижав уши, и смотрит на Лию с тем же недоумением, с каким, наверное, смотрел бы на говорящую тыкву.

— Лия, — позвала я.

— Я занята! — отозвалась она, не отрываясь от клавиш. — Я играю! Это очень сложная пьеса, я почти выучила!

— Ты играешь «Собачий вальс», — заметила Кира.

— Это не «Собачий вальс»! Это... это... авторская импровизация!

— Ты только что взяла три фальшивые ноты подряд.

— Это авангард!

Кира вздохнула и, не тратя больше слов, подошла к роялю. Обхватила Лию обеими руками, подняла вместе с хвостом, который всё ещё пытался дотянуться до клавиш, — и просто унесла.

— Меня украли! — взвизгнула Лия, но тут же захихикала и обвила хвостом Кирину талию. — Я популярна! Меня крадут, как редкий артефакт!

— Да, ты очень популярна, — согласилась я, шагая рядом.

Эмиль проводил нас взглядом. В его глазах читается облегчение пополам с вопросом «что это было?».

Наверняка у полицейских, которых мы проходили в коридоре, тоже были вопросы. Например: «Почему одна девочка несёт на руках другую девочку?» или «Это что, похищение?».

Но Лия не сопротивляется, радостно болтает ногами и размахивает хвостом, так что это явно было похищение по обоюдному согласию. Полицейские, немного понаблюдав за нами, видимо, решили не связываться. Один даже улыбнулся и покачал головой, как будто вспомнил что-то из собственного детства.

Кира пронесла Лию через весь коридор и аккуратно, как хрупкую вазу, усадила на стул в кухне, где мы с ней пили чай. Лия немедленно поджала ноги, обвила хвостом ножку и уставилась на нас с выражением «я вся во внимании».

— Значит так, — начала я, садясь напротив. — Есть дело.

Мы рассказали Лии план. Лия слушала, поджав ноги, и с каждой секундой её глаза загорались всё ярче. К тому моменту, как я закончила, она уже буквально светилась.

— Я должна очаровать Макса? — переспросила она, и в её голосе звенел восторг. — Того самого? Который на тебя смотрит?

— Того самого, — подтвердила я. — Отвлечь, заговорить зубы, подставить уши — что угодно, лишь бы он не заметил, как Кира вытаскивает портсигар.

— Я согласна! — выпалила Лия и спрыгнула с дивана. — Это будет лучшая операция! Я буду самой очаровательной, самой пушистой, самой неотразимой лисичкой в его жизни! Он даже не поймёт, что случилось!

— Он вообще редко что понимает, — заметила я.

— Тем лучше!

Но для начала нужно добыть слабительное. Без него портсигар — просто серебряная коробочка. А с ним — орудие возмездия.

Мы втроём отправились в оранжерею. Кира шагает впереди с видом полководца, Лия семенит рядом и щебечет про то, как она будет очаровывать Макса. Я замыкаю процессию и думала о том, что план, конечно, дурацкий, но лучшего и не нужно, это же не расправа какая-нибудь.

Оранжерея встретила нас влажным теплом и запахом земли. Под стеклянным куполом тихо, правда где-то капает вода. И посреди этого зелёного царства, согнувшись над грядкой, стоит директор Академии Магии собственной персоной.

На нём старый, заляпанный землёй фартук. На голове красуется шляпа, сложенная из газеты. В руках он держит маленькую лопатку, которой аккуратно окучивает какой-то саженец. Он тихо, едва слышно напевает себе под нос — я не разобрала мелодию, но мотив довольно грустный.

Когда мы вошли, он поднял голову, и его лицо на мгновение озарилось надеждой. А потом, увидев, что это всего лишь мы, снова погрустнело.

— А, девочки, — произнёс он, выпрямляясь и потирая поясницу. — Добрый день. Решили навестить старика?

— Решили помочь, — ответила я, хотя помощь в мои планы не входила, но нужно же что-то сказать.

Кира, не теряя времени, скользнула вглубь оранжереи — туда, где, по её расчетам, росли нужные травы. Мы с Лией остались отвлекать директора.

— А где Лика? — спросила Лия, и её уши трагически опустились. — Мы думали, она здесь...

Директор вздохнул. Тяжело. Так вздыхают зверолюди, которые потеряли что-то очень дорогое и ещё не смирились с потерей.

— Лика в больнице, — сказал он, и его голос дрогнул. — Бедная, ни в чём не повинная девочка. Настоящее золотце. Мы с ней часто тут копаемся в грядках — она знает каждое растение, каждый цветок... А теперь её нет.

Он замолчал и уставился на грядку. Его пальцы рассеянно гладят листок какого-то саженца.

— Без неё тут так... одиноко, — добавил он тихо.

Лия, не будь дурой, немедленно прильнула к его ноге и подставила уши. Её хвост обвил его щиколотку, а глаза наполнились искренним, почти настоящим сочувствием.

— Мы тоже скучаем по Лике, — пропищала она. — Она такая добрая. И умная. И красивая. И у неё такие мягкие уши...

Он погладил Лию по ушам, и его лицо на мгновение просветлело. Потом он огляделся — посмотрел на грядку, на саженец, на цветы, которые росли вдоль стены, — и вдруг оживился.

— Знаете, — сказал он, обращаясь к Лии, — когда-то я был совсем молодым, и одна моя однокурсница учила меня плести венки. Она говорила: «Если хочешь порадовать девушку — подари ей цветы. А если хочешь порадовать по-настоящему — сплети венок».

Лия захлопала ресницами.

— А вы умеете?

— Умею, — он улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то очень давнее, почти забытое. — Иди сюда, я тебе покажу.

Он подошёл к клумбе, сорвал несколько цветов — белые, жёлтые, какие-то сиреневые, названия которых я всё равно не знаю, и принялся плести. Его пальцы двигаются с удивительной ловкостью. Он скручивает стебли, переплетает их, добавлял новые цветы — и через несколько минут в его руках оказался венок. Не идеальный — пара цветков торчали в стороны, а один стебель был перекручен сильнее, чем нужно, но венок сделан с душой, и это видно.

— Вот, — он водрузил венок на голову Лии. — Теперь ты похожа на лесную фею.

Лия засияла. Буквально. Её хвост завилял с такой скоростью, что чуть не сбил горшок с ближайшей полки. Она прижала ладони к щекам и закружилась на месте.

— Я фея! — объявила она. — Самая пушистая фея в мире!

— Самая пушистая, — согласился директор.

В этот момент из-за дальнего стеллажа высунулась Кира и подала знак — короткий, едва заметный кивок. «Сделано. Нужные травы собраны.»

— Нам пора, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть более резко, чем я хотела. — Спасибо за венок.

Директор кивнул. Улыбка всё ещё была на его лице, но когда он повернулся к своим грядкам, я увидела, как его плечи снова опустились. Он взял лопатку и замер, глядя на саженец. Его пальцы рассеянно погладили листок.

Он поник. Буквально. Две его единственные посетительницы ушли, и оранжерея снова стала тихой и пустой.

Блин. Уходить как-то стыдно.

Но мы уже сделали своё дело. Кира ждёт нас за дверью с пучком какой-то зелени в руках. Лия, всё ещё в венке, пританцовывала на месте и размахивала хвостом. Я закрыла дверь оранжереи и постаралась не думать о директоре, который остался там один.

Дальше была кухня. Мы проскользнули туда, стараясь не попадаться на глаза слугам. Кира, оглядевшись, бесшумно стащила с полки ступку и пестик для специй. Потом она разложила травы на столе, осмотрела их с видом аптекаря и принялась за работу.

— Это александрийский лист, — сказала она, растирая в порошок какие-то сушёные листья. — Это корень ревеня. А это... — она поднесла к носу щепотку какого-то бурого порошка и чихнула, — ...неважно. Тоже слабительное.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я разбираюсь во всём, — ответила Кира, не отрываясь от работы. — Это моя работа.

Она смешала порошки в ступке, добавила несколько капель воды из стоявшего на столе графина и растёрла всё в густую, мутную пасту. Потом достала откуда-то пипетку — откуда у неё пипетка?! — и аккуратно, не пролив ни капли, набрала жидкость.

— Готово, — объявила она, закупоривая пипетку. — Одной капли достаточно. Даже полкапли хватит. Эффект наступит через час и продлится до вечера.

— До вечера? — переспросила я.

— Как минимум. Макс до заката с унитаза не слезет.

Лия хихикнула и захлопала в ладоши. Я посмотрела на пипетку, потом на Киру, потом снова на пипетку.

Хах. Вот так. Мы только что изготовили слабительное из трав, украденных у директора Академии Магии, с помощью ступки, украденной у повара. И собираемся подсыпать его в сигареты внуку того самого директора.

Это, наверное, самый благородный поступок, который я совершала за последнее время, потому что я могла бы его убить, могла бы отравить по-настоящему. Но вместо этого он просто проведёт остаток дня в обнимку с унитазом.

Я — само милосердие, не правда ли?

Лия в режиме ангелочка — это оружие массового поражения. Я поняла это ещё в ресторане, когда она очаровала двух пожилых аристократок за пять минут, просто подставив уши и похлопав ресницами. Но одно дело — пожилые тигрицы, и совсем другое — Макс. Макс, который сам использует свой хвост для манипуляций. Макс, который привык быть охотником, а не добычей.

И всё же, глядя на то, как Лия готовится к выходу — поправляет бантик на хвосте, одёргивает платье, репетирует самую ангельскую из своих улыбок, — я почти верила в успех.

Мы нашли Макса в главном зале. Он стоял у окна, лениво потягивая что-то из бокала, и смотрел на сад с таким видом, будто весь мир был его личной собственностью, которая ему порядком надоела. Рядом с ним крутились какие-то гости — пара тигров и один лис с тростью, но он их явно игнорировал. Идеальный момент.

Лия выпорхнула из-за моей спины, как маленький рыжий ангел. Её уши дёргаются, хвост плавно покачивается из стороны в сторону, а на губах играет самая невинная улыбка в её жизни, от которой растает даже самый суровый аристократ.

— Ой, — пропищала она, останавливаясь перед Максом и запрокидывая голову, чтобы заглянуть ему в глаза, — а это правда, что у вас самый сильный хвост во всём Кракове? Мне тётя Марго говорила, а я не поверила. Он такой длинный... И полосочки такие красивые... А можно потрогать?

Макс опустил бокал. Его бровь поползла вверх. Он глубоко вдохнул — и я буквально увидела, как лавандовый феромон Лии заполняет его лёгкие. На его лице расцвела та самая, ленивая ухмылка, с которой он обычно начинал свои игры.

— Конечно, маленькая лисичка, — протянул он, и его хвост скользнул вперёд, почти касаясь Лииного плеча. — Можешь потрогать. Только осторожно — он кусается.

Лия захлопала ресницами и осторожно, обеими руками, взялась за кончик его хвоста. Тот дрогнул, но не отдёрнулся. Макс смотрел на неё с ленивым интересом — не как на угрозу, а как на забавную игрушку. Идеально. Именно этого мы и добивались.

Пока Лия щебетала что-то про «самый пушистый» и «можно я поглажу ещё вот здесь?», Кира действовала. Я даже не заметила, как она оказалась рядом с Максом — просто в какой-то момент она прошла мимо него, почти вплотную, и её плечо на долю секунды коснулось его пиджака. Она не привлекла его внимания. Просто прошла мимо — как одна из слуг, которые сновали по залу с подносами.

И всё.

Кира отошла на несколько шагов и, не оборачиваясь, чуть заметно кивнула. Портсигар у неё.

Я выдохнула. Макс, всё ещё заворожённый Лией, гладит её по ушам и что-то рассказывает про то, как однажды его хвост стащил бутылку вина прямо из-под носа у бабушки. Лия смеётся — искренне, заливисто, так, что я почти забыла, что это часть плана.

Кира снова кивнула — на этот раз более настойчиво.

— Ой, — Лия вдруг отдёрнула руки от его хвоста и прижала ладони к щекам, — я совсем забыла! Меня же Кира ждёт! Мы договаривались пойти смотреть на павлинов! Извините, дядя тигр, мне пора!

И она упорхнула. Макс проводил её взглядом, всё ещё ухмыляясь, и снова взялся за бокал. Он явно не заметил пропажи. Пока что.

Мы нашли убежище быстро. Маленькая каморка в дальнем крыле — не то кладовка для швабр, не то забытая подсобка, куда слуги складывали всякий хлам. Здесь пахнет пылью и старым воском, но зато нас никто не мог увидеть. Максимилиан явно сюда никогда в жизни не зайдёт — зачем же этому мудаку может понадобиться приватное помещение для двух или трёх зверолюдей?

Кира плотно закрыла дверь и с гордостью, чуть заметно улыбаясь, достала портсигар.

— Вот, — произнесла она, протягивая его мне.

Серебряный. Тяжёлый. С выгравированным гербом Домбровских — тигриная голова в профиль, окружённая лавровым венком. Крышка открылась с тихим щелчком, и внутри, в два ряда, лежали сигареты. Ровно, симметрично, Кира бы одобрила. Она и одобрила.

Лия восторженно пискнула и захлопала в ладоши:

— Мы его украли! Прямо у него из кармана! Он даже не заметил! Я самая лучшая приманка!

— Ты была великолепна, — согласилась я, и это было чистой правдой.

Я держу портсигар в руках и чувствую странное удовлетворение. Макс будет бегать в уборную весь вечер. На глазах у бабушки. На глазах у гостей. На глазах у Леры, которая, возможно, планировала сегодня его... кхм... соблазнить.

Это мелочно. По-детски. Но это именно то, что мне сейчас нужно.

Кира взяла у меня портсигар назад, потом достала пипетку с мутной жидкостью, которую мы приготовили на кухне.

— По одной капле на сигарету, — произнесла она. — Не больше. Иначе он заподозрит.

— А если он не закурит? — спросила Лия.

— Закурит, — ответила Кира.

Она склонилась над портсигаром и принялась за работу. Капля — на первую сигарету. Капля — на вторую. Её пальцы двигаются с ювелирной точностью, и каждая капля ложится ровно в центр наполнителя.

— Симметрично, — пробормотала Кира себе под нос, я аж невольно улыбнулась.

Лия наблюдает за процессом, затаив дыхание. Её хвост замер, уши стоят торчком, а глаза сияют. В венке, который сплёл ей директор один цветок уже слегка поник, но остальные держались, она выглядит как маленькая лесная фея, которая случайно забрела на шабаш.

— Ещё капельку, — прошептала она. — Вот сюда. И сюда. Ой, а эта криво легла! Кира, поправь!

— Не мешай, — отозвалась Кира, но без раздражения.

Я смотрю на них — на Киру, склонившуюся над портсигаром, на Лию, которая чуть не улеглась на стол от любопытства, и чувствую себя счастливой.

Вот так. Мы втроём, в пыльной каморке, с украденным портсигаром и самодельным слабительным. Семья. Семья поддержит и поможет в любой бредовой идее. Семья...

И тут — вспышка.

Портсигар вспыхнул. Не взорвался — просто загорелся, как будто кто-то плеснул в него спиртом и поднёс спичку. Яркое, слепящее пламя на мгновение осветило комнату, и в следующую секунду воздух наполнился едким, удушливым табачным дымом. Густым, чёрным, невыносимо горьким.

Лия закашлялась. Кира выронила пипетку. Я схватилась за горло — дым повсюду, он заполняет лёгкие, выедает глаза, и я ничего не вижу, только чувствую, как слёзы текут по щекам.

— Дверь! — прохрипела я, бросаясь к выходу.

Заперто. Ручка не поддавалась — ни вверх, ни вниз, ни в сторону. Я дёрнула снова, изо всех сил. Бесполезно.

— Окно! — крикнула Кира.

Эм. А какое окно в коморке для швабр и всякого хлама?

— Нужно выбить дверь! — прохрипела я. — Лия, ты можешь...

Она попыталась. Ударила плечом — раз, другой, третий. Деревянная дверь дрогнула, но не поддалась. Слишком толстая. Слишком прочная. А дыма становилось всё больше — он валит от портсигара, как из печной трубы, и комната стремительно и окончательно наполнилась удушливой гарью.

Я попыталась прочитать заклинание — «Цзицюнь идун...» — и закашлялась. Рот открыват невозможно — дым въедается в горло, в лёгкие, и каждое слово превращается в хрип.

Я не могу. Я не могу произнести ни звука. Дым повсюду. Мы задохнёмся. Мы...

Дверь распахнулась.

Сама. Просто — щёлкнул замок, и створка отворилась, впуская в комнату поток свежего воздуха. Я не стала разбираться, как и почему. Я схватила Лию за руку, Кира вцепилась в моё плечо, и мы втроём, спотыкаясь и кашляя, вывалились в коридор — и буквально врезались в Юлию.

Она стоит посреди прохода, и вид у неё такой, будто она спешила. Её уши стоят торчком, а в глазах горит тот самый, хорошо знакомый мне огонь — смесь тревоги и готовности устроить разбор полётов.

— Маленькая кошечка~! — выдохнула она, окидывая нас взглядом. — Что здесь...

Она осеклась. Её ноздри дрогнули. Она принюхалась — раз, другой, и её лицо медленно, очень медленно изменилось. Тревога ушла, уступив место чему-то гораздо более опасному.

Мы втроём стоим перед ней с красными глазами, пропахшие табаком так, что нас можно было вешать в коптильню вместо окорока. Лия прижимает к груди портсигар с гербом. Кира за её спиной пыталается отряхнуть рукава с таким видом, будто ничего не произошло. А я...

— Мамочка, — начала я, и где-то в подсознании предательски звякнул бубенчик. Бубенчика не был, но я так привыкла к унижению, что мой мозг всё ещё дорисовывает этот звук каждый раз, когда я обращаюсь к Юлии. — Это не то, что ты подумала.

— Да?~ — Юлия приподняла бровку. Её уши встали торчком. Хвост медленно, угрожающе покачивался из стороны в сторону. — А что же я подумала?~

— Мы не курили! — выпалила Лия, и её собственный хвост нервно заметался, едва не сбив с подставки какую-то вазу. — Это... это портсигар сам загорелся! Мы просто нашли его! И хотели... э-э-э... вернуть владельцу!

— Да, — подтвердила Кира с абсолютно невозмутимым лицом, хотя её пальцы нервно теребят край рубашки. — Мы проводили рекогносцировку на предмет установления владельца. Портсигар самовоспламенился. Это была случайность.

Юлия перевела взгляд с одной на другую. Медленно. Очень медленно. Так она смотрела на провинившихся послушниц перед тем, как объявить им наказание.

— Значит~, — произнесла она игривым голосом, — вы втроём забрались в комнату с чужим портсигаром~ портсигар загорелся сам по себе и наполнил комнату дымом~ и вы там сидели и дышали этим дымом, пока какая-то служанка не позвала меня на помощь~ и дверь не открылась сама собой~ Всё верно?~

Мы переглянулись. Крыть было нечем.

— В общем... — начала я.

— Да, — закончила за меня Лия и прижала уши.

Юлия закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Открыла глаза и улыбнулась фирменной улыбкой с прищуром.

— Что ж~, — проворковала она, — курение — это очень, очень плохая привычка~. Особенно для маленьких девочек~. Особенно для тех, кто утверждает, что они не курили~. Поэтому~...

Она хлопнула в ладоши.

— Наказание~. Все трое~. Будете мыть полы во всём нашем доме~. С мылом~. Трижды~.

— Но мы правда не курили! — взвыла Лия, и её уши трагически прижались к голове.

— Четырежды~.

Кира открыла рот, чтобы возразить — и закрыла, поймав взгляд Юлии. Я молча посмотрела в потолок с мыслью, что где-то там, в небесах, Мария сейчас смеётся надо мной.

Но это было ещё не всё.

Потому что пока мы стояли в коридоре, кашляя и оправдываясь, слабительное, которым мы начинили сигареты, уже начало действовать. Мы же надышались этим дымом. Все трое.

Первой сдалась Лия. Она вдруг замерла на полуслове, её глаза расширились, уши прижались к голове, и она сорвалась с места быстрее, чем когда-либо в жизни. Только хвост мелькнул за углом.

Кира продержалась чуть дольше. Она пыталась сохранить достоинство — стояла прямо, сжимала челюсти, делала вид, что всё под контролем. Но когда её хвост начал нервно подрагивать, а лицо побледнело, она коротко, сдавленно произнесла:

— Извините, мне нужно...

И исчезла.

Я осталась последней. Мы с Юлией стоим друг напротив друга. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Пауза затянулась. В животе что-то предательски скрутилось.

— Иди~, — милостиво разрешила Юлия.

И я побежала, потому что даже бессмертие не спасает от последствий слабительного.

Весь остальной день прошёл как в тумане. Я смутно помнила, как пила воду — и немедленно возвращалась к туалету. Потом снова пила. И снова возвращалась.

Где-то между третьим и четвёртым заходом я начала всерьёз задумываться о том, не является ли это какой-то изощрённой кармой за всё, что я сделала за последние дни.

Кира, конечно, молодец. «Полкапли достаточно». Ха!

Полкапли — это дозировка для взрослого чистокровного тигра. А я — грязнокровный ребёнок. Макс в полтора раза выше меня и втрое тяжелее.

Лия и Кира провели весь день так же, как и я. Мы не разговаривали — просто потому что не было возможности. Мы сталкивались в коридоре, обменивались страдальческими взглядами и расходились в разные стороны в поисках ближайшей уборной. Это было похоже на какой-то извращённый танец, «Вальс унитазов».

К вечеру, когда начался банкет, стало легче. Но легче — не значит «хорошо». Это значит, что я могу сидеть, не дёргаясь каждые пять минут, но любое резкое движение всё ещё отдаётся в животе предательским спазмом.

Есть я не рисковала. Вообще. На столах стоят блюда, от которых у меня в другое время потекли бы слюнки: запечённая утка с яблоками, фаршированные перепела, целая гора крошечных пирожных с кремом, вазы с фруктами...

Я смотрела на них с той же тоской, с какой узник смотрит на свободу через решётку. Лия сидела рядом, положив голову на моё плечо, и её уши безвольно обвисли. Кира с другой стороны сверлила взглядом тарелку с тортом, и в её глазах стояла та самая, хорошо знакомя мне боль — боль зверочеловека, который очень хочет съесть десерт, но знает, что после этого проведёт остаток вечера в уборной.

Макс, разумеется, жрал за обе щеки. Он сидел через два стола от нас, и перед ним высилась гора еды, которой хватило бы на роту солдат. Он уплетал перепелов, закусывал пирожными, запивал вином и при этом умудрялся ухмыляться.

Когда наши взгляды встретились, его ухмылка стала шире, и он едва заметно, одними глазами, подмигнул мне.

Он всё знает. Он знает про портсигар, знает про слабительное, знает, что мы надышались этим дымом. Это он подстроил. Как-то...

Я сжала кулаки под столом. Ладно. Один-ноль в его пользу. Но это ещё не конец.

Эмиль играет на рояле. Музыка плывёт по залу, и гости, забыв о вчерашнем пожаре, кружились в танце. Полицейские, которых бабушка пригласила «для охраны», стоялт вдоль стен и делают вид, что следят за порядком, хотя на самом деле они просто пьют шампанское и пялятся на танцующих.

Никто не обращает внимания на троих детей, которые периодически встают из-за стола и выходят в коридор, а потом, спустя несколько минут, возвращаются обратно с измученными лицами. Это уже стало частью ритма вечера. Музыка, танцы, мы выходим, мы заходим. Обычный бал.

Среди танцующих выделялась одна пара.

Волчица. Я не знаю её имени, но она сразу привлекла моё внимание. Серебристо-платиновые волосы, уложенные в строгую причёску — ни одна прядь не выбивается. Платье — пышное, до пола, с длинными рукавами и закрытым воротом, тёмно-синее, почти чёрное. Никаких украшений, кроме тонкой серебряной цепочки на шее. Она двигается с той особой, скупой грацией, которая бывает только у очень уверенных в себе зверолюдей — или у тех, кто годами репетировал каждое движение перед зеркалом. Плечи развёрнуты, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы выглядеть уверенной, но не надменной. Руки сложены в покорном жесте — одна поверх другой, чуть ниже груди, когда она не танцует.

Но глаза... Вот что меня зацепило.

Когда она повернулась, и свет канделябров упал на её лицо, я увидела их — светло-янтарные, почти золотые, с тем самым блеском, который я слишком хорошо знала. Так горят глаза у зверочеловека, который только что придумал что-то очень, очень плохое.

Что-то с ней не так. Она выглядит как святая, но смотрит как грешница...

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли.

Может, мне просто мерещится. Может, это слабительное всё ещё мутит рассудок. Живот-то мутит.

Её партнёр был полной её противоположностью. Молодой волк в очках с тонкой золотой оправой, идеально сидящем сюртуке и с выражением лица человека, который только что решил сложнейшую математическую задачу и теперь обдумывает следующую. Волосы аккуратно зачёсаны назад — всё, кроме одной пряди, которая торчит на макушке, как восклицательный знак, придавая ему вид вечно удивлённого зверочеловека. Он двигался в танце с той же старательной точностью, с какой, наверное, решал интегралы — правильно, но без души. Его осанка безупречна, манеры — ещё безупречнее, и весь его вид говорил: «Я знаю, как правильно, и я делаю правильно, и я даже не понимаю, что можно делать как-то иначе».

Он похож на ходячий учебник по этикету. Даже Амалия на его фоне — неотёсанная деревенщина.

Они кружились в вальсе, и зал расступился, чтобы смотреть на них. Они были красивой парой — в том смысле, в каком красива фарфоровая статуэтка. Идеальные. Безупречные.

А потом к ним подошёл Макс.

О нет.

Я увидела его ленивое, вальяжное движение, с той самой ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего. Он обошёл танцующую пару, выждал момент, когда музыка достигла особенно тихого аккорда, — и с размаху шлёпнул волчицу по заднице.

Звук был такой, что его, наверное, услышали даже на кухне.

Волчица замерла. Её лицо моментально залилось краской от шеи до кончиков ушей. Пальцы, только что легко лежавшие на плече партнёра, сжались в кулаки и задрожали. На мгновение мне показалось, что она сейчас разрыдается. Но она сдержалась, просто стоит, пунцовая, с трясущимися руками, и молчит.

Боже мой. Он её опозорил. При всех. На глазах у парня. На глазах у всего этого чёртова бала.

— Что вы делаете с моей невестой?! — немедленно вскинулся её партнёр. Он шагнул вперёд, заслоняя волчицу собой, и его очки блеснули в свете люстры. — Это возмутительно! Это... это недопустимо! Вы должны немедленно извиниться перед леди!

Макс посмотрел на него — сверху вниз, хотя они были примерно одного роста, — и ухмыльнулся ещё шире.

— Конечно, — протянул он. — Извиняюсь. Рука соскользнула.

— Это была не рука, — процедил жених, и его голос дрогнул. — Я видел. Это было намеренное оскорбление.

— Ну, — Макс пожал плечами, — может, и намеренное. Но я же извинился. Что ещё нужно?

Жених открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент к ним уже спешил, видимо, отец волчицы — грузный, представительный волк в дорогом фраке, с таким же серебристым отливом шерсти на ушах, как у дочери. Его лицо просто багровое от ярости. За ним, чуть поодаль, стоит бабушка Домбровская с каменным лицом, прямой спиной и ледяным взглядом, который не предвещает ничего хорошего.

— Панна Домбровская! — взревел отец волчицы, даже не пытаясь понизить голос. — Ваш внук только что позволил себе немыслимую вольность в отношении моей дочери! При всех! Я требую объяснений! Я требую...

Бабушка подняла руку, и он осёкся на полуслове. Её взгляд скользнул по Максу, и у него аж дрогнуло ухо. Кажется, он осознал, что перешёл черту.

— Максимилиан, — произнесла бабушка ледяным тоном, — позже ты зайдёшь ко мне в кабинет.

— Конечно, бабушка, — ответил он и, не дожидаясь продолжения, развернулся и быстрым шагом направился прочь от эпицентра скандала. Его хвост волочится по полу, как побитая собака, но я видела его лицо — он не выглядит раскаявшимся. Скорее, он доволен. Как кот, который стащил сметану и знает, что его накажут, но сметана того стоила.

Я проводила его взглядом. Он пересёк зал, подошёл к бабушкиному креслу — бабушка всё ещё разбиралась с отцом волчицы, который продолжает кипеть, и встал рядом.

А потом его хвост, скользнув под скатерть, исчез под платьем Леры.

Лера сидит за столом, сжимая чашку с кофе, и делает вид, что не замечает происходящего. Но когда хвост Макса коснулся её бедра, она замерла. Её лицо моментально залилось краской от шеи до кончиков ушей.

Она не дёрнулась. Не отдёрнулась. Просто осталась сидеть, прямая как штык, и смотреть прямо перед собой, пока его хвост бесчинствует у неё под юбкой, приподнимая подол ровно настолько, чтобы сидящие напротив гости могли видеть кружевную резинку её чулок.

Это уже не наглость. Это... таких слов просто нет. При всех. Пока его бабушка разбирается с оскорблённым отцом, он тут же, не отходя от кассы, лапает свою кузину.

Я перевела взгляд на волчицу. Она всё ещё стоит посреди зала, прижав ладони к пылающим щекам, и её жених что-то тихо, успокаивающе говорил ей — я не слышу слов, но вижу, как он осторожно, почти благоговейно коснулся её локтя. Отец волчицы продолжет бушевать, но бабушка уже взяла ситуацию под контроль — она что-то втолковывает ему вполголоса, и он постепенно остывает, хотя его уши всё ещё стоят торчком.

А Макс тем временем водит хвостом под юбкой Леры, ухмылялся и смотрит прямо на меня. Прямо в глаза. Нарочно.

Он знает, что все кругом видят и понимают. И ему плевать.

Я сжала кулаки под столом. Лия, прижавшаяся к моему плечу, тихо прошептала:

— Почему тётя Лера красная?

— Потому что ей жарко, — ответила я, не сводя глаз с Макса.

— А почему дядя Макс улыбается?

— Потому что он мудак.

— А, — сказала Лия и снова уткнулась в моё плечо. — Это многое объясняет.

Господи, за какого же ублюдка меня хотят выдать...