Я проснулась от того, что не могу вздохнуть. Нет, серьёзно, я умираю, нужно срочно писать завещание.

На моей груди лежит Лия, обняв меня своей мёртвой хваткой, до побелевших костяшек. Её пальцы вцепились в мою ночную рубашку так, будто я была спасательным кругом в шторм, а она — утопающей. Хвост обвил мою ногу в три оборота, и каждый мускул в её теле напряжён, как натянутая струна.

Она не спит, определённо. Её дыхание слишком частое и слишком поверхностное для сна.

Я попыталась пошевелиться — она вздрогнула, как от удара током, и вцепилась ещё крепче. Её глаза распахнулись, и в них ни капли сонной мути.

— Ты пропала, — произнесла она, и её голос прозвучал глухо, без привычного щебетания, без «хи-хи», без «маленькая кошечка». — Ты пропала, а там стреляли.

Я открыла рот, чтобы ответить, но она не дала.

— Я слышала выстрелы. Много выстрелов. И крики. И взрывы. — Её пальцы сжались сильнее. — Ты ушла на концерт, а потом началось. И тебя не было. И я ждала. Ждала-ждала-ждала. А тебя всё не было.

— Лия, — тихо позвала я и попыталась погладить её по голове, но она перехватила мою руку и прижала к своей щеке.

— Я думала, ты умерла, — прошептала она. — Снова.

— Я не умерла.

— Все так говоряе. А потом умирают. Я не знаю, вернёшься ли ты в этот раз. Может, однажды ты не вернёшься.

Я замолчала. Потому что, в отличие от многих других случаев, Лия знаеи правду. Знает о моём бессмертии и всё равно боится. Потому что её страх не за то, что я умру, а за то, что я уйду туда, где она не сможет меня найти. За край. За грань. В ту самую пустоту, которую я видела в трещине между мирами.

Я погладила её по голове — на этот раз она не сопротивлялась — и тихо сказала:

— Я здесь. Живая. Видишь? Дышу. Даже синяков нет.

Лия шмыгнула носом и уткнулась лицом в моё плечо. Её хвост всё ещё сжимает мою ногу, но уже не так сильно — как будто она понемногу начинала верить.

Кира была уже на ногах. Я даже не заметила, как она подошла, — просто в какой-то момент почувствовала её присутствие рядом с кроватью.

Она не суетится. Она действует. Быстро, молча, с той самой упёртостью, которая когда-то пугала меня, а теперь стала привычной и почти успокаивающей.

Она принесла воду — графин и стакан, поставила на тумбочку. Потом наклонилась надо мной и придирчиво осмотрела лицо. Её пальцы осторожно приподняли мои веки — сначала левое, потом правое.

— Зрачки одинаковые, — констатировала она. — Реакция на свет — в норме. Сотрясения нет.

— Я и так это знаю, — заметила я.

— Я проверяю, — отрезала Кира. — Не дёргайся.

Она проверила мой пульс — для этого ей пришлось отодвинуть Лию, которая нехотя, с явным недовольством ослабила хватку. Потом поправила одеяло. Потом подоткнула его с одной стороны, потом с другой. Потом одёрнула подол моей ночной рубашки, который задрался во сне. И только после всего этого, убедившись, что я цела, позволила себе замереть.

— Я думала, ты умерла, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Снова.

Я подняла на неё глаза. Кира стоит у кровати, выпрямив спину, и смотрит на меня с тревогой. Голос дрожит.

— Ты… — начала я, но она уже отвернулась, сделала вид, что поправляет графин на тумбочке.

Я протянула к ней руку, но она отдёрнулась от кровати, как от удара током.

— Чай, — произнесла она. — Тебе нужно.

И вышла, прежде чем я успела что-то добавить.

Лия, которая к тому моменту уже немного расслабилась, вдруг оживилась. Она спрыгнула с кровати, схватила мой хвост и накрыла меня им, как одеялом. Потом подоткнула его с одной стороны, потом с другой — точь-в-точь как Кира.

— Лежи, — скомандовала она. — Ты ранена.

— Я не ранена.

— Ранена. Я видела синяк на шее. Тебя душили. Кто-то душил мою сестру. Я его убью.

— Его уже убивать не надо. Это была Катя.

— Тогда я убью Катю.

— Не надо.

— Тогда я её укушу. Очень сильно. За хвост.

— Лия…

— Молчи. Ты ранена. Раненые не спорят.

И она плюхнулась рядом со мной, обвила меня хвостом, руками и, кажется, ногами, и замерла, прижавшись щекой к моему плечу.

Кира вернулась через пять минут с подносом. Чай с мятой, мёд, печенье. И ещё на подносе лежит салфетка, сложенная идеальным треугольником.

— В кровати нельзя есть, — строго сказала Кира, ставя поднос на мои колени. — Это негигиенично. Крошки остаются в постели.

— Тогда зачем ты принесла?

Она помолчала. Потом тихо, почти шёпотом ответила:

— Потому что это тебе.

И больше ничего не сказала. Просто села рядом и смотрит, как я пью чай, и её хвост чуть заметно подрагивает — верный признак того, что Кира довольна, несмотря ни на что.

Лия, всё ещё висевшая на мне, ловко стащила одно печенье и засунула его в рот целиком. Кира возмущённо фыркнула, но промолчала.

Вот так. Никаких «ты наказана». Никаких «ты нарушила правила».

На кухню мы спустились, наверное, через час. Лия категорически отказалась слезать с меня, и мне пришлось нести её на руках — благо, лестница была недлинной. Кира шла следом и, кажется, считала ступеньки, на всякий случай. Паранойя — наше семейное хобби.

За столом уже сидела Катя. Она была в моей запасной ночной рубашке, которая была ей откровенно маловата. Рукава едва доходят до локтей, подол задрался выше колен, едва прикрывая всё важное, а в районе груди ткань натянулась так, что, кажется, я уже больше не надену эту растянутую рубашку.

Катя, впрочем, совершенно не замечает надругательства над моей одеждой. Она сидит с опущенными ушами, безвольно висящим хвостом и вздыхает так, будто на её плечи легла вся скорбь мира.

Я усадила Лию на стул — она немедленно придвинула его вплотную к моему, и Кира принялась накрывать на стол. Каша, хлеб, сыр, масло, чай. Всё как обычно.

Кроме того, что Катя то и дело бросает на меня взгляды из-под опущенных ресниц и вздыхает.

— Доброе утро, — произнесла я, садясь напротив неё.

— Доброе, — отозвалась Катя голосом умирающего лебедя. — Я вчера так перепугалась… когда началось всё это в кабаре… эти взрывы, крики… Я думала, мы не выберемся.

Я прищурилась. Она говорит это с таким невинным видом, что у меня на мгновение даже шевельнулась совесть. На одно короткое, почти незаметное мгновение.

Стоп. Это же она устроила взрывы своими руками. А теперь сидит с видом побитого котёнка и жалуется, что ей было страшно?

Я открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, но в этот момент Катя, продолжая вздыхать и хлопать ресницами, потянулась через весь стол и стащила печенье с моей тарелки с грацией профессионального вора, и отправила его в рот, даже не перестав изображать вселенскую скорбь.

— Эй! — возмутилась я.

— Ой, — произнесла Катя с той же невинной интонацией, — прости, я не заметила. Это твоё? Я думала, общее.

Она взяла ещё одно печенье с моей тарелки. На этот раз — не таясь, просто протянула руку и взяла, глядя мне прямо в глаза с выражением святой невинности.

У меня просто нет слов, чтобы выразить этот уровень наглости.

Она издевается. Она абсолютно точно издевается. Но при этом выглядит так, будто её сейчас ветром сдует.

Это какое-то особое, высшее мастерство.

Лия, сидевшая рядом, проводила Катю взглядом подозрения. Её ноздри дёрнулись— она буквально вынюхивает угрозу. Лисьи инстинкты? Или просто ревность? Кто их разберёт.

На лестнице послышались шаги. Тяжёлые. Медленные. Мы все замерли.

Юлия спустились. Она в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и примятыми ушами, и двигается так, будто идёт не на кухню, а на эшафот. Её лицо бледное, под глазами залегли тени — она явно не спала.

Когда наши взгляды встретились, она не улыбнулась. Не пропела своё обычное «доброе утро, маленькая кошечка~». Вместо этого она подошла ко мне, села рядом и положила ладонь на моё плечо. Молча.

— Я слышала выстрелы~, — выдавила она наконец с глухой, свинцовой усталостью.

Я кивнула. Она сжала моё плечо чуть крепче.

— Никогда~, — сказала она, и в этом слове прозвенела та самая, знакомая мне сталь, — никогда больше так не делай~. Или я тебя накажу~.

— Юлия, я…

— Я боялась за тебя~. — Она наконец подняла на меня глаза, и в них стоят слёзы. — Я стояла у окна и слушала выстрелы~. А потом ты пропала~. Как тогда, когда тебя чуть не похитили прихвостни Келана~.

Я замолчала потому что Юлия никогда не шутила, когда говорила таким голосом.

— Я вернулась, — тихо сказала я.

— Я знаю~. — Она убрала руку с моего плеча и потянулась к чайнику. — Поэтому город пока цел~. Пей чай~.

И всё. Она снова стала собой — может, чуть более уставшей, чем обычно, но уже с той самой, едва заметной улыбкой в уголках губ. Кризис миновал.

Леона спустилась последней. Она вошла на кухню, но что-то не так с ней. Она двигается скованно, плечи чуть напряжены, а хвост безвольно висит, как забытая верёвка. Она не рычит, не огрызается, не смотрит на всех с привычным презрением. Она села за стол, сжала кружку обеими руками и уставилась в неё так, будто там было написано что-то очень важное.

— Я должна извиниться, — произнесла она наконец. Голос был глухим, почти безжизненным. — За вчерашнее. Я не видела, кто это был ночью. У меня нет твоего кошачьего зрения. Я просто услышала, что кто-то вошёл, и среагировала. Прости.

Я уставилась на неё. Да что там я — Кира, Лия и Юлия смотрят на неё глазами размером с блюдце — сама Леона извинялась! Добровольно! По крайней мере, без угроз и без «если ты кому-то расскажешь — я тебя убью».

— Я всё понимаю, — пропела Катя с тем же кротким видом, с каким до этого воровала моё печенье. — Вы защищали дом. Я нисколько не в обиде.

Леона подняла глаза и посмотрела на Катю. Потом коротко, скупо кивнула — мол, принято, и снова уставилась в кружку.

Катя в режиме «святой невинности» — это страшнее, чем Катя с монтировкой. Леона этого ещё не поняла. Но я-то знаю, я-то видела её!..

Лия к этому моменту уже окончательно проснулась от извинения Леоны, и принялась с энтузиазмом кормить меня с ложечки, игнорируя все мои протесты. Кира, не в силах смотреть на это безобразие, пододвинула ко мне побольше сыра. Очевидно, спасать меня никто не собирается.

Катя тем временем доедала остатки печенья и с невинным видом разглядывала потолок. МОЕГО ПЕЧЕНЬЯ, между прочим.

И тут я заметила, что за столом не хватает двоих — Казика и Яна. Немедленно улизнула от кормления Лии, отчего та надулась.

Казика и искать-то не пришлось. Он лежит в своей комнате на чердаке на кровати, накрыв лицо мокрым полотенцем, и издаёт звуки, которые обычно издают умирающие лебеди.

— Умираю, — простонал он, когда я поднялась по лестнице.

— Ты пил, — констатировала я без капли сочувствия.

— Мила, потише, прояви хоть каплю милосердия, голова рассказывается

— Ты заслужил, — я нарочно произнесла это громче и почти ему на ухо

Казик в ответ только застонал громче и перевернулся на бок, подтянув колени к груди.

Я оставила его умирать в одиночестве. Заслужил.

С Яном было сложнее.

Я постучала в дверь его комнаты. Тишина. Постучала снова. И снова тишина.

Я уже собиралась уйти, когда дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щели показалось лицо Яна. Осунувшееся. Бледное. С красными глазами и опухшими веками.

— Я не голоден, — тихо сказал он.

— Ян, — я упёрла руку в дверь, не давая ему закрыть её, — что случилось?

Он молчал. Его пальцы, сжимавшие край двери, побелели.

— Вчера, — выдавил он наконец, — во время концерта. Леона. Она… она закатила мне истерику. Сказала… — он осёкся и покачал головой. — Неважно.

— Что она сказала?

— Неважно, говорю же. — Его голос сорвался.

— Ян, если ты не скажешь в чём дело, я пойду и расспрошу саму Леону.

Молчание. Я смотрю в его глаза, он — в мои. Искра, буря, безумие...

Всё ещё молчание. Оно настолько затянулась, что я в сердцах уже махнула рукой, и решила вернуться к завтраку.

— ...Когда мы вернулись домой, она продолжила. Сказала, что не хочет меня видеть. И ушла. Легла на диване в гостиной.

Ой-ой. Ой-ой-ой.

Кто-то сегодня ночью закинул Леону обратно в постель к Яну. Кто бы это мог быть?

Так. Спокойно. Я просто парализовала её и перенесла в кровать. Сблагими намерениями. Чтобы она не лежала на холодном полу.

И теперь Ян, видимо, думал, что Леона остыла и вернулась к нему сама. А Леона, проснувшись в его кровати, думает, что это он её притащил, пока она спала.

Не нужно быть гением, чтобы понимать, что Леона устроила сегодня с утра, пока я спала.

Ха-ха. Спонсор сегодняшнего показа — парализующее заклинание. «Парализующее заклинание — разурушит любую семью!».

— Ян, — прошептала я, — это я её вчера перенесла.

Он замер. Уставился на меня.

— Что?

— Леона лежала на траве. Без сознания. Я её парализовала — случайно, не спрашивай, — и перенесла в вашу кровать. Я не знала, что вы поссорились. Я просто… хотела, чтобы она не замёрзла.

Ян смотрел на меня. Его лицо медленно менялось — от отчаяния к непониманию, от непонимания к осознанию, от осознания к чему-то, что я не могла расшифровать.

— Значит, — произнёс он наконец, — она не возвращалась?

— Нет.

— И она не… она не передумала?

— Нет. То есть, я не знаю. Может, и передумала. Насчёт чего-то. Но в кровати она оказалась из-за меня.

Ян опустил голову. Его плечи затряслись. Я испугалась, что он сейчас заплачет, — но вместо этого он вдруг издал странный, сдавленный звук. Нечто среднее между смехом и всхлипом.

— Спасибо, — выдавил он. — Наверное. Я не знаю.

Не знаю, что у них там случилось, но как большой эксперт в области сватовства, я просто обязана вмешаться.

— Ян, послушай. — Я шагнула вперёд и взяла его за руку. — Ты должен с ней поговорить.

— Я... Я не знаю, — ответил мне Ян. — Я попробую. Наверное.

Я кивнула и вышла, оставив его собираться с духом. В конце концов, это был их разговор, не мой.

Когда я вернулась на кухню, Катя всё ещё сидела за столом с видом святой мученицы. Леона всё ещё смотрела в одну точку. Юлия допивала чай.

Я села на своё место и потянулась за печеньем. Моя рука нашарила пустую тарелку. Лия немедленно прыгнула мне на колени.

— Катя, — произнесла я ледяным тоном.

— М? — она подняла на меня невинные глаза, и в них плясали бесенята.

— Ты съела всё печенье.

— Ой, — она прижала ладони к щекам, изображая глубокое раскаяние, — прости-прости. Я не заметила. Оно было такое вкусное. И я так переволновалась за тебя. Ты же знаешь, стресс требует сладкого.

— Ты переволновалась? ТЫ?!

— Ну да. — Она захлопала ресницами. — Я так боялась, что ты не вернёшься. Я молилась за тебя.

Я вот смотрю на неё и думаю, что если бы существовала премия за самое наглое враньё, Катя получила бы её с большим отрывом. Она даже превзошла даже меня. А теперь сидит с видом побитого котёнка и жрёт моё печенье.

А, нет, она теперь жрёт мою кашу моей же ложкой.

— Ты...

Я вздохнула и сделала глоток остывшего чая.

Прекрасное начало дня. Просто прекрасное.

После завтрака, когда все немного расслабились, а Лия наконец-то слезла с моих колен и отвлеклась на Киру, Катя поймала мой взгляд. Её уши чуть приопустились, а голос, когда она заговорила, прозвучал тихо и почти робко.

— Мила, прости… Ты не могла бы мне помочь? Я… я не знаю, где у вас туалет.

Она что, серьёзно? Полчаса назад воровала моё печенье с видом триумфатора, а теперь стоит и хлопает ресницами, как побитый котёнок.

Леона, сидевшая за столом, бросила на Катю короткий взгляд — без агрессии, но с тенью подозрения. Катя выдержала этот взгляд с тем же кротким видом, и Леона отвернулась, потеряв интерес.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Идём.

Мы отошли. Я открыла дверь уборной, пропустила Катю вперёд, зашла следом и закрыла дверь. Щёлкнул замок.

И в тот же миг Катя сбросила маску. Плечи распрямились, уши встали торчком, на лице — ни тени кротости. Передо мной снова стояла та Катя, что с ломиком и огненными шарами.

— Ну наконец-то, ты до вечера собралась завтракать? — произнесла она без предисловий, — Нужно решать. Прямо сейчас.

— Что?

— Что мы делаем дальше, я не могу оставаться тут вечно. И вообще, нужно что-то делать с тем, что было вчера.

Я скрестила руки на груди.

— Ну, вариантов не так много. Можно вернуться в поместье Домбровских, рассказать всё бабушке…

Катя посмотрела на меня так, будто я предложила прогуляться голышом по главной площади.

— Ты совсем тупая? В поместье? Где Лика и Лера?

— И что? — я нахмурилась. — Лика не сдаст меня полиции.

— Ты уверена? — Катя прищурилась. — Ты готова поставить свою жизнь на то, что она не сдаст? А если ей прикажет бабушка? А если Лера уже всё доложила, и нас там ждут? «Здравствуйте, госпожа Гольшанская, проходите, вас уже ждут в камере».

Я замолчала. Крыть в общем-то нечем. Вчерашние откровения Кати про завещание, про борьбу за наследство, про то, что Лика и Лера «расчётливые стервы», — всё это ещё крутилось в голове, и хотя я не верю Кате до конца, полной уверенности у меня нет. Возвращаться в логово Домбровских сейчас, когда весь город перекрыт, а Архимаг ищет виновных, действительно было бы самоубийством.

— Тогда какие идеи? — спросила я.

Катя на мгновение задумалась. Потом, не глядя на меня, произнесла:

— Ко мне домой.

— Катя, — медленно произнесла я, — ты, конечно, замечательная девушка. Но пойми — я уже помолвлена с Максом. И вообще, я не по этой части.

Катя моргнула. А потом её губы расползлись в ухмылке.

— Острый язычок, — произнесла она.

— Я стараюсь.

— Но ты всё равно тупая.

— Хпмф.

Катя выдохнула, и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то похожее на усталость.

— У меня есть дом. Тихое место. Там можно отсидеться, пока в городе не уляжется суета. И там нет Лики и Леры.

Я кивнула.

— Ладно. Обсудим с семьёй.

— Нет, — Катя качнула головой. — Твоя семья — это твоя забота. Я хочу убраться отсюда как можно скорее и как можно тише. Чем меньше зверолюдей знает, тем лучше. Ты — другое дело. Ты уже знаешь.

— Доверие? — я приподняла бровку.

— Расчёт, — поправила она. — Ты — единственная, кто видел меня в том состоянии. И единственная, кто не попытался меня сдать. Пока что.

«Пока что». Хпмф, она всё ещё не доверяет мне до конца, после всего, что было! Но я ей нужна.

— Ладно, — сказала я. — Уходим. Я скажу, что ты хочешь домой.

— Хорошо.

Она кивнула, и на этом разговор был окончен. Я отперла дверь, и мы вышли в коридор. В ту же секунду Катя снова стала той самой — плечи чуть опущены, уши прижаты, взгляд кроткий и благодарный.

— Спасибо, Мила, — произнесла она тихо, почти шёпотом, когда мы спускались по лестнице. — Я так растерялась… Ты настоящая подруга.

Я посмотрела на это перевоплощение и мысленно поаплодировала.

Браво. Зал плачет. Приз за лучшую женскую роль уходит Екатерине Домбровской.

Казик тем временем, кряхтя, сполз с чердака и сел в кресле у камина с мокрым полотенцем на голове и отсутствующим выражением лица. В остальном, в гостиной тихо. Лия и Кира о чём-то перешёптываются на диване, Леона сидит у окна и смотрит на улицу, а Юлия что-то делает на кухне.

Катя села на диван рядом с Казиком и откинулась на спинку.

Интересно, а он вообще заметил, что Катя сидит полуголая? Ей хоть чуть-чуть стыдно расхаживать в таком виде перед мужчиной, пусть даже перед Казиком?

Хотя, с другой стороны — это же Катя... Стоп, так это же даже ещё хуже, разве Катя не убьёт Казика за первый же пошлый взгляд?

Ха, думаю, Казик в этом доме после терапии от Юлии и Леоны ни на кого не смотрит с вожделением. Разве что только на колоду карт.

В дверь постучали. Тот самый почтальон-кролик, вечно мёрзнущий и несчастный, протянул Казику свежий номер «Краковского вестника». Казик, не глядя, сунул парвус ему в ладонь и бросил газету на стол. Ему было не до чтения.

Газету взяла Лия — просто из любопытства. Развернула. И замерла.

— Ой, — выдохнула она, и её уши прижались к голове.

Кира заглянула через её плечо и побледнела.

Я решила оценить, что же там такого шокирующего, что даже Кира впечатлилась.

На первой полосе красовался огромный заголовок: «КРОВАВАЯ ТРАГЕДИЯ В „ЗОЛОТОЙ РОЗЕ“: ДЕСЯТКИ ПОГИБШИХ». Чуть ниже — подзаголовок: «Обрушение потолка и серия взрывов унесли жизни выдающихся граждан Кракова. Власти ввели чрезвычайное положение.. ».

Десятки погибших. Десятки. Я не хотела этого. Я не… Боже...

Юлия, вытиравшая руки полотенцем, замерла на полпути к столу. Подошла, прочитала заголовок и молча прижала ладонь к груди.

Катя издала сдавленный, полный ужаса всхлип. Её лицо исказилось гримасой такого искреннего, такого неподдельного горя, что я на мгновение сама почти поверила.

— О боже! — выдохнула она, прижимая пальцы к губам. — Десятки… Десятки невинных зверолюдей… Какое чудовище могло сотворить такое?! Это… это просто немыслимо!

Её уши дрожат. Глаза блестят от слёз. Она выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок от горя.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается странная смесь ужаса и восхищения. Она ведь рыдает над трупами зверолюдей, которых сама же и убила. И делает это так убедительно, что я почти готова её пожалеть. Это не лицемерие. Это искусство.

Газета тем временем ходила из рук в руки. Ян, который наконец-то спустился вниз, прочитал её и помрачнел ещё больше. Леона, прочитав, отложила газету в сторону и снова посмотрела в окно. Казик наконец оторвался от своего страдания, взял газету и присвистнул:

— Ничего себе… А я-то думал, что это просто салют был.

Я поймала взгляд Кати. На долю секунды. И в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Только спокойная, холодная констатация факта. «Сделано».

Катя, всё ещё прижимавшая ладони к щекам с видом святой мученицы, внезапно охнула и прижала пальцы к вискам.

— О боже, — выдохнула она, и её голос дрогнул ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. — Мои родители. Я должна немедленно их проведать — вдруг они пострадали? Они же были в «Золотой розе» во время пожара! Мне срочно нужно домой!

Я уставилась на неё. Странно даже не то, что Катя не взялась из ниоткуда и у неё должны быть мать и отец. Странно, что она так хладнокровно использует их как предлог. Хотя, что тут странного? Это же Катя.

Интересно, её родители в курсе, чем занимается их дочь по вечерам? Или думают, что она на дополнительные занятия по этикету ходит?

Ну, так даже проще.

— Катя, я с тобой.

Лия, разумеется, отреагировала мгновенно. Она вцепилась в мою руку обеими руками и прижалась всем телом, обвивая хвостом мою ногу.

— Я с тобой! — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Куда Мила, туда и я. Я не отпущу тебя одну!

— Лия, мы просто…

— Я СКАЗАЛА — Я С ТОБОЙ!

Кира, до этого молча устраивавшая порядок, подошла ко мне с другой стороны и обкрутила своим хвостом мой хвост без единого слова. В глазах горит тот самый, хорошо знакомый мне огонь — «попробуй только отказаться».

— Я тоже, — произнесла она ровным голосом. — Ты нуждаешься в присмотре.

— Я не нуждаюсь!

— Нуждаешься.

Юлия, обернулась и окинула нас троих взглядом. Потом её губы растянулись в многообещающей улыбке.

— Раз все идут, я тоже пойду~, — пропела она. — Не оставлю же я моих девочек без присмотра~. Тем более, там будут родители Кати~. Я с радостью с ними познакомлюсь~. Уверена, нам будет о чём поговорить~.

О чём это она хочет поговорить с родителями Кати? О погоде? О политике? Или о том, что их дочь — психопатка с огненными шарами?

Я перевела взгляд на Катю. Она стояла чуть поодаль, и даже сквозь маску святой невинности видно, как на её скулах заходили желваки. Она явно не планировала тащить за собой всю мою семью. Но спорить сейчас — значило раскрыть себя. И она это понимала.

Леона, всё это время молча сидевшая у окна, вдруг поднялась. Мы все замерли. Она подошла к Кате — не агрессивно, не с угрозой, а просто… подошла. И остановилась в шаге от неё.

— Я дам тебе одежду, — произнесла она ровным голосом. — В качестве извинения. За вчерашнее. Ты не можешь идти по улице в ночной рубашке. Это неприлично.

Ого! Леона знает, что такое «прилично».

Катя, мгновенно вернувшаяся в образ, просияла и прижала ладони к груди.

— Спасибо, Леона! Это так великодушно с вашей стороны! Я и не знала, что вы такая…

— Тише, — оборвала её Леона беззлобно. — Идём.

И они ушли наверх. Я проводила их взглядом и задумалась.

Хах, забавно. Неужели ни у кого в доме не возникло вопросов, почему у меня и Кати нет одежды? Мы вчера ушли в «Золотую розу» в вечерних платьях, а теперь Катя сидит в моей ночной рубашке. И никто не спросил, где мы были и что делали. Может, они просто устали спрашивать? Или решили, что ответ их не порадует?

Леона вернулась через несколько минут. За ней спускалась Катя — в блузке, юбке и колготках Леоны.

И вот тут я едва не поперхнулась чаем.

Начнём с того, что фигуры у них были абсолютно разные. Леона — спортсменка, поджарая, с мышцами, которые перекатывались под кожей, как стальные тросы, но при этом ни грамма лишнего веса. Белка, в конце концов — ей самой природой положено быть лёгкой.

А Катя… ну, Катя сидела за столом и уничтожила две порции каши, а до этого сожрала почти всё моё печенье. Если бы не чистокровные тигриные усиления, она бы уже выглядела как пан Кресовский — мячик на ножках с тремя подбородками. Но поскольку она была тигрицей, а не котом-магнатом, фигура у неё была… ну, относительно терпимой.

Но колготки Леоны об этом не знали.

Они натянулись на бёдра Кати с тихим, почти жалобным треском. Рукава блузки едва доходили до локтей и грозили лопнуть при любом неосторожном движении. Корсет, Катя, судя по всему, даже не попыталась надеть — и правильно сделала, потому что иначе он бы просто разлетелся в клочья. А грудь… ну, скажем так: эти пуговицы будут представлены к награде Орденом Кутузова за героическое отчаянное сопротивление. Все три. Посмертно.

Катя, впрочем, держалась с достоинством. Она спустилась по лестнице, как королева, игнорируя предательское потрескивание ткани, и улыбнулась нам всем с тем же кротким, благодарным видом.

— Спасибо, Леона, — произнесла она. — Очень мило с вашей стороны.

Леона бросила на неё короткий взгляд и ничего не сказала. Только отвернулась. Явно завидует.

Мда. Если она чихнёт, мы будем собирать пуговицы по всей гостиной.

— Ну что ж~, — пропела Юлия, поднимаясь из-за стола, — раз все готовы, поехали~.

Мы погрузились в такси — всей толпой, вшестером, если считать Катю. Казик остался дома, потому что всё ещё был при смерти, а Ян… Ян бросил короткий взгляд на Леону, но та уже садилась в паромобиль, не глядя на него.

Я села у окна, прижатая Лией с одной стороны и Кирой с другой. Юлия устроилась напротив, рядом с Катей. Леона — у двери. Водитель, пожилой кот с трубкой в зубах, окинул нашу компанию мутным взглядом и, кажется, решил не задавать вопросов. Мудрое решение.

Паромобиль тронулся и тут же попал в пробку. Серьёзно. Мы проехали, наверное, метров сто, не больше, и застряли за какой-то телегой, гружённой сеном. У полицейских на блокпосте возникло очень много вопросов к телеге с сеном, и они её решили обшарить.

— Быстрее было бы пешком, — заметила я, глядя в окно.

Мы ползли через город со скоростью сонной улитки. Блокпосты возникали на каждом перекрёстке — серые, унылые, с полицейскими, которые выглядели так, будто их подняли с постели посреди ночи и забыли сказать зачем. Один — молодой волк с красными глазами и трёхдневной щетиной — даже не стал проверять документы. Просто подошёл к окну, зевнул и спросил у таксиста:

— Сигареты есть?

Таксист молча протянул ему пачку. Волк взял одну, прикурил и махнул рукой — проезжайте.

Жаль только вот, что к телеге с сеном они относятся не так лояльно, и останавливают её каждый раз.

На следующем блокпосте дежурили двое гвардейцев. Они стояли, привалившись к стене, и о чём-то лениво переговаривались. Один из них, кажется, спал с открытыми глазами. Когда наш паромобиль поравнялся с ними, второй гвардеец даже не пошевелился. Только бросил короткий взгляд на водителя и буркнул:

— Права.

Таксист показал. Гвардеец кивнул и отвернулся. На нас он даже не посмотрел.

Они тут стоят чисто для галочки. Сами понимают, что не нужны. Всем плевать. Мда. Ничего нового.

— Как-то это всё… — начала Лия, но запнулась.

— Бессмысленно? — подсказала я.

— Скучно, — закончила она и прижалась к моему плечу. — Я думала, будет погоня. Или стрельба. Или хотя бы кто-нибудь крикнет «Стоять!».

— Лия, — Кира поджала губы, — не каркай.

— Мне скучно!

Дом Кати оказался трёхэтажным особняком с гаражом и парой пристроек по бокам. Не то чтобы он был прямо критично больше нашего, наш тоже был ничего, но тут имелся гараж, а у нас гаража не было. И пристройки. И в целом выглядел ухоженнее. Хотя, справедливости ради, Кира наш дом привела в порядок — просто она не успела ещё добраться до фасада.

Паромобиль остановился у ворот. Мы начали выгружаться — сначала Юлия, потом Кира, потом Лия, которая тащила меня за руку, потом я, потом Леона. Катя выбралась последней. И вот тут её переклинило.

Она замерла у калитки, прищурилась, глядя на окна особняка, и вдруг отступила на шаг.

— Подождите, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни кротости, ни наигранной невинности. — Возможно, меня тут ждут. Нужно узнать — ждут или не ждут.

— Кто? — спросила я.

— Не знаю. Поэтому и нужно узнать.

И, не дожидаясь ответа, она нырнула в кусты.

Серьёзно. В одежде Леоны, трещащей по швам, — и в кусты. Ветки сомкнулись за ней с тихим шорохом.

Лия, разумеется, немедленно рванула следом.

— Я тоже! — пискнула она и исчезла в листве. — Я буду шпионить! Как настоящий детектив! Мяу!

— Лия, ты не кошка! — крикнула я ей вслед.

— Я пушистый котёнок с лисьим хвостом! — донеслось из кустов. — Редкий подвид!

Кира, всё это время молча разглядывавшая сад, вдруг развернулась и направилась куда-то в сторону живой изгороди. Её лицо было спокойным, но походка — той самой, решительной, с какой она обычно направлялась к кривым стульям.

— Кира, ты куда?

— К садовнику, — ответила она, не оборачиваясь. — Трава подстрижена криво. Я должна сделать ему выговор.

— Это не наш сад!

— Это не имеет значения.

Ну конечно. Зачем нам план? Зачем нам осторожность?

Ну, хотя бы Юлия и Леона остались стоять у калитки. Переглянулись. Юлия пожала плечами и направилась к входной двери.

— Раз все заняты, мы хотя бы поздороваемся~, — пропела она и постучала в дверь.

Дверь открыла служанка — молоденькая кошка с бледными ушами и испуганным выражением лица. Увидев нашу компанию, она замерла, перевела взгляд с меня на Юлию, на Леону, и обратно, и на её лице буквально отразилась паника: «Это не гости! Это табор!».

— Вы… — начала она и запнулась. — Вы кто? Госпожа никого не…

— Мы гости, — перебила Юлия и одарила её той самой улыбкой. — Мы бы хотели увидеть родителей Екатерины.

Служанка моргнула. Потом ещё раз. Уже было раскрыла рот, чтобы крикнуть и позвать охрану, но из глубины дома раздался грохот, топот, и в холл вылетела Марго, едва не сбив служанку с ног.

Она была в простом домашнем платье, без рапиры, но с тем же самым выражением лица, с каким обычно шла в атаку. Увидев нас, она замерла на мгновение, а потом бросилась ко мне и стиснула в объятиях с такой силой, что у меня чуть не хрустнули рёбра.

— Мила! — выдохнула она мне в ухо. — Ты жива! Я знала! Знала, что ты выберешься! А где Катя?! С ней всё в порядке?!

— Она в кустах, — прохрипела я, пытаясь высвободиться. — Марго, задавишь…

— Ой. — Она отпустила меня и отступила на шаг. — Прости. Я просто… вы вчера пропали, и я не знала, что думать. В «Золотой розе» был ад, все кричали, пожар, а вас нет, и я…

— Марго, — перебила я, понижая голос, — в доме есть полиция?

Она замерла. Потом вздохнула и покачала головой.

— Никто не сдал Катю. Пока что.

Я уставилась на неё. Потом на служанку, которая всё ещё стояла с тряпкой и смотрела на нас с ужасом. Потом снова на Марго.

— Так... — медленно произнесла я. — Ты знаешь, что это она.

— Ну, — Марго пожала плечами, — она же моя сестра. Почти. Конечно, я знаю.

Она знает. И, судя по её лицу, даже не считает это чем-то особенным. «Она моя сестра. Конечно, я знаю». Как будто речь идёт о том, что Катя стащила печенье, а не о том, что она подожгла ресторан.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Я… пойду за Катей, — выдавила я.

— Давай, — кивнула Марго. — А я пока чай поставлю.

Я вышла из дома и направилась к кустам. Солнце уже поднялось над крышами, и утренний туман почти рассеялся. Естественно, без последнего прикрытия в виде тумана, маскировка Кати была полностью дискредитирована Лией, огненно-рыжий хвост которой словно светится на фоне пустых кустов и опавших листьев. Лия выглянула из кустов, увидела меня и радостно замахала хвостом.

— Мила! — пропищала она. — Тут очень интересно! Катя нашла какую-то тропинку! Она говорит, это секретный ход!

Из кустов донёсся приглушённый голос Кати:

— Это не секретный ход. Это просто тропинка. И прекрати размахивать хвостом, нас видно.

— Ничего не видно! Я рыжая и листья рыжие! Я сливаюсь с листвой!

Я вздохнула и поставила руки в бока. Катя тем временем уже выбралась и отряхивает с юбки налипшие листья. Лия выскочила следом, её хвост замер трубой, а уши дрожат от возбуждения. Увидев раскрытую дверь, Лия пулей ринулась внутрь, оставляя на дороге следы грязи и опавшие листья, на радость служанке-кошке.

Наконец, я вошла внутрь. В доме пахнет розами и воском.

Служанка, которая открыла нам дверь, всё ещё стояла в холле с таким видом, будто к ней ворвались разбойники, что в целом верно, учитывая дорожку из следов Лии. Юлия и Леона уже сидели в гостиной — Юлия с чашкой чая, Леона с каменным лицом и кружкой, которую она сжимала так, будто это было горло врага.

Марго стояла у лестницы, скрестив руки на груди. Увидев Катю, она выпрямилась. Катя, не тратя времени на приветствия, подошла к ней вплотную.

— Где родители?

Её голос прозвучал ровно. Марго посмотрела на неё и ответила без смягчения, как отрезала:

— В больнице. С ними всё в порядке. Почти.

Катя замерла. Её лицо, только что собранное и напряжённое, медленно, очень медленно начало сереть. Как будто кто-то выкрутил невидимый регулятор, убавляя краски.

— В больнице? — переспросила она с дрожью в голосе. — Почему?

— Они были на концерте, — сказала Марго. — Их задело взрывом. Но они живы. Лежат в палате. Я была там пару часов назад.

Она не знала. Она не знала, что они там. Она целилась в Макса, а попала…

Катя стояла неподвижно. Её уши опустились — медленно, как увядающие лепестки. Хвост безвольно лёг на пол.

А потом она резко, всем телом развернулась ко мне.

— Ты, — выдохнула она, с такой яростью, что я инстинктивно отступила на шаг. — Это ты! Ты активировала магию! Если бы не ты — ничего бы не случилось! Никто бы не пострадал! Мои родители…

— Катя, я не…

— МОЛЧИ! — она рванулась ко мне, но Марго перехватила её за плечо. Катя вывернулась и толкнула её в грудь — сильно, с чистокровным усилением. Марго пошатнулась, но устояла.

— А ты! — Катя ткнула пальцем в Марго, и её голос сорвался на визг. — Ты опять меня бросила! Ты должна была стоять на стрёме! Ты должна была следить, чтобы никто не подошёл!

— Я стояла, — отрезала Марго. — Я следила.

— Тогда как она, — Катя ткнула пальцем в меня, не глядя, — пробралась ко мне?! Как?! Ты её пропустила!

— Я её заметила, когда она уже была на балконе. — Голос Марго оставался ровным, но в нём прорезалась та самая, упрямая нотка. — Она мелкая. Она прошла у меня за спиной, пока я следила за лестницей. Я не могла её окликнуть — это привлекло бы внимание охраны.

— Ты должна была её остановить!

— Я пыталась. — Марго скрестила руки на груди. — Но когда я поднялась на балкон, ты уже была в берсерке и швырялась огненными шарами. А потом начался обвал. Меня чуть не убило потолком, Катя. Я пряталась от охраны, пока вы там… — она запнулась, подбирая слово, — разбирались.

Катя замолчала. Её грудь тяжело вздымается, пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. Внезапно она снова ринулась ко мне.

Марго перехватила её за запястья, дёрнула на себя, развернула и буквально затолкала в ближайшую комнату — что-то вроде кладовой или гардеробной. Дверь захлопнулась. Марго прижалась к ней спиной, упираясь ногами в пол, и скрестила руки на груди.

— Твой план был полное говно, — произнесла Марго громко, чтобы слышала Катя. — Я тебе сразу сказала. Ещё до того, как ты пошла за статуей.

Из-за двери донёсся приглушённый крик. Потом удар — дверь содрогнулась. Марго даже не шевельнулась. Ещё удар. И ещё. Деревянная дверь подозрительно заскрипела, когда две чистокровные тигрицы толкнули её с разных сторон одновременно.

— Ты не могла просто поговорить с ним! — продолжала Марго. — Нет, надо было всё усложнить! Статуя, монтировка, охрана… И вообще, я устала, пойду спать. Всю ночь вас ждала у ресторана...

— Я ХОЧУ ЕГО УБИТЬ, А НЕ ДОГОВОРИТЬСЯ! — взвыла Катя из-за двери. — ОН ЭТО ЗАСЛУЖИЛ!

— Согласна, — кивнула Марго. — Но не таким способом. Способ был тупой.

Дверь затряслась снова. Марго поморщилась и чуть сместила вес.

— Марго, — позвала я, когда крики за дверью немного стихли и перешли в сдавленные всхлипы. — Ты сказала, что ждала у «Золотой розы». Что там было?

Марго повернула голову и посмотрела на меня. Потом пожала плечами — всё с тем же спокойным, почти ленивым выражением.

— Пожар потушили. Достали тела. Я смотрела на каждое. Вас там не было.

— Ты смотрела на тела? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то холодеет.

— Ну да. Я должна была убедиться, что вы не среди них. Когда поняла, что вас нет, поехала сюда. Решила — если вы живы, Катя рано или поздно придёт домой.

— А родители Кати?

— Их задело взрывом, но не сильно. Я сначала съездила в больницу. Они в порядке.

Марго говорит об этом так... буднично. «Достали тела». «Я смотрела на каждое». Как будто это было что-то обыденное. Как будто она не провела полночи, разглядывая обгоревшие трупы, чтобы найти среди них двух своих подруг.

Из-за двери донёсся тихий, сдавленный всхлип. Катя больше не била в дверь. Кажется, она сползла по ней с той стороны и теперь сидела на полу.

— Катя? — позвала Марго, не оборачиваясь.

Молчание. Потом тихий, дрожащий голос:

— Я не хотела, чтобы они пострадали. Я не знала, что они там. Я не…

— Знаю, — перебила Марго. — Поэтому твой план и был говно. В следующий раз разработаем лучше.

Я уставилась на неё. «В следующий раз».

Она сказала это так, будто речь шла о выборе платья. «В следующий раз разработаем лучше». Как будто покушение на Макса — это регулярное мероприятие, вроде чаепития.

К нам подплыла служанке-кошка с подносом и налила мне чашку какой-то мутной, бежеватой жидкости. Я заглянула внутрь и принюхалась.

— Это что? — спросила я, всё ещё не решаясь сделать глоток.

— Чай с молоком, госпожа, — ответила служанка, и в её голосе прозвучала едва заметная гордость, как будто она лично изобрела этот рецепт.

Чай с молоком? Это вообще законно? Чай — это мята. Или, на худой конец, мелисса. Но молоко? В чае? Серьёзно?

Я осторожно сделала глоток. Потом ещё один.

Хммм. На вкус... вкусно. Не мята, конечно, но пойдёт. Прощаю.

Я сделала ещё глоток и огляделась. Моя семья к тому моменту уже разбрелась по дому и с энтузиазмом устраивает беспорядок. Кира, судя по доносившимся из сада возмущённым голосам, всё ещё терроризирует садовника. Юлия всё ещё пила чай, а вот Леона куда-то запропастилась. Лия… Лия, разумеется, уже нашла приключения.

— Мила, смотри! — пропищала она, пробегая мимо меня с каким-то серебряным предметом в руках. — Тут такая красивая штука! Она блестит!

— Лия, это подсвечник.

— Он красивый!

— Положи на место.

— Но он блести-и-ит!

— Лия!

Она надулась, но подсвечник вернула. Правда, через минуту я она уже тянулась к другому — кажется, к тому же самому, просто с другой стороны. Дворецкий, пожилой тигр с седыми усами, проводил её взглядом, полным глубокого, вселенского страдания.

Я прислонилась спиной к стене и задумалась. Чай с молоком приятно греет ладони. Катя, кстати, всё ещё сидит в кладовой — по крайней мере тихо и без криков. Марго всё ещё держит дверь, но теперь уже без напряжения — просто стоит, попирая собой ткань мироздания и дверь в кладовку, и пьёт чай с молоком.

А что дальше делать? Ну, у меня идей нет. Мы сюда вообще приехали, потому что боялись Лику.

Я отхлебнула чай. Мысль вяло шевельнулась и затихла.

Лика… Лера…

Я ведь видела их вчера. В «Золотой розе». Они сидели за столиком — Лика с повязкой на глазах, Лера с блокнотом. И Макс между ними, со своим вездесущим хвостом.

Если они видели, как Катя швырялась огненными шарами… если они узнали её в той фигуре на балконе… Они могли нас сдать. Прямо там. Прямо вчера. Им достаточно было сказать одно слово охране — и нас бы арестовали.

Но они не сказали.

Почему?

Лера — она же умная. Она же всё просчитывает. Если Макса убьют, она не сможет от него забеременеть. Наследство гарантированно уйдёт Лике. В интересах Леры предотвращать покушения на Макса. Или, по крайней мере, сдать убийцу полиции. Это логично. Это рационально.

Но Катю никто не сдал. Никакой полиции тут нет. Марго сказала, да и я сама вижу, что чисто.

И ещё. Больница. Тот случай, когда Лера ворвалась в палату и с боем вытащила Лику. Рисковала собой — чистокровная аристократка, напавшая на охрану в присутствии свидетелей. Если бы нас скрутили тогда, нас бы стерилизовали всех троих в наказание за нападение на врачей. Она знала это. Она всё просчитала — и всё равно пошла.

Зачем? Зачем рисковать собой ради слепой кузины, которая, по словам Кати, является её главной конкуренткой в борьбе за наследство?

Что-то тут не вяжется. Что-то решительно не вяжется с образом расчётливой стервы, который нарисовала мне Катя.

Так что либо Катя мне просто проехала по ушам. Либо…

Я отхлебнула чай, поморщилась — он уже остыл, и посмотрела на Марго. Она всё ещё стояла у двери, но теперь смотрела на меня с лёгким прищуром.

— Хороший сегодня день, да? — ляпнула я.

Марго моргнула. Прищурилась сильнее. Её бровь поползла вверх.

— Что?

Бля, чё я несу? Соберись, Мила. Ты серьёзный зверочеловек. Ты расследуешь заговор. Ты распутываешь клубок интриг.

Я глубоко вздохнула и предприняла вторую попытку.

— Марго, скажи пожалуйста, — начала я, тщательно подбирая слова, — что ты думаешь про Катю?

Марго моргнула ещё пару раз. Потом грустно улыбнулась, как будто вспомнила что-то давнее.

— Катя в порядке, — ответила она. — Это её обычное состояние, можешь не беспокоиться. Она сейчас посидит, успокоится, а потом забудет и снова прилипнет — так, что не отодрать.

Чем это она её отдирать собралась? Так, стоп. Не буду лезть в их отношения. Я буду явно лишней.

— Марго, выпусти меня, или я тебе все уши отдеру! — донеслось из-за двери.

Так. Всё. Хватит этих дурацких шуточек. Я вообще-то серьёзно.

— А что ты думаешь про Макса? — спросила я.

Марго не колебалась ни секунды.

— Отморозок, — ответила она. Потом посмотрела на меня, закрыла глаза и вздохнула. — Мила, если ты чего-то боишься, скажи прямо. Я не понимаю твоих намёков.

— Подонок он! — донеслось из-за двери.

Хорошо. Катя всё ещё буйствует. А с виду такая тихая…

— А что ты думаешь про себя, Марго? — спросила я.

Она замерла. Реально замерла — как будто я задала вопрос на языке, которого она не знала. Её глаза расширились, и она уставилась на меня с таким выражением, будто я только что спросила, не хочет ли она станцевать голышом на столе.

— Э-э-э… Я? — Она запнулась и вдруг выпалила: — Ну, я… Я солдат. Я сильная, думаю… Красивая, наверное?.. Ну, я умею фехтовать, хорошо учусь, этикет знаю. Вот. — Она замолчала и нахмурилась. — Так, Мила, что за дела? Объясни, с чего ты начала этот допрос.

Похоже, у Марго нет проблем с самооценкой, хах.

— А что ты думаешь про Леру? — продолжала я, игнорируя её вопрос.

Марго фыркнула.

— Зануда она. Сейчас же каникулы, а она всё учится! Никак не поймёт, что на каникулах отдыхать нужно!.. — Она запнулась. — Или ты имела в виду что-то другое, Мила?

Я промолчала. Видимо, Марго мне особо много нового и интересного не расскажет.

Ну, попытка не пытка…

— А про Лику что думаешь?

— Лика… — Марго пожала плечами. — Ну, Лика и есть Лика. Тут больше и не скажешь ничего. Ты ведь и сама знаешь Лику, к чему эти расспросы-то?

— Потоскуха она! — взвыла Катя из-за двери. — Мила, глаза разуй, она же сама трётся об него своим хвостом и задирает юбку!

Я закрыла глаза и мысленно досчитала до трёх.

Мда. И где же образ аристократичной леди?

Ладно. Хватит ходить вокруг да около. Я поставила чашку на столик, выпрямилась и посмотрела Марго прямо в глаза.

— Марго, что ты думаешь про завещание?

Она моргнула.

— Э-э-э, завещание? Откуда ты про него?.. — Она осеклась и махнула рукой. — А, тебе Катя рассказала, да? Ну, мне на завещание плевать. Поместье должна получить Лика, да и мне всё равно. Вот.

— НИХРЕНА ОНА У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИТ! — крик из-за двери стал громче. Кажется, Катя набирала обороты.

— А что ж ты тогда делаешь в поместье главной ветви, если тебе наплевать на завещание? — спросила я.

Марго усмехнулась.

— Ну, вообще-то, там работает мой отец. Мы с ним частенько тренируемся. Да и потом, дедушка для родственников даёт места для учёбы в Академии. — Она посмотрела на меня и добавила: — Все так делают.

— То есть… Ты в Академию попала по блату?

Марго посмотрела на меня так, будто я спросила, мокрая ли вода.

— Ну да. Так все делают. Так даже тебя зачислят. Даже Лера так сделала.

— Шлюха… — донеслось из-за двери уже тише. Катя, кажется, начинала уставать.

Я промолчала. Чай остыл окончательно.

— Марго, — произнесла я, — как думаешь, почему Лера и Лика вас не сдали?

Марго посмотрела на меня, хмыкнула и ответила — без паузы, как будто ждала этого вопроса:

— Ха! Да они вдвоём Макса не меньше нашего ненавидят!

Я ожидала ответную реплику от Кати, но за дверью повисла тишина. Абсолютная. Такая глубокая, что я слышала, как на кухне капает вода из крана.

А потом дверь содрогнулась от удара — на этот раз не истеричного, а полного праведного, почти оскорблённого гнева.

— Марго?! — голос Кати сорвался на визг, и в этом визге было столько непонимания, столько ощущения предательства, что у меня мурашки побежали по спине. — Какого хрена?! Ты же сама видела, как эти две шлюхи вокруг него вились на концерте! Ты сама мне говорила — они хотят от него ребёнка! Ты сама!..

— Катя, успокойся, — перебила Марго. Голос у неё был спокойный, почти усталый.

— НЕТ! — взревела Катя, и дверь снова затряслась. — МАРГО, ОТВЕТЬ МНЕ, КАКОГО ХРЕНА ТЫ ИХ ЗАЩИЩАЕШЬ?! ТЫ ЧТО, С НИМИ ЗАОДНО?! ТЫ ТОЖЕ МЕНЯ ПРЕДАЛА?! ДА ЧТО ВЫ ВСЕ…

Она не договорила. Марго, не оборачиваясь, стукнула кулаком по дверному косяку — раз, другой, третий. Не в дверь — в косяк. Но звук вышел такой, что Катя затихла на полуслове.

— Я тебя не предавала, — произнесла Марго, и в её голосе не было ни злости, ни обиды. Только усталость. — И Лика с Лерой — не шлюхи. Я знаю, что ты их ненавидишь. Но они тоже ненавидят Макса. Просто… по-другому. Они не хотят его убивать. Они хотят, чтобы он изменился. Чтобы всё было как раньше. До того, как он стал мудаком. Это тупо, да. Но это так.

— Он не изменится! — крикнула Катя, и в её голосе дрожали слёзы. — Он никогда не изменится! Он пытался изнасиловать Милу! Он — чудовище! А они…

— Знаю, — перебила Марго. — Я всё знаю. Но это не значит, что они сдадут тебя полиции. Они — семья. Мы — семья. А семью не сдают.

За дверью снова повисла тишина. Марго, внезапно опомнившись, сделала резкий шаг в сторону.

В следующее мгновение дверь слетела с петель с оглушительным треском. Буквально — петли вырвало из косяка вместе с гвоздями, и тяжёлая деревянная створка рухнула на пол, подняв облако пыли. Катя вылетела из кладовки, как разъярённая фурия — раскрасневшаяся, с взлохмаченными ушами и безумными глазами.

Пуговицы на блузке Леоны, те самые, что героически держались всё утро, наконец-то сдались, и одна из них, жалобно звякнув, покатилась по полу.

— КАКОГО ХРЕНА, МАРГО?! — взвыла Катя, наступая на неё. — Ты сама говорила, что они вокруг него вьются! Сама! А теперь говоришь, что они его ненавидят?!

Марго, которая каким-то чудом устояла на ногах, когда дверь рухнула, отряхнула с плеча щепку и посмотрела на Катю с выражением, которое я могла бы описать только как «усталое терпение».

— Они вьются вокруг него, потому что хотят наследство, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — А ненавидят они его за то, что он мудак. Это две разные вещи, Катя.

— ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ!

— Нет. — Марго скрестила руки на груди. — Можно хотеть от кого-то денег и при этом хотеть, чтобы он сдох. Это нормально.

Катя замерла на полушáге. Её грудь тяжело вздымается, а глаза всё ещё мечут молнии, но что-то в словах Марго, кажется, пробилось сквозь пелену ярости. Она стояла, сжимая и разжимая кулаки, и молчала.

— К тому же, — добавила Марго, — если бы Лика и Лера хотели тебя сдать, они бы это уже сделали. До того, как ты попыталась уронить статую. После первого раза у них было полно времени.

Катя молчала. Потом её плечи опустились — медленно, как сдувающийся воздушный шар. Она привалилась спиной к стене и сползла по ней на пол, прямо на груду щепок от бывшей двери.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось, — произнесла она глухо, глядя в пол. — Чтобы он исчез. Чтобы все эти игры прекратились. Чтобы Лика получила своё наследство, Лера — свою Академию, а мы с тобой… — она запнулась.

— А мы с тобой просто жили бы дальше, — закончила Марго и опустилась на корточки рядом с ней. — Знаю. Но твой план был говно.

Катя тихо, почти беззвучно всхлипнула. Потом подняла голову и посмотрела на меня.

— А ты, — произнесла она, и в её голосе уже не было ярости, только усталость. — Ты чего стоишь? Допрос окончен? Или ещё кого-нибудь хочешь расспросить?

— Вообще-то, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал как можно более невозмутимо, — я хотела спросить, где здесь уборная. Но теперь, глядя на эту дверь, мне как-то страшно.

Катя моргнула. Потом фыркнула. Потом, сама того не ожидая, коротко, сдавленно хохотнула.