Я выбралась на крышу следом за Катей. Дождь уже кончился пока мы спали, но черепица ещё была мокрой и скользкой, а мои туфли на каблуках — всё ещё туфлями на каблуках.

— Ты уверена, что знаешь дорогу? — спросила я, вглядываясь в темноту.

— Я знаю Краков, — отозвалась Катя, не оборачиваясь. — Я следила за Максом. А он шляется везде.

— Полезный навык. Надо будет и мне пошпионить за Максом.

— Заведи себе другого, этого я убью.

Мы спустились по водосточной трубе — Катя легко, я с грацией мешка с картошкой, и оказались в узком переулке за «Золотой розой». Воздух всё ещё пах гарью, а где-то вдалеке завывали свистки. Многовато свистков. Слишком много для обычного пожара.

— Что за... — начала я, но Катя уже дёрнула меня за рукав, утягивая в тень.

— Тихо.

Из-за угла вышел патруль. Трое. Судя по форме — не полицеские. Чёрные мундиры с красными нашивками, пневматические винтовки наперевес. Они шли быстро, целенаправленно, сканируя переулок цепкими, профессиональными взглядами.

Мы вжались в стену. Патруль прошёл мимо, не заметив нас, и скрылся за поворотом.

Я выдохнула.

— Это ещё кто? Полиция? Армия?

— Гвардия Триумвирата, — тихо ответила Катя, выглядывая из-за угла. — Они тут из-за Архимага.

— Архимага? — переспросила я. — Того самого, который сидел в ВИП-комнате?

Катя повернулась ко мне и посмотрела с выражением... Ну... Так Лера смотрела на меня перед тем, как прочитать лекцию о вреде феромонов, или к примеру Кира смотрела на Казика, когда он в очередной раз ставил ботинки не в том порядке.

Взгляд, который говорит: «Ты что, правда не знаешь?»

— Ты серьёзно? — произнесла она. — Ты вообще газеты читаешь?

— Нет, — честно ответила я. — Казик читает. Но он читает только раздел про спорт. И карикатуры.

— Понятно. — Катя вздохнула и прислонилась спиной к стене. — Тогда слушай, маленькая грязнокровка. Сейчас тётя Катя расскажет тебе, как устроен мир.

— Я не...

— Архимаг, — перебила она, — это верховный главнокомандующий всеми боевыми магами королевства. Тот, кто командует армейскими магами. Понимаешь, что это значит?

Я покачала головой.

— Это значит, что он здесь — как король, — продолжала Катя. — Даже выше короля, потому что короля больше нет. Он приехал из Варшавы около месяца назад и занял целый верхний этаж в «Гранд-Кракове». Ты знаешь «Гранд-Краков»?

Ещё бы я не знала. Гостиница, из которой нас вышвырнули за «неподобающее поведение».

— Знаю, — сухо ответила я. — Бывала.

— Не важно. Теперь он главный в Академии. Формально директор — дедушка, но если Архимаг что-то прикажет, дедушка обязан подчиниться. Поняла расклад?

Я кивнула.

— Теперь про охрану, — Катя загнула палец. — Полиция для него недостаточно хороша. Когда Архимаг куда-то выезжает, его сопровождает гвардия Триумвирата, та самая, которую мы только что видели. У них есть приказ стрелять на поражение без предупреждения. Если кто-то покажется им подозрительным — они сначала стреляют, потом спрашивают. Или не спрашивают вообще.

Она загнула второй палец.

— Когда Архимаг находится в здании, это здание становится режимным объектом. «Золотую розу» сегодня оцепили за час до его приезда. Всех посетителей проверяли. Весь персонал проверяли. Даже музыкантов проверяли. Ты заметила охрану у ВИП-комнаты?

— Заметила.

— Их было шестеро, — сказала Катя. — Двое его личных амбалов, двое полицейских, двое гвардейцев. И это только те, кого ты видела. В соседних комнатах сидели ещё люди. На крыше дежурили снайперы. По периметру — патрули. Если бы ты попыталась прорваться силой, тебя бы убили до того, как ты сделала бы третий шаг.

Я сглотнула.

Снайперы. На крыше. А я-то, дура, лезла на балкон.

— Снайперы? Откуда ты знаешь про снайперов?

Катя многозначительно хихикнула. Не засмеялась, не усмехнулась — именно хихикнула. Коротко, сухо, с той самой интонацией, которая ясно говорила: «Я знаю то, чего ты не знаешь, и не собираюсь тебе рассказывать».

— Катя.

— Что?

— Откуда ты знаешь про снайперов?

Она поправила остатки своей причёски — та уже давно превратилась в нечто среднее между птичьим гнездом и мокрой тряпкой, — и посмотрела на меня с выражением глубокого, вселенского превосходства.

— Ну, — произнесла она, растягивая слова, — представь себе. Я, аристократка, дочка магната, невеста наследника... бывшего наследника. У меня есть враги. Много врагов. И мой отец, естественно, позаботился о том, чтобы я умела защищаться.

Значит, не скажет.

— И ты, — медленно произнесла я, — пыталась обрушить статую прямо над его балконом.

— Балкон был в стороне.

— В стороне?! — я всплеснула руками. — Я видела траекторию! Если бы статуя рухнула и пробила ограждение, она бы полетела прямо в ВИП-комнату! Ты пыталась убить Архимага и Макса одновременно!

— Два зайца одним ударом, — согласилась Катя. — Эффективно.

— Эффективно?! — Я уже почти кричала, но вовремя понизила голос до шипения. — Ты хоть понимаешь, что если бы тебя поймали, нас бы всех казнили?! Не просто тебя — всех! Всю семью Домбровских! И мою заодно, потому что я теперь тоже Домбровская!

— Но не поймали же, — заметила Катя.

— Ага, не поймали! Зато нас ищут патрули на каждом углу! — Я ткнула пальцем в сторону улицы, где только что прошли гвардейцы. — Ты видела, сколько их?!

— Ты преувеличиваешь.

— Ничего я не преувеличиваю! Этот твой Архимаг — он же теперь, наверное, сидит в своём «Гранд-Кракове» и подписывает приказы о нашем аресте! Или о казни! Или о том, чтобы нас из-под земли достали!

— Ну, — Катя пожала плечами, — насчёт «из-под земли» ты права. Если с его хвоста упадёт хоть волос, всех причастных действительно достанут. Он тут как король. По его первому чиху к «Золотой Розе» должны были проложить железную дорогу и пустить бронепоезд, чтобы довезти его до гостиницы в безопасности. Ты думаешь, почему город перекрыт? Потому что кто-то — то есть ты — превратил моё покушение на Макса в покушение на Архимага. И теперь они ищут ту самую загадочную фигуру в накидке, которая швырялась огненными шарами.

Я аж чуть не повалилась от такой наглости.

— То есть, — выдавила я, — ты хочешь сказать, что это я во всём виновата?

— Ну, — Катя задумалась, — если бы ты не активировала берсерка, я бы спокойно довела дело до конца. Статуя бы рухнула, все бы решили, что это несчастный случай. Макс был бы мёртв, Архимаг был бы цел, никто бы не пострадал. Кроме Макса.

— Конечно, — процедила я. — Макс не считается. А то, что я чуть не из-за этой статуи, — это тоже не считается?

— Ты сама напросилась, — напомнила Катя. — Первая напала.

Я зарычала. Она закатила глаза.

Мы постояли ещё немного в тишине, прислушиваясь к звукам города — к далёким свисткам, к топоту сапог, к отдалённому гулу парового двигателя где-то на соседней улице.

Двинулись дальше. Патрули повсюду — на каждом углу стоят блокпосты, и у каждого блокпоста проверяли документы у каких-то случайных бродяг, которым почему-то не спится ночью. У нас документов нет, а наши платья — то, что от них осталось, — выглядели так, будто мы неделю спали в канаве. Выйдем — и нас моментально отправят в работный дом «в целях благотворительности», как тех нищих, которых ловили во время облавы. Ещё до того, как мы купили дом со семьёй...

— Ладно, — сказала я наконец. — С Архимагом ясно. Он важный. Очень важный. Настолько важный, что из-за него город перекрыт, а мы прячемся в подворотне, как две крысы.

— Ты чувствуешь этот прекрасный запах?, — уточнила Катя. — Мы провели пару часов на том чердаке, и теперь от нас несёт плесенью и голубиным помётом.

— И чья это вина?

— Твоя.

— Моя?!

— Если бы ты не активировала запретную магию, мы бы не прятались на чердаке.

Я зарычала снова. Катя чуть заметно улыбнулась — по-настоящему, как будто это ей приносит удовольствие.

— Ты невыносима, — сообщила я.

— Я знаю, — ответила Катя. — Но знаешь, что меня утешает? Когда меня наконец поймают и казнят за покушение на Архимага, тебя казнят тоже. Как мою сообщницу. Так что даже в смерти мы будем вместе. Разве это не трогательно?

Я уставилась на неё.

— Ты сейчас серьёзно? Ты находишь утешение в том, что нас обеих казнят?

— Ну, — она пожала плечами, — если уж подыхать, то в хорошей компании.

— Я не хорошая компания! Я — ребёнок, которого втянули в это против воли!

— Вот именно. — Катя назидательно подняла палец. — Ты — ребёнок. А я — взрослая. И когда нас будут судить, я скажу, что ты меня загипнотизировала своим лисьим хвостом и заставила всё это сделать. Мне поверят. А тебя повесят.

Это ещё что за новости?!

— Ты... ты только что придумала, как меня подставить, и рассказываешь мне об этом?!

— Ну да. Мы же друзья. Друзья делятся планами.

— Друзья не подставляют друг друга!

— Значит, мы не друзья, — легко согласилась Катя.

Да... Да... Да она же просто смеётся надо мной?!

Спокойно Мила, спокойно.

Она тебя провоцирует. Не поддавайся.

Глубокий вдох.

Выдох.

— Ладно, — сказала я. — Пошли. Нам ещё через полгорода пробираться. И если мы попадёмся патрулю, я скажу, что ты — моя пленная, и я веду тебя в участок.

— А я скажу, что ты — моя пленная, и я веду тебя в психушку.

Я зарычала и хотела сказать ей всё, что думаю о ней и её планах, но в этот момент из-за угла показался второй патруль. Мы нырнули в какой-то подвал, пропахший плесенью и мышами, и затаились там на добрых пять минут, пока шаги не стихли.

— Слушай, — прошептала я, когда шаги стихли, — а как мы вообще выбрались? Ну, из кабаре. Ты была в берсерке, я была парализована, потом ты меня чуть не убила, потом я тебя парализовала. Мы проломили крышу. Почему снайперы нас не сняли?

Катя задумалась. По-настоящему задумалась — она прищурилась и закусила губу. Это было непривычно. Обычно у неё на всё был готов ответ.

— Это хороший вопрос, — признала она наконец. — Очень хороший. Снайперы должны были сидеть на крышах соседних зданий. У них приказ: стрелять по любой движущейся цели в зоне поражения, если эта цель представляет угрозу для Архимага. А я, — она усмехнулась, — была очень движущейся целью.

— Но они не выстрелили.

— Не выстрелили, — подтвердила Катя. — И вот тут три варианта.

Она подняла руку и начала загибать пальцы.

— Вариант первый: я их убила во время буйства. Маловероятно. Они сидели на внешних крышах, я была внутри. Огненные шары туда не долетали. Если только их не задело шрапнелью, но это вряд ли.

Она загнула второй палец.

— Вариант второй: их по какой-то причине не оказалось на позициях. Может, их сняли раньше. Может, перебросили на другой объект. Может, они просто опоздали. Такое бывает, но с гвардией Архимага — ни за что не поверю.

Она загнула третий палец.

— Вариант третий: нас целенаправленно отпустили.

Я уставилась на неё.

— Отпустили? Кто? Зачем?

— Не знаю, — честно ответила Катя. — Но это самый логичный вариант. Если снайперы были на месте — то они нас видели. Мы проломили крышу и выбрались наружу. Это было шумно, это было заметно. Они не могли нас не заметить. И они не выстрелили. Значит, им приказали не стрелять.

— Кто мог приказать?

— Архимаг. Больше некому.

Мы замолчали. Я пыталась переварить эту мысль, но она не лезла в голову.

Архимаг, который даже не знает о моём существовании, приказал своим снайперам не стрелять в меня? Зачем?

— А может, — осторожно предположила я, — ты с кем-то договорилась заранее? Ну, подкупила охрану? У тебя же есть связи...

— Нет, — отрезала Катя. — Я ни с кем не договаривалась. Я вообще не планировала контактировать со снайперами. Мой план был простым: тихо сделать своё дело, а потом со скорбящим лицом поднять бокал за упокой бедного Макса. Только я, монтировка и статуя.

— И всё?

— И всё.

Она замолчала и снова задумалась, и очевидно, что её это беспокоит. По-настоящему беспокоит.

Кто-то, кто знал о покушении и не стал вмешиваться. Или вмешался, но так, чтобы мы этого не заметили.

Может, Архимаг просто забыл про охрану. Может, он решил, что две девушки не стоят пули?

В любом случае, я это запомню. И когда-нибудь, когда всё закончится, я спрошу у него. Если, конечно, он меня не казнит раньше.

— Ладно, — сказала я наконец. — С этим разберёмся позже. Сейчас главное — добраться до дома, не получив пулю в лоб. Что там с этими патрулями? Почему их так много?

Катя посмотрела на меня с тем же снисходительным выражением, с каким до этого объясняла про Архимага. Видимо, роль лектора ей понравилась.

— Ну, смотри, глупый лисёнок, — произнесла она, и я аж поперхнулась воздухом от такого обращения. — Архимаг — самое охраняемое лицо в городе. Если на него совершено покушение — а то, что случилось в «Золотой розе», выглядит именно как покушение, пусть и по ошибке, — то протокол требует немедленно ввести чрезвычайное положение.

— И что это значит?

— Это значит, — Катя загнула палец, — комендантский час. Скорее всего, с заката до рассвета на улицах нельзя появляться без специального разрешения. Нарушителей задержат, а при сопротивлении — расстреляют на месте.

Она загнула второй палец.

— Также это значит, что город оцеплен. Все выезды перекрыты. Никто не въезжает, никто не выезжает, пока не закончат проверку. А проверять они будут долго — может, сутки, может, двое. Архимаг не уедет, пока не убедится, что нападавший — то есть я — пойман или мёртв.

Она загнула третий палец.

— И ещё это значит, что патрули на улицах — не просто полицейские, а гвардейцы. Те самые, которых мы видели. Они будут прочёсывать квартал за кварталом. У них есть приказ: любой подозрительный — под арест. А мы с тобой, — она обвела рукой наше рваньё, — выглядим максимально подозрительно.

Я переварила услышанное.

— То есть, — медленно резюмировала я, — Повсюду патрули, и нам нельзя попадаться никому на глаза?

— Именно, — кивнула Катя. — Рада, что ты усвоила урок. Молодец. Садись, пять.

— Я тебе сейчас так сяду...

— Тсс, — она приложила палец к губам. — Там патруль.

Мы замерли. Где-то вдалеке протопали сапоги, кто-то отрывисто выкрикнул приказ, и снова стало тихо.

— Значит, идём дворами, — резюмировала я.

— Дворами, крышами и водосточными канавами, — подтвердила Катя. — Добро пожаловать в мой мир.

— Водосточными канавами?

— А ты думала, мы пойдём по тротуару? — Она приподняла бровку. — Там патрули. Там свет. Там снайперы. А тут, — она кивнула на тёмный провал между домами, откуда тянуло сыростью и ржавчиной, — тут нас никто не увидит. По крайней мере, не сразу.

Я заглянула в канаву. Вода в ней была мутной, с радужными разводами, и пахла она так, будто в ней поочерёдно мыли бочки из-под пива и дохлых кошек. Где-то в темноте что-то плеснуло.

— Ты серьёзно, — сказала я.

— Абсолютно.

— Ты, аристократка, дочка магната, бывшая невеста бывшего наследника, хочешь лезть в водосточную канаву?

— Я хочу жить, — отрезала Катя. — И ты тоже, я полагаю. Так что — вперёд. И пригнись. Снайперы видят силуэты на фоне серого камня. Если ты будешь ползти на четвереньках, они примут тебя за бродячую собаку.

— Спасибо за комплимент.

— Не за что.

И она первой полезла в канаву. Я вздохнула и двинулась следом.

К слову о канавах: в голову нахлынули ностальгические воспоминания о том, как я блевала в канализации под дворцом. Я там блевала, блевала, ещё блевала, а потом ещё. Один разок, правда, Мария укусила меня за ухо, и я не блеванула, но после этого я хорошенько отблевалась.

Так вот.

Этот шедевральный запах этой канавы — точь-в-точь как тот самый аромат канализации. Это так трогательно!

В груди стало теплее от приятных воспоминаний.

И я на всякий случай блеванула. Катя брезгливо отпрянула от меня, чтобы не вымазаться самой.

Серьёзно? Ты же сама полезла в эту канаву!

Но, хоть и с опустошенным желудком стало чуть легче ползти на четвереньках по водосточной канаве, в платье, и в туфлях на каблуках — это, скажу я вам, особый вид унижения. Вода по щиколотку, и она холодная. Очень холодная, конец ноября же. И вонючая. И в ней что-то хлюпает при каждом шаге. Я стараюсь не думать, что именно.

— Знаешь, — пропыхтела я, пытаясь не поскользнуться на какой-то слизи, — если бы ты просто пришла ко мне и сказала: «Мила, давай убьём Макса», — я бы, наверное, согласилась. И мы бы сделали это тихо.

— Правда? — Катя обернулась через плечо.

— Нет. Но сейчас, когда я ползу по канаве, я начинаю думать, что это был бы лучший вариант.

Катя хмыкнула и поползла дальше. Я — за ней.

Мы ползли по водосточной канаве уже, наверное, целую вечность. Вода в канаве доходила до щиколоток и была холодной, мутной и отвратительно пахла. Я ползла на четвереньках, стараясь не думать о том, что у меня под ладонями, и мечтала только об одном — чтобы это закончилось. Где-то в темноте что-то плеснуло, и я пытаюсь не думать, что именно.

— Слушай, Катя, — прохрипела я, пытаясь не поскользнуться на какой-то особенно мерзкой слизи, — а ты точно знаешь, куда мы идём?

— Нет.

Я замерла. Сердце пропустило удар. В голове пронеслись картины: мы, заблудившиеся в канализации, бредущие по пояс в нечистотах, пока где-то наверху нас ищут гвардейцы с винтовками. Я представила, как нас вылавливают из какой-нибудь сточной трубы, грязных, вонючих, и ведут на допрос, а Архимаг смотрит на нас с презрением и спрашивает: «И это — те самые заговорщицы?»

— Что?! — выдохнула я.

— Ахахахаха! — Катя залилась смехом, и эхо заметалось между кирпичными стенами. — Видела бы ты своё лицо, Мила! Ты сейчас выглядела так, будто тебе только что сообщили, что Макс — твой жених!

— Это не смешно! — Я зарычала и толкнула её в плечо. Она покачнулась, но устояла, продолжая смеяться.

— Очень смешно! Ты так побледнела, что даже в темноте было видно!

— Мы заблудились!

— Мы не заблудились, — Катя наконец отсмеялась и вытерла выступившую слезу тыльной стороной ладони. — Я примерно понимаю, где мы. Вон там, — она махнула рукой куда-то вправо, — должна быть рыночная площадь. А нам нужно левее. Если пройдём ещё пару кварталов, выйдем к старой булочной. А оттуда до твоего дома — рукой подать.

— Примерно понимаешь? — переспросила я. — «Примерно» — это насколько примерно?

— Плюс-минус полгорода.

— Катя!

— Шучу. — Она снова хмыкнула. — Я же говорила: я знаю Краков. Я следила за Максом. Он шляется везде, а я шлялась за ним. Расслабься.

Я глубоко вздохнула и поползла дальше.

Расслабиться. Легко сказать.

Когда ты на четвереньках в канаве, а над тобой, возможно, сидят снайперы, расслабиться как-то не получается.

Канава петляла, уходила в какие-то ответвления, где было ещё темнее и ещё вонючее. Катя ориентировалась на удивление уверенно — сворачивала то влево, то вправо, иногда замирала, прислушиваясь к звукам сверху, и потом ползла дальше. Я старалась не отставать и не думать о том, что будет, если нас застанет врасплох очередной патруль.

В перерывах между манёврами Катя успевала травить меня своими шуточками.

— Знаешь, — говорила она, переползая через какую-то ржавую решётку, — если бы ты была чуть-чуть пушистее, из тебя вышел бы отличный ёршик для чистки труб.

— Если бы ты была чуть-чуть менее язвительной, из тебя вышел бы отличный зверочеловек.

— Ой, какие мы обидчивые.

— Я не обидчивая. Я мокрая и злая.

— Это твоё естественное состояние, насколько я могу судить.

Я зарычала и хотела ответить что-то особенно едкое, но в этот момент моя рука соскользнула с какой-то слизистой поверхности, и я плашмя рухнула в воду. Холодная, вонючая жижа сомкнулась над моей головой. Я вынырнула, отплёвываясь и кашляя, и увидела, как Катя зажимает рот ладонью, пытаясь сдержать смех.

— Только попробуй, — прохрипела я.

— Я молчу, — выдавила она, и её плечи затряслись. — Я просто... просто вспомнила что-то... очень грустное...

Лучше бы это была Лика. Серьёзно. Лика, даже если она и правда расчётливая стерва, как говорит Катя, — она по крайней мере не издевается надо мной.

Она просит мяукнуть — и всё. А эта... эта наслаждается каждым моим промахом. Как будто я — её личный театр.

Я кое-как отжала волосы и поползла дальше. Катя, всё ещё тихо посмеиваясь, двинулась следом.

— Слушай, — сказала я, когда мы наконец выбрались из особо узкого участка и смогли перевести дух, — я всё хочу спросить. Вот ты ведёшь себя так... ну, так, как будто ты со мной честна. По-настоящему. Почему?

Катя повернулась ко мне. В темноте было плохо видно её лицо, но я разглядела, как приподнялась её бровь.

— Ты о чём?

— Ты говоришь мне то, что думаешь. Не притворяешься. Не пытаешься быть милой. Называешь меня никем, оскорбляешь, смеёшься надо мной. Это... это похоже на искренность. Но я не понимаю, зачем тебе быть искренней со мной.

Катя выслушала меня — и вдруг залилась смехом. На этот раз — громким, почти истерическим. Она хохотала так, что ей пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть.

— Ох, Мила, — выдохнула она, отсмеявшись. — Ты правда этого не понимаешь?

— Чего?

Она выпрямилась и посмотрела на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Не злое. Не насмешливое. Скорее, усталое.

— Давай начистоту, — произнесла она. — Мы друг другу — никто. Ты — никто для меня. Я — никто для тебя. Это факт. Делать массаж чужому самомнению нужно только в том случае, если с этого будет какая-нибудь выгода. Ты можешь мне что-то дать? Власть? Деньги? Влияние?

Я молчу.

— Нет, — ответила Катя за меня. — Единственное, что я от тебя могу получить, — это лисий воротник на шубу.

Я уставилась на неё.

— Что?!

— Ну, — она пожала плечами, — у тебя хвост пушистый. Если его отрезать, выйдет отличный воротник. Мягкий, тёплый. Я бы носила.

— Ты хочешь пустить мой хвост на воротник для шубы?!

— Ну не сейчас, — уточнила Катя. — Сейчас он мокрый и грязный. Но если его высушить, расчесать...

— Ты... — я задохнулась от возмущения. — Ты ненормальная!

— Я практичная, — поправила она. — В отличие от тебя.

Я открыла рот, чтобы ответить, но поняла, что не могу подобрать слов. Она только что заявила, что хочет сделать из моего хвоста воротник, — и говорит об этом таким тоном, будто обсуждает меню на завтрак!

Впрочем, если подумать... Это, наверное, самый честный комплимент, который я получала за последнее время. Она хотя бы признала, что мой хвост пушистый. Лия бы оценила.

— Знаешь что, — сказала я наконец, — ты, может, и права. Мы друг другу — никто. Но если ты ещё раз заговоришь про мой хвост, я превращу твои уши в муфту для рук. Поняла?

Катя посмотрела на меня — и снова улыбнулась. Я приготовилась к новому откровению про свои части тела.

— Не выйдет, — ответила она. — У меня уши дырявые, как и у тебя.

Кстати да, рубиновые серьги всё ещё на ней. Она так сильно ценит подарок от Макса... «Максимилиан, я тебя люблю так сильно, что убью, и ты будешь только моим!».

Она развернулась и поползла дальше, а мне ничего не оставалось, кроме как ползти следом, мысленно проклиная тот день, когда я вообще согласилась пойти в это чёртово кабаре.

Мы выбрались из канавы только через полчаса. Может, больше. Время в канаве текло иначе — медленно, вязко, как та жижа, что хлюпала у нас под ногами.

Когда мы наконец выкарабкались в каком-то переулке, я была готова целовать булыжники мостовой. Даже несмотря на то, что они тоже были мокрыми, скользкими и грязными.

Катя отряхнула своё рваное мокрое платье и огляделась.

— Так, — произнесла она задумчиво, — судя по расположению луны и запаху угольного дыма, твой дом где-то... там.

Она махнула рукой куда-то влево.

— Ты гадаешь по луне и угольному дыму? — уточнила я.

— А что, есть другие варианты?

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут из-за угла снова показался патруль, и мы опять нырнули в тень. На этот раз — за какие-то ящики, пропахшие тухлой рыбой. Я прижалась спиной к мокрому дереву и зажмурилась, пытаясь дышать ртом.

— Знаешь, — прошептала Катя, когда шаги стихли, — я тут подумала. Ты говорила, что твой особняк находится в богатом районе. Это логично — ты же Гольшанская, бывшая аристократка. Но богатые районы патрулируют в первую очередь. Так что нам, скорее всего, придётся обходить их дворами.

— Ты это сейчас поняла?

— Нет. Я это поняла ещё час назад. Просто решила, что тебе не нужно знать.

— Почему?!

— Потому что ты бы ныла.

Я зарычала.

Мы двинулись дальше — дворами, переулками, через какие-то заборы и подворотни. Катя периодически выдавала комментарии, от которых мне хотелось то ли смеяться, то ли бить её по голове.

— Знаешь, — говорила она, когда мы перелезали через очередной забор, и я зацепилась подолом за гвоздь, — у тебя очень грациозная походка. Для бегемота.

— Заткнись, Катя.

— Нет, правда. Ты двигаешься с такой уверенностью, будто каждый забор — твой личный враг. Это восхищает.

— Я сейчас сделаю тебя своим личным врагом.

— Ой, боюсь-боюсь.

Через некоторое время:

— Слушай, а этот запах, — она принюхалась, — это рыба? Или ты?

— Это ящики, за которыми мы прятались. Тухлая рыба.

— А, точно. А я уж подумала, что ты решила сменить лаванду на что-то более... пикантное.

— Катя.

— Что? Я просто поддерживаю беседу. В канаве было скучно. Ты молчала.

— Я молчала, потому что пыталась не захлебнуться!

— Это твоя ошибка. Надо было дышать глубже. Тогда бы ты привыкла.

И так всю дорогу. Каждые пять минут — новый комментарий. О моей походке, о моём платье, о том, как я чихаю, о том, что у меня уши дёргаются, когда я злюсь.

Она словно копила всё это годами и теперь, дорвавшись до аудитории, выплёскивала на меня без остановки.

— Ты вообще когда-нибудь замолкаешь? — не выдержала я в очередной раз, когда мы спрятались за грудой каких-то бочек, пропуская конный патруль.

— Только когда сплю, — ответила Катя. — И то не всегда. Марго говорит, что я разговариваю во сне.

— Я тебе верю.

— А ты? Тебе снятся кошмары? У тебя такой вид, будто тебе снятся кошмары.

Я промолчала. Катя, кажется, поняла, что перегнула, и на некоторое время замолчала.

Мария. Якуб. Да. Снятся. Но тебе я об этом не расскажу.

Мы прошли ещё немного в тишине, и тут Катя снова открыла рот:

— Знаешь, а ты выносливая. Для ребёнка.

— Я не ребёнок.

— Ты одиннадцать лет. Ты ребёнок.

— Я убивала зверолюдей и сжигала форты.

— Это не отменяет того, что ты ребёнок. Просто очень опасный ребёнок. Как ядовитая лягушка. Маленькая, но смертельная.

— Спасибо за сравнение с лягушкой.

— Всегда пожалуйста.

И снова тишина. Мы шли дворами, перелезали через заборы, прятались в подворотнях. Город был пуст — ни души, только бездушные и бессердечные патрули, патрули, патрули. И снайперы на крышах, которые, возможно, смотрели на нас прямо сейчас.

Интересно, о чём они думают? «Смотри, две бродяжки лезут через забор. Может, пристрелить?» — «Нет, у них вид смешной. Пусть живут».

Я представила себе эту сцену и чуть не фыркнула вслух.

А может, была бы Лика, Лика бы не шутила про бегемотов и лягушек. Она бы просто молча шла рядом, и от этого было бы спокойно.

Лика бы сказала: «Идём». И всё. Одно слово. И я бы пошла.

А Катя... Катя говорит без остановки. И это выматывает. Но, с другой стороны, с ней не скучно. И она не притворяется.

— Эй, — голос Кати вырвал меня из размышлений, — ты чего затихла? Обиделась?

— Нет. Просто подумала, что с Ликой было бы спокойнее.

Катя хмыкнула.

— Лика — это Лика. А я — это я. Смирись.

— Уже смиряюсь.

— Вот и правильно.

Где-то впереди, над крышами, замаячил знакомый шпиль Академии.

— Туда, — сказала я, указывая на него. — Наш дом — в той стороне.

— Ну вот, — Катя удовлетворённо кивнула, — а ты боялась. Я же говорила, что знаю дорогу.

— Ты не знала!

— Знала. Просто не сразу. Но это детали.

Когда мы выбрались из очередной подворотни, оказалось, что Катя задела плечом какую-то гнилую доску и теперь её платье — вернее, то, что от него осталось, — было разорвано.

— Прекрасно, — процедила она, отряхивая рукав. — Ты и твоя дурацкая магия. Если бы ты не активировала берсерка, я бы спокойно довела дело до конца, и мы бы сейчас сидели дома.

— Если бы ты не пыталась убить моего жениха, я бы не активировала берсерка, — парировала я.

— Он тебе не жених. Он тебе никто. Ты для него — пустое место, он для тебя — пустое место. Идеальная пара.

Я открыла рот, чтобы возразить, и поняла, что возразить нечего.

Мы спрятались в какой-то подворотне, пропуская очередной патруль. Я уже сбилась со счёта, который это был по порядку — то ли четвёртый, то ли пятый. Гвардейцы шли быстро, целенаправленно, и я машинально вжалась в стену.

В конце переулка, в заброшенном здании с выбитыми окнами, мерцал огонёк. Костёр. Кажется, в бочке. Я потянула носом — пахло дымом, дешёвым пойлом и мокрой шерстью.

— Там кто-то есть, — сказала я.

— Вижу. — Катя прищурилась. — Бродяги. Греются.

— Может, зайдём? У них может быть одежда. Или хотя бы одеяло.

Мы переглянулись и двинулись к огоньку. Внутри, вокруг бочки с костром, сидели трое. Бродяги как бродяги — грязные, бородатые, в рваных тулупах. Один, кажется, спал, привалившись к стене. Двое других о чём-то переговаривались и передавали друг другу мутную бутылку.

Когда мы вошли, разговор стих. Оба уставились на нас — на двух девушек в рваных платьях, одна из которых была с повязкой на скуле, а вторая — с синяком на горле. Я ожидала, что они нас прогонят. Или хотя бы спросят, кто мы такие.

Вместо этого тот, что держал бутылку — здоровенный, небритый, с бычьими рогами, — медленно поднялся и уставился на Катю. Его мутные глаза скользнули по её разорванному платью, по голым плечам, по повязке из тряпки.

— О, — произнёс он заплетающимся языком, — а это что за красотка? Заблудилась, милая? Иди сюда, погрейся. У нас тут тепло.

И он протянул руку. К Кате. К её груди.

Я даже не успела ничего сказать. Катя перехватила его запястье, вывернула с хрустомя и одним точным, почти ленивым движением впечатала бродягу лицом в кирпичную стену. Тот охнул и сполз на пол, не подавая признаков жизни.

Второй бродяга — тощий, с лисьими ушами, вскочил и попытался замахнуться бутылкой. Катя, даже не обернувшись, ударила его локтем в челюсть. Бутылка выпала из его пальцев и разбилась о пол. Бродяга рухнул следом.

Третий, который до этого спал, открыл глаза, увидел происходящее и, видимо, решил, что ему это снится. Он снова закрыл глаза.

Катя выпрямилась, отряхнула руки и поправила остатки причёски.

— Ну вот, — прокомментировала я, оглядывая поле боя, — не быть тебе ночной бабочкой. Всех клиентов калечишь. С такими рекомендациями даже в самый дешёвый бордель не возьмут.

Катя повернулась ко мне. На её губах заиграла улыбка зверочеловека, который только что сломал кому-то руку и теперь чувствует себя просто прекрасно.

— Вот, — произнесла она, — молодец. Учишься огрызаться. Ещё немного — и будешь с фингалом, как эти.

Я тут же захлопнула рот.

Пока я стояла и прикидывала, насколько серьёзно её предупреждение, Катя уже деловито осматривала пристанище бродяг. Она перевернула какой-то ящик, вытряхнула из него груду тряпья и выудила оттуда относительно целую рубаху и какие-то штаны.

— Держи, — она бросила рубаху мне. — Размер, конечно, не твой, но лучше, чем то, что на тебе.

— Ты их грабишь? — уточнила я.

— Я их штрафую, — поправила Катя, натягивая кофту. — За домогательство.

Я оглядела рубаху. Она была велика мне размера на три и пахла так, будто её использовали как половую тряпку. Но это действительно было лучше, чем то, что на мне сейчас, после канавы-то.

— До чего же дошли Домбровские, — пробормотала я, натягивая рубаху через голову. — Так обнищали, что грабят бомжей. Позор. Стыд. Бабушка бы не одобрила.

— Бабушка, — отозвалась Катя, застёгивая пуговицы на своей добыче, — сама в молодости промышляла не хуже.

Я уставилась на неё.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Спроси у неё при случае. Только приготовься к тому, что она будет всё отрицать.

Я представила себе бабушку Домбровскую грабящей бродяг в подворотне. Картинка не складывалась.

Но, с другой стороны, после всего, что я узнала об этой семье, я уже даже этому не удивлюсь.

Может, у них это семейная традиция. «Домбровские: от грабежа бомжей до управления Академией». Звучит как название мемуаров.

Я натянула штаны — они длинноватые, но хотя бы сухие, и оглядела Катю. Она стояла посреди подворотни, в поношенной кофте, с синяком на скуле и свежей царапиной на запястье, и выглядела при этом так, будто только что выиграла сражение.

— Ты довольна? — спросила я.

— Вполне, — ответила она. — Размялась. Добыла одежду. Отличный вечер. Жаль только, Макс жив.

— Ну, не всё сразу. Ещё успеешь.

Катя хмыкнула, и мы двинулись дальше.

— Мы похожи на двух бродяжек, — констатировала я.

— Мы и есть две бродяжки, — отозвалась Катя. — В данный момент. Благодаря тебе.

— Я поняла. Ты всё ещё злишься из-за «кабанихи».

Катя бросила на меня короткий взгляд, и я заметила, как дёрнулся уголок её губ.

— Я не злюсь, — произнесла она. — Я запоминаю. Когда-нибудь, когда ты меньше всего будешь этого ожидать, я отомщу.

— Жду с нетерпением.

Мы двинулись дальше. Патрули становились всё реже, а улицы — всё уже. В какой-то момент нам пришлось перелезать через очередной забор — Катя перелезла с грацией аристократки, я с грацией падающего кирпича. Приземление вышло так себе.

Пока я отряхивала колени от налипшей грязи и тихо материлась сквозь зубы, Катя вдруг заговорила. И тон у неё был такой... будничный. Слишком будничный для новости, которую она только что на меня вывалила.

— Кстати, — произнесла она, даже не обернувшись, — ты в курсе, что пересдачу экзаменов тебе, скорее всего, будет принимать лично Архимаг?

Моя нога соскользнула. Я чуть не рухнула лицом прямо в лужу, которая подозрительно поблёскивала в лунном свете, и только чудом удержалась, вцепившись в какой-то ржавый выступ на стене. Каблуки предательски скрежетнули по мокрому камню.

— Что? — выдавила я.

— Архимаг, — повторила Катя, останавливаясь и оборачиваясь ко мне. — Он теперь главный в Академии. Формально директор — дедушка, но если Архимаг захочет лично оценить какого-нибудь абитуриента, он имеет полное право. Обычно ему, конечно, плевать на вступительные экзамены. Но ты — случай особый.

Она всё ещё говорила этим своим снисходительно-лекторским тоном, который уже ужасно бесил.

Но сейчас мне было не до бешенства. Я пыталась переварить услышанное.

— Почему? — выдавила я.

Катя посмотрела на меня с лёгким прищуром.

— Потому что ты — невеста Домбровских. Потому что ты устроила ураган на прошлом экзамене. Потому что ты была на месте покушения, когда кто-то попытался убить его. — Она сделала паузу и добавила: — И потому что он приказал снайперам не стрелять в тебя. Значит, ты ему зачем-то нужна. Либо для политической игры, либо просто из любопытства.

Я молчала. Снайперы. Архимаг. Приказал. Не стрелять.

В голове это всё крутилось, как заезженная пластинка, и смысл доходил медленно, толчками. Сначала — холодок по спине. Потом — липкий страх где-то под рёбрами. Потом — почти истерическое желание расхохотаться.

Я нужна Архимагу. Я нужна самому могущественному магу в королевстве. Для политической игры. Или из любопытства. Что, блин, лучше?!

— О, — сказала я вслух. — Прекрасно. Просто прекрасно.

— Ты поэтому споткнулась? — уточнила Катя.

— Нет, я споткнулась, потому что тут лужа. — Я кивнула на воду под ногами. — Но это тоже... добавляет.

Я заставила себя выдохнуть и продолжить путь. В голове уже крутился калейдоскоп воспоминаний — бессвязных, панических, как будто кто-то высыпал коробку с фотографиями и теперь они мелькали перед глазами, не давая сосредоточиться.

Где я могла засветиться перед Архимагом? Где, где, где?..

В Академии, на первом экзамене — это понятно. Профессор Ковальский наверняка доложил о «неконтролируемом выбросе энергии» и «угрозе жизни комиссии».

Потом — больница. Я сожгла операционную. Главврач, конечно, мог нажаловаться. Но я же его запугала! Он должен был молчать! Хотя... если Архимаг имеет доступ к любым отчётам...

Дальше — кабаре. Покушение. Я была там. Меня видели. Если кто-то из охраны заметил, как я пыталась пробраться в ВИП-комнату, меня уже могли опознать. Но даже если и нет — я была в «Золотой розе», когда всё случилось. Ушла до того, как полиция оцепила здание. Если есть свидетели — меня свяжут с происшествием...

Стоп.

Я зажмурилась и потрясла головой.

Архимаг. Он будет принимать у меня экзамен. Он приказал снайперам не стрелять. Он знает обо мне. Или хочет знать.

Но кое-что кажется «Не так».

Если бы Архимаг знал, что я активировала боевые протоколы, меня бы уже арестовали. Или убили. Или и то, и другое.

Значит, он знает не всё. Значит, у меня ещё есть шанс. Но что он знает? И зачем я ему?

Из-за самой запретной магии?.. Но, если бы так и было, почему он меня не арестовал? Ведь, вместо того, чтобы отпустить меня и позволить превращать каждого встречного в берсерка — разве не логично наоборот поймать и посадить в клетку?..

— Ты там не утонула? — голос Кати вырвал меня из размышлений.

Я открыла глаза. Она стояла на краю канавы и смотрела на меня сверху вниз с выражением лёгкого, почти незаметного веселья.

— Пока нет. — Я выбралась на сухое место и отряхнула штаны. — Просто пытаюсь понять, где я могла засветиться перед Архимагом.

— И как успехи?

— Я засветилась везде, — мрачно ответила я. — В Академии на экзамене, когда чуть не сдула комиссию. В больнице, когда сожгла операционную. В кабаре, когда была на месте покушения. И ещё, возможно, когда меня вышвыривали из «Гранд-Кракова» — вдруг он видел из окна.

— Впечатляющий послужной список, — заметила Катя. — Тебя можно в цирке показывать.

— Спасибо за поддержку.

— Не за что.

Мы двинулись дальше. Постепенно, по мере того как мы отдалялись от центра города и «Золотой розы», улицы становились тише и темнее. Патрули попадались всё реже, а те, что попадались, выглядели уже не так грозно. Уже обычные полицейские, а не гвардейцы. Они стояли на перекрёстках, но даже не проверяли документы — просто курили, переговаривались и делали вид, что работают.

Катя заметила это и язвительно хмыкнула.

— Их сюда поставили для галочки, — сказала она. — Наверняка думают, что это какие-то учения. Приказ пришёл сверху — перекрыть улицы, — вот они и перекрыли. А зачем — никто не объяснил. Ты заметила? Они даже не смотрят по сторонам.

Я присмотрелась. Действительно. Полицейские на соседнем посту о чём-то болтали, один из них смеялся, другой лениво помешивал чай в жестяной кружке.

Никакого напряжения. Никакой боевой готовности. Как будто Архимаг и его покушение — это где-то далеко, в параллельной реальности, а здесь — обычный скучный вечер на окраине Кракова.

— Снайперов на крышах тоже нет, — добавила Катя, задрав голову и оглядев соседние здания. — Уже пару кварталов как. Видимо, они прикрывают только центр.

— Значит, тут можно идти в полный рост? — уточнила я.

— Можно. — Она выпрямилась и потянулась, хрустнув суставами. — Но если тебе больше нравится мяукать и ползти на четвереньках — не смею мешать.

Я закатила глаза и тоже выпрямилась. Спина ноет, колени болят, а одежда...

Но мы были уже почти у дома.

Мы добрались до дома, когда стрелки часов уже перевалили далеко за полночь. Ещё немного — и наша конспирация была бы безнадёжно испорчена рассветом. Я отперла дверь, стараясь не греметь ключами, и пропустила Катю вперёд. Она шагнула через порог — и половица предательски скрипнула, но я понадеялась, что все уже спят.

Не вышло.

В следующую секунду Леона вылетела из темноты, как разъярённый дух возмездия. Удар ногой в живот — Катя охнула и отшатнулась обратно на крыльцо. Нож сверкнул в лунном свете. Леона не кричала, не задавала вопросов — она просто действовала, как цепной пёс, который почуял чужака.

Разумеется, никаких переговоров тут быть не может. Я немедленно начала читать излюбленное заклинание паралича:

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо...

Катя, надо отдать ей должное, среагировала мгновенно. Увернулась от лезвия, перекатилась по мокрой траве и уже вскинула руку. Её губы зашевелились, складываясь в транслит, и я узнала его.

Огненный шар.

ОНА СОБИРАЕТСЯ ЗАПУСТИТЬ ОГНЕННЫЙ ШАР В ДВЕРНОЙ ПРОЕМ МОЕГО ДОМА!!!

Планы меняются! Нужно парализовать Катю, в не Леону!

—...Чуаньди мубяо!

Катя рухнула на землю, не успев закончить заклинание.

Хорошо. Одной проблемой меньше.

Леона тем временем уже выскочила на крыльцо, занося нож для удара. Я увидела, как напряглись её мышцы, как хищно сузились глаза — она была в своей стихии, и в этой стихии не было места критическому мышлению.

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Леона замерла на полушаге. Нож выпал из её пальцев и воткнулся в землю у самых ног Кати. Она постояла ещё мгновение, покачиваясь, и рухнула рядом с тигрицей — две парализованные фигуры на мокрой траве, освещённые луной.

Я выдохнула. Прислонилась спиной к дверному косяку и закрыла глаза.

Только что Катя чуть не сожгла мой дом. Леона чуть не зарезала Катю. А я стою тут, как идиотка, и пытаюсь понять, почему я вообще решила, что они уживутся.

Я постояла, тяжело дыша, и посмотрела на две парализованные фигуры, лежащие на траве. Одна — моя приёмная тётя, другая — моя… кто? Подруга? Сообщница? Временная попутчица, которая пыталась убить моего жениха и чуть не сожгла мой дом?

Неважно. Я только что спасла обеим жизнь. И дом. И, возможно, весь квартал.

— Я гений, — сообщила я пустому коридору. — Хвалите меня.

Никто не похвалил. Леона лежит с остекленевшими глазами и не может даже моргнуть. Катя — тоже.

Из дома донёсся мерный храп Казика. Я вздохнула.

Ладно. Сама себя похвалю. Я молодец.

Первым делом я отнесла Леону в её спальню. Она была лёгкой как пёрышко, по сравнению с этой кабанихой, которую я тащила через половину квартала.

Белки вообще лёгкие, даже если у них стальные мышцы и убийственный характер. В конце концов, как бы Леона не старалась, вес ей набрать не получится, она — белка.

Я взвалила её на плечо, поднялась по лестнице, стараясь не споткнуться, и ввалилась в комнату. Ян спал, раскинувшись на их новой огромной кровати, и даже не пошевелился.

Я уложила Леону рядом с ним, укрыла одеялом и на мгновение задержалась, глядя на эту картину.

Она бросилась на незнакомца с ножом, даже не посмотрев, кто это. А вдруг там была бы я? Одна? Без Кати?

Хотя нет. Леона, наверное, узнала бы меня по маленькому силуэту. Или по шагам. Или просто потому, что никто другой не стал бы вламываться в дом через чёрный ход посреди ночи. Кроме Казика. Но Казик — это Казик.

Я спустилась обратно. Катя всё ещё лежала в траве, глядя в небо остекленевшими глазами. Её одежда была в грязи и бог знает чём ещё. От неё пахло так, будто она искупалась в выгребной яме. Я постояла над ней, уперев руки в бока.

Попыталась поднять.

— Ты тяжёлая, — сообщила я ей. — Ты всё ещё тяжёлая, как вагонетка, груженная углём. И ты сейчас будешь мыться. Потому что если я уложу тебя спать в таком виде, Кира меня прикончит. А я только что спасла тебя от Леоны, так что ты мне должна.

Катя не ответила. Паралич ещё держал её.

Я взвалила её на плечо — и чуть не рухнула. Она действительно была тяжёлой, как целый паровоз. Как будто под кожей у неё были не кости, а чугунные балки. Я, шатаясь, потащила её в ванную, проклиная всё на свете.

В ванной я первым делом содрала с неё остатки её платья — вернее, того, что когда-то было платьем, а теперь превратилось в грязную тряпку. И тут я замерла.

Ого.

Я ожидала увидеть… ну, не знаю. Жир. Толстую прослойку, которая объясняла бы, почему она такая тяжёлая. Но под одеждой у Кати не было жира. Совсем. У неё были мышцы. Не такие, как у Леоны — у Леоны они были стальными, тугими, как сжатая пружина. У Кати они были… другие. Более мягкие? Нет, не мягкие. Просто более… объёмные. Как будто она не качалась специально, а просто жила — и мышцы росли сами.

Это что, семейное? У Домбровских что, не поместье, а качалка? Макс — качок, Катя — качок… Марго, небось, тоже. Даже Лика, наверное, под этим своим платьем прячет бицепсы.

Я представила себе бабушку и дедушку с огромными мышцами как у бодибилдеров, занимающимися армрестлингом на досуге.

Хах. Кто знает, может, это правда?

Припомню, как Катя порвала верёвки на чердаке. Просто взяла и порвала. Без видимых усилий. И как просто размотала бомжей одной левой... Или правой?

Я тогда списала это на чистокровные усиления, но теперь, глядя на её спину и плечи, я уже не была так уверена.

Может, это какая-то магия? Или они просто такие?

Я вздохнула и принялась её мыть.

Это было долго. Очень долго.

Катя собрала на себя, кажется, всю грязь Кракова — ту, что была в водосточной канаве, ту, что была на стенах подворотен, ту, что была в том подвале, ту, что была на чердаке.

Я тёрла её мочалкой, смывала пену, снова тёрла. Она лежала, парализованная, и не могла даже возмутиться. И я этим пользовалась.

— Ты знаешь, — бормотала я, смывая грязь с её волос, — когда ты очнёшься, ты, наверное, меня убьёшь. Или, по крайней мере, попытаешься. Но я хочу, чтобы ты знала: я делаю это ради твоего же блага. Ты воняла. Серьёзно. Даже Казик бы заметил. А он не замечает даже собственные носки.

Я перевернула её на бок, чтобы добраться до спины.

— И ещё. Ты весишь как вагон. Я понимаю, что это мышцы, но всё равно. Ты тяжёлая. Если бы ты упала на меня, я бы умерла. Раздавила бы. Как та люстра в поместье. Кстати, о люстре…

Я замолчала. Вспомнила, как рухнула та люстра в обеденном зале. Как я оттолкнула Макса. Как сама попала под неё и умерла. И как Катя, оказывается, всё это подстроила.

— Ты пыталась меня убить, — тихо сказала я. — Той люстрой. Ну, не меня конкретно, а Макса. Но я тоже была там. И я умерла. Трижды. Знаешь, каково это — умирать трижды за один вечер?

Катя молчала.

— Ладно, — я вздохнула и смыла последнюю пену. — Я на тебя не злюсь. Ну, почти. Ты хотя бы не притворяешься. Это… хорошо.

Я вытерла её полотенцем — тщательно, как это сделала бы Кира, и натянула на неё свою запасную ночную рубашку. Она ей чуть коротковата, но сойдёт. Потом я взвалила её на плечо и потащила в бывший кабинет отца. Кровать была свободной — Леона переехала в постель к Яну, так что Катя могла спать здесь. Я уложила её, укрыла одеялом и поправила подушку.

Буду надеяться, что Леона не слишком сильно обидится тому, что у неё отняли комнату. Зачем вообще ей комната? Она же спит с Яном. Причём, во всех смыслах.

— Спокойной ночи, — сказала я. — И если ты утром проснёшься и захочешь меня ударить — пожалуйста, не в лицо. У меня скоро пересдача.

Катя не ответила. Она лежит, глядя в потолок, и я знала, что она всё слышит. Но паралич ещё держал её, и она не могла даже моргнуть.

Ладно. Пусть отдыхает. Завтра будет трудный день.

Закрыла ей глаза, и оставила её отдыхать. Ей же не слишком жарко под одеялом?

Я сама наконец залезла в ванную.

И взвизгнула.

Вода была ледяной. Ледяной!

Я так увлеклась мытьём Кати, что не заметила, как остыла вода в бойлере.

Она что, мылась холодной?!

Ой. Ну, прости, Катя. Я не специально. Почти.

Я кое-как ополоснулась сама, стуча зубами, натянула ночную рубашку и заползла в кровать. Лия немедленно прижалась ко мне, даже не просыпаясь, и обвила мой хвост своим. Кира с другой стороны прильнула к нам двум и что-то пробормотала во сне. Я закрыла глаза.

Так. Через пару часов эта парочка очнётся. У меня есть два часа, чтобы придумать, как объяснить им, что поджигать дом и резать гостей — это не норма. Или пусть сами объясняют. Я вообще-то спать хочу.