Музыка наскучила мне примерно на третьей композиции.

Нет, я честно пыталась. Я сидела, выпрямив спину, и делала вид, что проникаюсь — как Леона, которая застыла с таким лицом, будто этот лис за роялем открыл ей тайну мироздания.

Но у меня, видимо, не было того органа, которым воспринимают высокое искусство.

Рояль звучал красиво, да.

Но когда он звучит красиво и долго — он начинает звучать… ну, просто долго.

И что теперь? Сидеть тут и изображать ценителя? Нет уж. Надо найти себе занятие поинтереснее.

Я оглядела зал в поисках развлечений. Лия очаровывала очередного аристократа — на этот раз какого-то пожилого лиса с таким количеством золотых цепей на шее, что он напоминал новогоднюю ёлку. Кира поправляла уже третий стул за соседним столиком и тихо шипела на официанта, который посмел поставить графин не по центру.

Казик играл в карты и, судя по его лицу, проигрывал. Юлия сидела рядом с ним с видом абсолютного доминирования и — и от этого взгляда Казик нервничал всё больше, и делал ставки, которые явно не мог себе позволить.

Кого-то дома накажут.

Я перевела взгляд на столик Леры и Лики. Они сидели вдвоём, и Лера что-то тихо говорила, наклонившись к Лике. Та кивала, и её повязка чуть сползла набок. Выглядело это почти идиллически — две сестры беседуют, пока остальные развлекаются.

Я уже было встала и направилась к ним, чтобы задать пару наводящих вопросов. Например: «Что у вас там с Максом?», «Когда уже свадьба?» и «Ты, Лера, в курсе, что твои лекции о вреде Макса сильно расходятся с твоим же поведением, когда он рядом?»

В конце концов, я теперь часть этой семьи. Имею право знать, кто с кем спит, даже если это всё — плод моего воображения.

Но тут возник Макс.

Он материализовался из ниоткуда, как обычно, и плюхнулся на стул между Лерой и Ликой. В одной руке — бокал, вторая — в кармане. А хвост… хвост уже тянулся к Лике, привычно скользя по её ноге.

— Сёстры, — произнёс он, растягивая слова, — вы сегодня такие… музыкальные. Особенно ты, Лика. Я смотрю, ты прониклась.

— Я слушаю, — ответила Лика.

— Слушаешь? — Он наклонился к ней и понизил голос. — Вот как...

Его хвост скользнул выше, и Лика чуть заметно вздохнула, но не отодвинулась. Лера, сидевшая рядом, поджала губы и уставилась в свой блокнот с таким видом, будто там было написано что-то жизненно важное. Но я видела, как дрогнул уголок её губ. И как она не отдёрнула ногу, когда его хвост коснулся и её щиколотки тоже.

Так. Стоп. Они обе позволяют ему это. Одновременно. Он сидит между ними, хвост на двоих, и никто не возражает. Это что, у них семейная традиция такая — «вечер с Максом»? Как чаепитие, только с хвостом под платьем?

Мозг нарисовал мне крайне мерзкую картину, где хвост используется в качестве дополнительной крайней плоти в постели с двумя тигрицами.

Я развернулась на каблуках и пошла прочь.

Нет уж. Мне ещё рановато в таком участвовать. И вообще — я не хочу участвовать в таком с этим мудаком.

Пусть сами разбираются. У них там своя динамика, свои ритуалы, свои странные отношения. Я в это не лезу. Я вообще-то сюда пришла отдохнуть.

Я остановилась посреди зала и огляделась в поисках нового занятия. Музыка всё ещё играла — теперь что-то медленное, тягучее, от чего клонило в сон. Леона слушала, подавшись вперёд, и её лицо было таким открытым, таким беззащитным, что я на мгновение засомневалась — та ли это белка, которая устроила бойню во время казни в деревне?

Я перевела взгляд на второй ярус. Охрана всё ещё стояла у дверей ВИП-комнаты. Те же двое амбалов. Те же двое полицейских.

И снова у меня внутри что-то ёкнуло — то самое любопытство, которое вечно толкало меня на глупости.

по лестнице на второй ярус и направилась к дверям ВИП-комнаты. Шаг. Ещё шаг. Охранники заметили меня и напряглись. Тот, что был ближе — медведь с квадратной челюстью и таким выражением лица, будто он только что съел лимон, — шагнул вперёд и загородил проход.

— Стой. Дальше нельзя.

— Я просто хотела поздороваться, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-аристократически. — Я невеста Максимилиана Домбровского, наследника семьи Домбровских. Милана Гольшанская.

И сделала реверанс.

Медведь моргнул. Потом переглянулся со вторым охранником — быком с мощными рогами. Бык пожал плечами. Медведь снова повернулся ко мне:

— Архимаг никого не принимает.

— Я могу подождать.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что Архимаг никого не принимает. — Он произнёс это медленно, по слогам, как будто я была умственно отсталой. — Это значит — никого. Вообще. Ни при каких обстоятельствах.

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут вмешался один из полицейских — молодой лис с нашивками сержанта:

— Проходите, госпожа. Не задерживайтесь здесь. Это закрытая зона.

Ну конечно. Закрытая зона. Для Архимага. Который никого не принимает. Очень убедительно. Прямо вообще не вызывает подозрений.

Я развернулась и пошла прочь. Медленно. С достоинством. Как и подобает невесте наследника Домбровских, которой только что указали на дверь.

Но как только я завернула за угол, мои губы растянулись в ухмылке.

Значит, Архимаг никого не принимает? Ну, это мы ещё посмотрим.

Я огляделась. Второй ярус, где я стояла, был соединён с третьим винтовой лестницей. На третьем ярусе было темнее — там горело меньше свечей, и большая часть пространства тонула в полумраке. С него можно было попасть на балкон, который нависал над залом и тянулся вдоль всей стены. И — что было гораздо важнее — с этого балкона можно было перепрыгнуть на другой балкон, поменьше, который примыкал непосредственно к ВИП-комнате.

Я прикинула расстояние. Метра полтора. Может, два. Ерунда.

Пффф. Страх упасть с высоты и разбиться? Я же кошка. Кошки всегда приземляются на лапы.

Я припоминаю, как однажды уже разбилась насмерть из-за того, что мой хвост без браслета перевесил, и я рухнула головой вниз с крепостной стены. Ну, это было давно. И браслет теперь на мне. И вообще — это другое.

А если меня поймают? Пффф. Кто в Кракове сделает хоть что-нибудь невесте наследника Домбровских?

Я поднялась на третий ярус по винтовой лестнице — быстро, но бесшумно, как учила меня жизнь в этом городе. Здесь темнее, и пахнет пылью и старым деревом. Балкон тянетсявдоль всей стены, и я двинулась по нему, стараясь держаться в тени. Внизу гремит рояль. Свечи едва светят. Никто не смотрит вверх.

Я дошла до места, где балкон подходил ближе всего к ВИП-комнате. Расстояние — метра полтора. Балкон ВИП-комнаты был чуть ниже моего, так что прыгать нужно было не только вперёд, но и вниз. Я залезла на перила, балансируя на носках, и присела, готовясь к прыжку.

Мой план рухнул в тот самый момент, когда я залезла на перила.

Я уже представляла себе, как спрыгну на балкон ВИП-гостя, легко и грациозно, как настоящая кошка, и приземлюсь на мягкие лапы. Охрана ахнет. Архимаг поднимет бровь. Я скажу что-нибудь остроумное — например: «Прошу прощения за вторжение, но меня не пустили через дверь». И всё — меня проводят в комнату, предложат чай, и я наконец-то узнаю, кто этот таинственный гость, ради которого собрали столько охраны.

Я уже напрягла ноги для прыжка, когда услышала шум.

Музыка всё ещё гремела в зале, и этот лис за роялем, кажется, решил, что чем громче он играет, тем гениальнее его произведение. Нет, это был другой звук. Ритмичный. Металлический. Как будто кто-то долбил киркой по камню, чтобы достать пласт угля.

Этот звук мне знаком слишком хорошо. Это один из тех звуков, которые я за год запомнила на всю жизнь.

Я замерла на перилах и медленно повернула голову.

В десяти шагах от меня, у дальней колонны, кто-то стоял. Фигура в тёмной накидке с капюшоном, скрывавшим лицо. В руках — небольшой ломик, которым фигура методично, размеренно долбила основание статуи — мраморной статуи какого-то древнего зверочеловека-льва, которая стояла на балконе и, судя по трещинам в основании, стояла здесь очень давно.

И теперь кто-то пытался её обрушить.

Что за… Это что, вор? В «Золотой розе»? Решил украсть статую? Серьёзно? Вот прямо сейчас, во время концерта? Ну, статуя красивая, спору нет, но она же весит тонну. Куда он её потащит? Через парадный вход? «Извините, господа, я тут статую одолжил на время, пропустите»?

Я присмотрелась. Нет. Он не пытался её украсть. Он долбил основание, методично, упрямо, с той самой сосредоточенностью, с какой Кира выравнивала кривые стулья.

И с каждым ударом трещина в мраморе становилась всё шире. А статуя… статуя накренилась.

Вперёд. В сторону зала.

Я проследила взглядом траекторию — и внутри у меня всё похолодело. Если статуя рухнет вниз, она пробьёт ограждение балкона и полетит прямо в барную стойку на первом этаже.

Там сейчас толпятся зверолюди. Кстати, там ещё сидит Макс, потягивая что-то из бокала и лениво оглядывая зал. И хотя ему для профилактики было бы полезно получить разок по голове статуей, там ещё есть с десяток зверочеловек, которые ни в чём не виноваты и просто пришли послушать музыку.

Вот же…

Я спрыгнула с перил обратно на балкон и двинулась к фигуре. Бесшумно, как учила меня жизнь в этом городе. Шаг. Ещё шаг. Губы уже шептали транслит — тот самый, парализующий, который ни разу меня не подводил:

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди му…

Я не успела закончить. Фигура в накидке резко обернулась — быстрее, чем я ожидала, быстрее, чем даже двигается Леона, — и в следующую секунду чья-то ладонь зажала мне рот. Сильно. Грубо. Прижимая меня спиной к колонне.

— Тссс, — прошипел голос. Женский. Знакомый? Нет, не разобрать. — Не сейчас.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но хватка была железной. Фигура прижала меня к колонне всем телом, и я чувствовала, что она выше, тяжелее и, судя по тому, как легко она меня держала, — чистокровная. С усилениями.

Рот заткнут. Магия бесполезна. Руки свободны, но что толку — бить кулаками по чистокровному бойцу?

И тут мои пальцы коснулись её запястья. Кожа к коже. Всего на мгновение.

Узел.

Я почувствовала его — тот самый узел, спящий в эфириалах. У каждого чистокровного он был. И у каждого мага-грязнокровного — тоже. У тех, кого можно было… активировать.

Прости, незнакомка. Ты сама напросилась.

Я почувствовала, как он разворачивается.

Фигура замерла. Ломик выпал из её второй руки и с грохотом ударился о мраморный пол. Она отшатнулась от меня — на шаг, на второй, — и капюшон слетел с её головы. Я увидела лицо. И замерла.

Катя.

Её глаза расширялись — медленно, неотвратимо, как распускающийся цветок. Зрачки росли, заполняя радужку, пока не поглотили её целиком. На губах расцвела улыбка — не та, лёгкая и чуть грустная, с которой она обычно сидела за чаем, а другая. Безумная. Дикая. Улыбка зверочеловека, который больше не контролирует себя.

Она стала берсерком.

О нет. Нет-нет-нет. Катя?! Это была Катя?! Она пыталась обрушить статую? На Макса? Но…

Додумать я не успела. Катя быстро-быстро заговорила, вскинула руку, и с её ладони сорвался огненный шар — огромный, ревущий, как разъярённый дракон. Он ударил в колонну, и мрамор взорвался крошкой. Меня отбросило назад, к перилам, и я едва успела вцепиться в них, чтобы не рухнуть в зал.

Она сильнее. Гораздо сильнее.

И она — берсерк. Я не могу её контролировать. Я даже не знаю, смогу ли её остановить.

Умничка, Мила. Доспасалась? Родина не забудет своих героев, потому что... Блять, только не это!

Катя развернулась и пошла. Не ко мне — к краю балкона, к тому месту, где статуя всё ещё балансировала на подломанном основании. Она вскинула руки, и новый огненный шар сорвался с её ладоней — на этот раз вниз, в зал, прямо в толпу. Крики. Звон стекла. Кто-то завопил, кто-то бросился к выходу. Музыка оборвалась на полуслове — пианист, кажется, нырнул под рояль.

— Катя! — заорала я, пытаясь подняться на ноги. — Катя, прекрати!

Она не слышала. Берсерк не слышит. Берсерк видит только цели и уничтожает всё на своём пути.

С лестницы уже бежали охранники — те самые, из ВИП-комнаты. Волк с дубинкой, тигр с огненным шаром, двое полицейских с пневматическими винтовками наперевес. Они ещё не поняли, что происходит, — они видели только фигуру в разорванной накидке, которая швыряется огненными шарами в толпу. И они открыли огонь.

Пули застучали по мрамору. Огненный шар ударил в стену рядом с Катей, и её отбросило в сторону. Она пошатнулась, но устояла — и развернулась к охранникам. Её лицо, освещённое пламенем, было прекрасным и ужасным одновременно. Она улыбалась. Всё той же безумной улыбкой.

А потом она бросилась на них.

Огненный шар. Ещё один. Вихревой поток — охранников раскидало, как кегли. Волк врезался в стену и сполз на пол, не шевелясь. Тигр попытался ответить, но Катя была быстрее — она схватила его за горло и швырнула в полицейских, сбив обоих. Кто-то кричал, кто-то стрелял, и весь зал превратился в один сплошной хаос.

Я видела, как внизу моя семья вжимается в стулья. Леона заслонила Яна собой — или Ян заслонил Леону, было не разобрать. Юлия сидит с абсолютно спокойным лицом и пьёт чай, как будто всё происходящее было просто интересным спектаклем. Кира прижимает к груди салфетку и смотрит на падающие со стен картины с выражением «я же говорила, что они криво висят». Лия спряталась под стол и оттуда выглядывает, и её глаза горят тем самым, опасным блеском. Казик, воспользовавшись паникой, стащил со стола чей-то бокал и залпом выпил.

Они делают вид, что не с нами. Ну конечно. Если они вмешаются, начнётся бойня. А пока — это просто «какой-то берсерк в ресторане». Не связанный с ними. Умно. Очень умно.

Катя тем временем развернулась ко мне. Её чёрные, бездонные глаза встретились с моими. И в них не было ни узнавания, ни сомнения. Только ярость. Чистая, незамутнённая ярость берсерка, который видит перед собой цель.

Она прыгнула.

Я попыталась увернуться, но усиления сделали её слишком быстрой. Она буквально одним прыжком преодолела всё расстояние между нами — с десяток метров. Её пальцы сомкнулись на моём горле, и меня впечатало в стену с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух. Перед глазами поплыли тёмные круги.

Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но её хватка была стальной — она держала меня за шею, приподнимая над полом, и её пальцы сжимались всё сильнее.

Больно. Очень больно. Она сейчас свернёт мне шею. Как тогда, во дворце, когда Мария меня убила. Только теперь — чистокровная тигрица с усилениями. И я… я не могу…

Я попыталась прочитать заклинание — рот открывался, но из горла вырывался только хрип. Воздуха не было. Голоса не было. Только её глаза — чёрные, пустые, безумные, — и её улыбка.

Нет. Нет. Я не могу умереть. Не сейчас. Не так. Я бессмертная, но это не значит, что я хочу умирать. И если я умру — она пойдёт дальше. Она убьёт остальных. Она…

Я выдавила последние крохи воздуха и прошептала одними губами:

— Цзицюнь… шоуцзи… Мацзуй… дуяо… Чуаньди… мубяо…

Парализующее заклинание сорвалось с губ тихим, едва слышным шёпотом. Но оно сработало.

Катя замерла. Её пальцы на моём горле ослабли, и я рухнула на пол, хватая ртом воздух. Она постояла ещё мгновение, покачиваясь, — и рухнула следом. Глаза её открыты, но тело не слушается. Берсерк, парализованный моим заклинанием. Обездвиженный. Беспомощный.

Я сидела на полу, прижимая ладонь к горлу, и пыталась отдышаться. Вокруг грохотало — где-то внизу всё ещё кричали, бежали, стреляли. Потолок над нами треснул — видимо, один из огненных шаров Кати попал в несущую балку, и теперь часть крыши обвалилась вместе с тяжёлой люстрой. Свечи погасли. В зале стало темно, только пламя от разбитой люстры освещало происходящее.

Буду надеяться, во время этого никто не пострадал. Подумаешь, пара взрывов в толпе, психопатка и потолок с люстрой.

Я посмотрела на Катю. Она лежала на боку, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Её платье было порвано, накидка валялась в стороне, на скуле красовался свежий синяк. Она выглядела… жалко. Не как убийца.

Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Что я наделала? Я превратила её в берсерка. Я. Если бы я не полезла, если бы я просто прошла мимо… Но я же не знала, что это она! Я думала — просто вор. Или наёмник. Или кто-то ещё.

С грохотом обвалилась ещё одна часть потолка. Зал снова заволокло пылью и дымом.

Надо уходить. Сейчас. Пока охрана не очухалась. Пока полиция не подтянулась. Пока…

Я схватила Катю за плечо и потянула. И тут же чуть не вывихнула себе руку.

Кабаниха! Настоящая кабаниха, а не тигрица! Сколько она весит?! Сто килограммов?! Двести?! Она же с виду такая изящная, а на деле — просто мешок с камнями! Неудивительно, что Макс тебя бросил!

Я тащила её волоком через балкон, к тому месту, где потолок обвалился, открывая путь на крышу. Мышцы ноют, горло саднит от пыли и удушья, перед глазами всё ещё плывут тёмные круги от недавнего удушения. Но я не останавливаюсь. Не могу.

Она — убийца. Она пыталась обрушить статую на людей. Она чуть не убила меня. И я всё равно её тащу. Потому что я — идиотка. Если сюда придёт полиция и схватит её — её в лучшем случае посадят за то, что она натворила. Из-за меня!

Я взобралась на груду обломков, подтянула Катю за собой, и мы выбрались на крышу.

Дождь хлещет в лицо, ветер треплет мои волосы, и где-то внизу, в переулках, уже слышался вой полицейских свистков.

— Ну и куда теперь? — пробормотала я, оглядываясь. Крыши Кракова расстилались передо мной, как неровное лоскутное одеяло. Черепица, трубы, водосточные желоба — всё мокрое, скользкое, опасное. Просто шик.

Ладно. Сначала — подальше отсюда. Потом — разберёмся.

Я взвалила Катю на плечо — точнее, попыталась взвалить, но она снова оказалась неподъёмной, и мне пришлось просто тащить её волоком, переругиваясь с ней вполголоса:

— Ты… самая… тяжёлая… тигрица… в моей жизни… И единственная, если уж начистоту… Но всё равно… Если ты ещё раз… попытаешься кого-нибудь убить… я тебя… я тебя…

Я не придумала, что именно я с ней сделаю, потому что в этот момент крыша подо мной дрогнула, и я едва не соскользнула вниз. Пришлось замолчать и сосредоточиться на том, чтобы просто идти.

Паралич скоро пройдёт. И когда она очнётся… Ох, когда она очнётся, у нас будет очень, очень долгий разговор. Надеюсь, к тому времени я уже придумаю, что ей сказать. И, возможно, найду что-нибудь тяжёлое, чтобы дать ей по голове, если она снова начнёт швыряться огненными шарами.

Я шла по крышам, волоча за собой парализованную тигрицу, и думала о том, что этот вечер определённо удался. Познакомилась с музыкой. Превратила Катю в берсерка. Узнала тройные отношения Лики, Леры и Макса.

Обычный вечер. Ничего особенного.

Впереди показался шпиль Академии. Знакомый ориентир. Значит, до дома — минут двадцать, если идти по ровному тротуару. Может, меньше.

А я иду по кривым скользким крышам с подозрительным бездыханным телом.

Ничего. Дойдём. Не в первый раз.

Я перехватила Катю поудобнее и двинулась дальше, в темноту, под дождь, подальше от горящего кабаре и полицейских свистков.

Дождь хлестал в лицо, ветер трепал волосы, и где-то внизу, в переулках, завывали полицейские свистки. Я тащила Катю по крыше уже, наверное, целую вечность.

На самом деле — минут пять, но когда ты ребёнок, в платье, на каблуках, и у тебя на плече висит парализованная тигрица с весом как у целого паромобиля, каждая минута ощущается как час.

— Ты… — прохрипела я, переваливая её через очередной конёк крыши, — самая… жирная… тигрица… в моей жизни…

Катя не ответила. Она вообще не могла ответить — парализующее заклинание всё ещё держало её, и единственное, что она могла, — это смотреть в небо остекленевшими глазами и слушать. Чем я беззастенчиво пользовалась.

— Важно то, что ты весишь как рояль. Как два рояля. Как тот дубовый шкаф, который Лия двигала в гостиной, но она хотя бы чистокровная лиса, а ты — просто… просто…

Я поскользнулась на мокрой черепице и едва не рухнула вниз. Катя съехала следом, и мне пришлось вцепиться в неё обеими руками, чтобы не потерять.

— Просто кабаниха! — выдохнула я, восстанавливая равновесие. — Ты знаешь, сколько ты весишь? Нет, не знаешь. Ты вообще в курсе, что у тебя задница — как две тыквы? И грудь — как два арбуза? И всё это вместе — как целая телега с овощами! Ты не тигрица, ты — огород!

Она слышит. Она всё слышит. Она лежит, парализованная, и слушает, как я её оскорбляю. И ничего не может мне ответить.

Наверное, это неправильно. Наверное, я не должна этим пользоваться. Но, честное слово, она пыталась обрушить статую на зверолюдей! Она чуть не свернула мне шею! Я имею право.

— С этого момента, — продолжала я, волоча её дальше по крыше, — ты на диете из монастыря кроличьих. Твой рацион будет состоять только из капусты и моркови. Личным тренером я назначу Леону. Она тебя погоняет так, что ты взвоешь. Ты у меня похудеешь, станешь стройной, как борзая, и перестанешь быть кобылой…

Я перевела дыхание. Крыша подо мной дрогнула.

— Кстати, о кобылах. У тебя в роду затесались кабаны? Ну, чисто гипотетически? Потому что я читала про генетику, и там говорится, что склонность к ожирению передаётся по наследству. А ты, судя по всему, унаследовала её от какого-то особо крупного кабана. Который, возможно, был не кабаном, а мамонтом. Ты — потомок мамонтов, Катя. Тебе стоит этим гордиться. Редкий подвид.

Наверное, когда паралич пройдёт, она меня убьёт, и я об этом пожалею. Но это будет потом, поэтому наплевать. Сейчас — надо просто идти.

— И ещё, — добавила я, переваливаясь через водосточный жёлоб, — Макс бросил тебя на свадьбе не потому, что он мудак. Ну, то есть он мудак, это факт. Но бросил он тебя потому, что боялся, что в первую брачную ночь ты его раздавишь. В кровати. Буквально. Представь себе: ты, он, и хруст костей. Это не брачная ночь, это несчастный случай на производстве.

Я остановилась перевести дух. Мы прошли, наверное, всего полквартала. Может, чуть больше. Но мои силы на исходе. Руки дрожат, ноги подкашиваются, а перед глазами всё ещё плывут тёмные круги от недавнего удушения. Я даже дух нормально перевести не успела. Горло всё ещё саднит так, будто я проглотила ежа.

Я больше не могу. Серьёзно. Если за мной была погоня — они могли бы догнать меня пешком. Даже не пешком — прогулочным шагом. Со скоростью, с какой я тут ползу, меня мог бы обогнать хромой ёж. Или улитка. Или Казик, когда у него болит ребро, — и тот был бы быстрее.

Я огляделась. Позади — ничего. Только дождь, темнота и далёкие отблески пожара в «Золотой розе». Впереди — шпиль Академии, знакомый ориентир. До дома ещё идти и идти, но я уже не могу. Просто не могу.

Крыша подо мной была старой, с подгнившими стропилами и потрескавшейся черепицей. Я наступила на одну из трещин — и доска под ногой проломилась с отвратительным влажным хрустом. Я даже не вскрикнула — просто провалилась вниз, в темноту, увлекая за собой Катю.

Мы рухнули на что-то мягкое. Пыльное, но мягкое. Вокруг темно, пахнет старым деревом и чем-то затхлым, и под нами что-то скрипнуло, но выдержало.

Я закашлялась, отплёвываясь от пыли.

— Катя? Ты жива?

Ответа не было, но я чувствую её дыхание — ровное, спокойное. Паралич всё ещё держит её, но, кажется, наша посадка обошлась без переломов. По крайней мере, хруста костей я не слышала.

А если хруст и был — она сама напросилась.

Я огляделась. Чердак. Обычный, забитый старым хламом: сломанная мебель, ящики с какой-то рухлядью, пыльные тюки с тканью.

Буду надеяться, хозяева дома гостеприимные. Они ведь не против приютить одну маленькую кошечку и одну... жирную кобылу? Нет? Ну, даже если против — я уже здесь.

Я оттащила Катю в угол, подальше от дыры в крыше, и прислонила к какой-то старой этажерке. Потом села сама, привалившись спиной к стене, и закрыла глаза.

Так. Отдых. Пять минут. Потом — домой. Или хотя бы подумать, как доставить её домой. Или…

И тут меня пронзила мысль, от которой сон как рукой сняло.

Берсерк. Что, если берсерк не выключился?

Я ведь никогда раньше не парализовала берсерка. Я превращала зверолюдей в это состояние — Марию, когда мы бежали из дворца, разных первых встречнынэ, но я никогда не пыталась остановить берсерка парализующим заклинанием. А что, если он не останавливается? Что, если сейчас, пока я сижу и расслабляюсь, внутри Кати всё ещё кипит та самая, дикая, неконтролируемая ярость, и как только паралич спадёт — она проснётся и устроит резню? В этом доме, где, возможно, живут ни в чём не виноватые зверолюди?

В конце концов, что я знаю точно — так это что берсерк успокаивается только после того, как вырежет всех живых в поле зрения.

А значит, я буду самой первой. Если проснусь в эфиросфере — значит, мне свернули шею.

О нет. Нет-нет-нет. Я должна её связать. Сейчас же.

Я вскочила на ноги, огляделась в поисках верёвки — и нашла. Старая бельевая верёвка, пыльная, но крепкая на вид. Я схватила её и принялась связывать Катю. Руки — за спиной. Ноги — в щиколотках. Потом, для верности, ещё один виток вокруг туловища, приматывая её к этажерке.

— Ничего личного, Катя, — бормотала я, затягивая узлы. — Просто меры предосторожности. Если ты проснёшься и окажется, что ты всё ещё берсерк, — мне нужно, чтобы ты была обездвижена. Если ты проснёшься и окажется, что берсерк прошёл, — ну… извини за верёвку.

Я затянула последний узел и отступила на шаг, оценивая свою работу. Выглядело надёжно. Думаю. Если Катя захочет вырваться — она, наверное, не сможет. Но, по крайней мере, у меня будет пара часов, чтобы поспать спокойно.

Я снова опустилась на пол, привалилась спиной к стене и закрыла глаза.

Паралич пройдёт через пару часов. Может, раньше — зависит от дозы. У меня есть время отдохнуть. Просто… пять минут. Или десять. Или…

Где-то внизу, в доме, скрипнула половица. Я вздрогнула и открыла глаза, но больше звуков не было. Может, показалось.

Может, просто старый дом оседает. Может, хозяева ещё не заметили, что у них на чердаке — две незваные гостьи.

Ладно. Разберёмся позже. Сейчас — отдых. Потом — разговор с Катей. А потом — домой. К чаю с мятой.

Хммм... Странно. Почему я думаю про чай?

Я хочу чай? Я люблю чай.

Но почему мне так сильно хочется чаю?

Я зевнула. Веки налились свинцом. Катя рядом со мной дышит ровно и спокойно, и это убаюкивает.

Ничего. Скоро всё выясним. А пока…

Я уснула.

Мне снилось то, как я утопаю в мягком пушистом хвосте Лии. Он настолько мягонький, огромный и пушистый, что я нырнула в него с головой. Жутко, правда? Прийду домой — побрею хвост Лии на всякий случай

Шлёп!

Я открыла глаза от резкой боли в щеке. Звук пощёчины ещё висел в воздухе, и я рефлекторно прижала ладонь к лицу, пытаясь понять, где я и что происходит.

Чердак. Пыль. Старая мебель. Дождь барабанит по крыше. И Катя — стоит надо мной, уперев руки в бока, и смотрит с таким выражением, будто я только что съела её завтрак.

— Э-э-э, — выдавила я, пытаясь собрать мысли в кучу. — А верёвки?..

— Разорвала, — отрезала Катя.

Я опустила глаза. На полу, в пыли, валялись обрывки бельевой верёвки — той самой, которой я так старательно её связывала. Они выглядели так, будто их перекусили. Или разорвали голыми руками. Что, собственно, и произошло.

Она просто взяла и порвала верёвку. Просто взяла — и порвала. Как бумажку. Как серпантин на празднике. Я потратила на эти узлы минут десять, я затягивала их с усердием, достойным лучшего применения, — а она взяла и порвала их, как будто это было не бельевая верёвка, а гнилая нитка.

У меня нет слов. Вообще. Ни о ситуации, ни о ненормальной силе чистокровных. Это неправильно.

Так не должно быть. Как можно быть такой сильной? У неё что, мышцы из стали? Или это какая-то особая тигриная магия? И почему я, грязнокровка, должна страдать от того, что кто-то родился с такими усилениями?!

— Ты закончила мысленно возмущаться? — холодно просила Катя.

— Почти, — честно ответила я и села, потирая щёку. — Дай ещё пару секунд.

Катя не дала. Она продолжает стоять надо мной, и её взгляд не предвещает ничего хорошего.

Хорошо, что состояние берсерка, видимо, ограничено временем. Иначе бы она проснулась и, ну, не знаю, порвала бы этот дом голыми руками на кусочки. Вместе со мной. И с хозяевами. И с их канарейкой, если она у них есть.

Я ещё разок покосилась на обрывки верёвок и снова перевела взгляд на Катю. Она выглядела недовольной. Очень недовольной.

Её уши стоят торчком, хвост нервно подрагивает, а руки в бока. Она прямо всем своим видом излучает недовольство.

М-м-м, из-за чего это она? Надеюсь, она забыла каждое слово, которым я её назвала. Про кабаниху. Про кобылу. Про мамонта. Про то, что Макс бросил её, потому что боялся быть раздавленным в первую брачную ночь. Пожалуйста, пусть она это забудет. Пожалуйста.

— Ты, — произнесла Катя, и в этом слове было столько льда, что им можно было заморозить озеро, — расскажешь мне, что это было. Сейчас. И без шуток.

— Что именно?

— Ты знаешь.

— Я много чего знаю. Уточни.

Катя присела на корточки, так что её лицо оказалось на одном уровне с моим, и посмотрела мне прямо в глаза. Её зрачки больше не были расширены — берсерк прошёл, и теперь на меня смотрела прежняя Катя: умная, расчётливая, и очень, очень злая.

— Я вдруг почувствовала ярость, — произнесла она раздельно. — Не свою. Чужую. Как будто я ненавижу всё на свете, и я перестала себя контролировать. Я видела всё, что делала, но не могла остановиться. Я чуть не убила тебя. Я подожгла ресторан. Я атаковала охрану. И вот я просыпаюсь на каком-то чердаке, связанная, а рядом спишь ты.

Она подалась вперёд, и её голос стал тише:

— Что ты со мной сделала?

Я захлопала ресницами, изображая святую невинность.

— Понятия не имею, о чём ты. Я просто шла мимо, увидела тебя в этом состоянии и решила помочь. Ты была сама не своя. Наверное, переутомилась. Бывает. Стресс, учёба, сессия на носу…

— Мила.

— Может, тебе чаю? С мятой? Мне помогает.

— Мила.

— Или поспать? Сон — лучшее лекарство. Я вот поспала, и мне уже лучше. Ну, кроме щеки. Ты сильная, кстати. Очень сильная. Я заметила. Ты верёвки порвала. Это впечатляет. Ты вообще в курсе, что у тебя мышцы как у…

Катя схватила меня за воротник и приподняла над полом. Одной рукой. Без видимых усилий.

Ладно. План «притвориться дурочкой» провалился.

— Если ты сейчас же не расскажешь, что это было, — произнесла Катя, и её пальцы сжались сильнее, — я тебя порву.

Я сглотнула.

Не буду уточнять, что именно она у меня порвёт.

— Ладно, — выдохнула я. — Это была запретная магия.

Катя замерла. Её пальцы на моём воротнике дрогнули.

— Что?

— Запретная магия, — повторила я. — Боевые протоколы. Ну, или как это называется. Я коснулась твоего узла и активировала его. Это превращает зверочеловека в… ну, в то, чем ты была. В берсерка.

Катя медленно опустила меня на пол. Её лицо было бледным.

— Ты… — начала она и запнулась. — Ты активировала во мне запретную магию? Ты знаешь, что за это бывает? Ты знаешь, что если бы кто-то узнал…

— Никто не узнает, — перебила я. — Кроме нас двоих. И тех, кто был в ресторане. Но они видели просто нападавшую. Они не знают, что это я.

— Это не имеет значения! — Катя вскинула руки и принялась расхаживать по чердаку. — Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?! Запретная магия потому и запретна, что она убивает! Ты могла убить меня! Ты могла разрушить мою психику! Ты могла…

— Но не убила же, — заметила я. — И психику не разрушила. Ты в порядке. Ну, почти. Царапина на скуле.

Катя резко развернулась ко мне.

— Это не оправдание! Если ты ещё раз…

— А что ты делала с монтировкой перед статуей?

Катя замерла. Рот, открытый для очередной нотации, так и остался открытым. Потом закрылся. Её лицо, только что пылавшее праведным гневом, вдруг стало непроницаемым. Она нахмурилась и резко разжала пальцы, которыми всё ещё держала меня за воротник. Я рухнула на пол и больно ударилась копчиком о доски.

Ай! Ну можно же было аккуратнее! Я вообще-то ребёнок!

— Катя? — позвала я, потирая ушибленное место.

Она не ответила. Стоит, отвернувшись к стене, и её плечи мелко дрожат. Знакомая дрожь, кстати. Так же дрожала Леона перед тем, как швырнуть в Казика стулом. Так же дрожала Юлия перед тем, как пообещать «познакомить поближе со снарядом от миномёта» Киру и Лию.

Она сдерживается. Из последних сил. Если я сейчас скажу что-то не то — она взорвётся.

Я поднялась на ноги и огляделась. Через дыру в крыше, которую я проломила при падении, видно часть фасада «Золотой розы». Пожар ещё не потушили, и отблески пламени плясали на мокрой черепице.

И тут до меня дошло.

Статуя. Та самая, которую Катя пыталась обрушить. Она стояла на балконе второго яруса — прямо над ВИП-комнатой. И была расположена так, что если бы она рухнула вниз, то пробила бы ограждение и полетела ровно в барную стойку на первом этаже. В ту самую, где стоял Макс.

Барная стойка в «Золотой розе» одна. Я заметила это ещё когда мы вошли — она длинная, мраморная, и за ней толпились все, кто не сидел за столиками. И статуя над ней — Катя знала, куда бить. Знала заранее.

ВИП-комната была как под статуей, в нескольких метрах. Если вдруг кого-то прикончат статуей, то всем будет плевать на какого-то там «Макса». Все моментально решат, что это было покушение на того Архимага, кем бы он ни был.

Катя это сделала. Она в накидке, с монтировкой, пробралась на балкон, миновала охрану — или отвлекла их, или просто проскользнула незаметно, и методично долбила основание.

Но и это ещё не всё. Она знала, что Макс будет именно там. Не за столиком, не в ложе, не в зале — а у барной стойки. Откуда? Она следила за ним?

— Ты всё спланировала, — произнесла я вслух. — Заранее. Ты знала, где он будет стоять. Знала, где статуя. Знала, как обойти охрану.

Катя не ответила.

— Ты следила за ним? Или просто знаешь его настолько хорошо, что могла предсказать, куда он пойдёт?

— И то, и другое, — глухо ответила она, не оборачиваясь.

— И ты…

— ЗАТКНИСЬ!

Она резко развернулась, и я увидела её лицо — искажённое, мокрое от слёз, с горящими глазами. Она больше не сдерживалась.

— Да! Да, я всё спланировала! Да, я знала, где он будет! Да, я хотела его убить! И что?! Что ты мне скажешь?! Что это неправильно?! Что убивать — плохо?! Что нужно дать ему шанс исправиться?! — Она скривилась, как от боли, и выплюнула: — Этот мудак! Этот грёбаный лицемер! Он притворяется, что изменился, а сам — всё тот же!

Она замолчала, тяжело дыша. Её пальцы сжались в кулаки. А потом вдруг усмехнулась — горько, криво, — и посмотрела на меня.

— А ты хочешь отомстить насильнику, Мила?

Я моргнула.

— Э-э-э… убить?

— Ну да. Не в угол же поставить, как это сделала бабушка.

Она серьёзно. Она абсолютно серьёзно. Стоит передо мной, на чердаке, в порванной накидке, и предлагает мне убить моего жениха. Как будто это что-то обыденное. «Хочешь чаю? Хочешь убить Макса?»

— Катя, — осторожно начала я, — может, ты сначала объяснишь? Я понимаю, что он мудак, но ты пытаешься убить его. Почему? Что он такого сделал, что ты готова рисковать всем?

— Я же рассказывала, — она нахмурилась. — Про свадьбу. Про серьги. Про то, как он меня опозорил перед всей семьёй.

— Этого недостаточно, — тихо сказала я. — То, что ты описывала раньше, — это ужасно, да. Но это же вроде бы было давно, нет? Зачем так долго тянуть?

Катя долго смотрела на меня. Потом отвела взгляд и тихо, почти шёпотом, заговорила.

— Был случай. Месяца три назад, перед самыми каникулами. Макс поспорил с какими-то друзьями, на спор он споил одну девушку. Она была чистокровной, из хорошей семьи. Дочь магната. Он её споил, а когда она отрубилась — раздел догола. И украшения снял, и одежду. Сказал потом, что это «на карманные расходы, а то дед опять зажал стипендию».

Я слушала, чувствуя, как внутри разливается холод.

— А саму девушку, — продолжала Катя, — он оставил в подворотне. Без сознания. Её нашли какие-то отморозки и отдали в бордель. Понимаешь? В бордель. Она провела там неделю, пока отец не нашёл её. Он поднял все связи, всех, кого мог, — и нашёл. И отморозков этих нашли, и вычислили, кто её туда привёл.

— Макс? — тихо спросила я.

— Макс, — подтвердила Катя. — Его не убили только потому, что бабушка откупилась. Он её просто раздел и бросил. А всё остальное сделали другие. Формально — он не насиловал. Но по сути…

Она замолчала.

— Это была последняя капля, — произнесла она наконец. — Бабушка узнала. И объявила, что Макс лишён наследства. Что наследство получит более достойная. Лика.

Я замерла.

Лишён наследства. Он лишён наследства. Всё это время — он никто. У него нет ни гроша за душой, кроме того, что даёт дед на карманные расходы. Он — пустышка. Нищий. И при этом ведёт себя так, будто весь мир у него в кармане.

Я выругалась. Мысленно. Таким матом, которому позавидовал бы любой шахтёр после шестнадцатичасовой смены, если сказать, что сегодня он не наработал на два парвуса.

Этот мудак — никто. Он — никто! А ведёт себя так, будто ему все должны! «Я Максимилиан Домбровский, внук директора, я могу сделать так, чтобы тебя не приняли».

МОГ! В прошедшем времени! Теперь он никто, и все его угрозы — пустой звук!

А я-то боялась! Боялась, что он использует связи, чтобы закрыть мне дорогу в Академию! А у него нет связей! У него нет ничего!

— Погоди, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но ведь Лика — слепая. Она из побочной ветви. Как она может быть наследницей? Это вообще законно?

Катя махнула рукой.

— Это семейные дела. Там сложная система. Бабушка всё устроила. Потом расскажу.

— Ладно, — кивнула я. — А что Макс?

— А что Макс? — Катя горько усмехнулась. — Макс изменился. Как по волшебству. Внезапно воспылал любовью к сёстрам. Стал заботливым. Приносит Лике шоколад. Говорит комплименты. Хвост свой дурацкий распускает — мол, «я теперь хороший, я исправился, дайте мне второй шанс». И знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Лика и Лера считают, что ему можно дать второй шанс. — Она выплюнула эти слова, как яд. — Грёбаные лицемерки! Так и скажите, что вы просто хотите потрахаться с ним, и срать вам на достоинство и на себя самих!

Она почти кричала. Её голос срывался, а в глазах снова блестели слёзы.

— А ты? — тихо спросила я.

— Что — я?

— Ты тоже хочешь дать ему второй шанс?

Катя резко выдохнула.

— Второй шанс нужно заслужить, — отрезала она. — Или хотя бы попытаться. Хотя бы сделать вид, что стараешься! Но он не старается! Он просто надел маску и думает, что этого достаточно! Ты же видела его, Мила, скажи!

— Ну…

— Что «ну»?! — Она шагнула ко мне. — Он просто взял ребёнка и начал насиловать! Одиннадцатилетнюю девочку! Свою невесту! И после этого он приходит к Лике с яблоками и делает вид, что он — хороший брат! Этот грёбаный лицемер просто хочет вернуть свои деньги! А эти две грёбаные лицемерки просто хотят в долю к нему! Убью…

Она замолчала и фыркнула.

Потом выдохнула. Успокоилась.

— Хватит срывать мои планы, — произнесла она уже спокойнее.

— М? — я насторожилась. — Так это не первый раз…

— Каждый раз, когда я что-то делаю, ты вмешиваешься и всё портишь. Та же люстра. Ты вытолкнула этого мудака из-под неё.

Я открыла рот.

— И ЛЮСТРА ТЫ?! Меня чуть не раздавило!

— И ладно бы. — Катя пожала плечами с таким видом, будто речь шла о незначительной мелочи. — Моя совесть чиста. Будем честными: ты, грязнокровка, — никто. Тебя тут держат только как питомца для этого отморозка. Погибнешь — ни бабушка, ни Макс, ни лицемерки грустить не будут.

Я замерла. Слова ударили, как пощёчина. Хуже, чем пощёчина — как удар под дых.

Никто. Питомец. Она правда так думает? Нет. Она злится. Она просто злится и говорит то, что, как ей кажется, должно меня задеть. Но…

— Лика… — начала я.

— Лика не будет по тебе горевать, — перебила Катя. — Думай что хочешь, но она не такая, как ты думаешь. Она не твой друг. Она просто…

Она замолчала и отвернулась.

— Она просто использует тебя, — закончила она тише. — Как и все. Как Макс. Как бабушка. Ты для них — инструмент. Способ исправить Макса. Или развлечение. Или и то, и другое.

Но Лика… Она обещала меня защитить. Она держала меня за руку. Она попросила мяукнуть — для неё. Это не может быть ложью. Или может?

Я тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли.

— Знаешь, — медленно произнесла я, глядя на Катю, — у меня тут сложилось одно небольшое подозрение. Мне кажется, что ты считаешь, будто абсолютно все вокруг тебя хотят кого-нибудь убить.

Катя хмыкнула. Не весело — скорее, горько.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Зверочеловек зверочеловеку — волк.

Я приподняла бровку.

— В каком смысле? Ты имеешь в виду Яна? Потому что Яна вообще-то я знаю, и он…

— Не в смысле «волкоподобный», — перебила Катя. — В смысле — каждый сам за себя. Каждый в этом доме хочет урвать себе кусок побольше. И никто не остановится, пока не получит своё.

Вот только вот я не умственно отсталая и помню, как четыре тигрицы сидели в зале, пили чай и кидались тортом в лисичку. Как Катя зализывала рану на пальце Марго. Как Лера читала лекцию о пользе шоколада, а Лика проводила мне экскурсию по дому. И как все они вместе смотрели на меня, когда я играла с носком, — с ужасом, со смехом, но вместе.

— Как-то не очень похоже, — заметила я. — Вы вчетвером друг друга защищаете. Марго проткнула Макса рапирой, когда он на меня напал. Лера привезла Лике линзы. Ты…

— Это всё фасад, — отрезала Катя. — Видимость. Ты не знаешь, что происходит за закрытыми дверями.

— Ну так расскажи.

Катя замолчала. Потом села на какой-то старый ящик и обхватила колени руками. В этот момент она выглядела не как мстительница с монтировкой, а как уставшая девушка, которая слишком долго держала всё в себе.

— Лика, — произнесла она наконец, — расчётливая стерва и сука, готовая на всё ради денег.

Я поперхнулась воздухом.

Лика?! Наша Лика?! Которая ходит с повязкой на глазах, потому что не сняла линзы вовремя — из-за меня? Которая попросила мяукнуть — для неё лично, потому что она не видела, а хотела услышать? Которая стоит у плиты и печёт пироги, и разве что не мурлычет, когда я рядом?

— Ты серьёзно? — выдавила я.

— Абсолютно, — кивнула Катя. — Она бросила учёбу и подлизалась к деду с бабушкой. Ты думаешь, почему она работает в оранжерее? Потому что дед любит свои травы. Она ухаживает за его растениями, а он души в неё не чает. Идеальная наследница. Скромная, трудолюбивая, молчаливая. Никто не знает, что у неё на уме.

— И что же у неё на уме по-твоему? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— То же, что и у всех. Власть. Деньги. Она хочет получить наследство — и она его получила. Бабушка уже всё подписала. Теперь Лика — главная наследница, а Макс — никто. И знаешь, что самое забавное?

Я покачала головой.

— Лера, — продолжала Катя, — строит из себя умную. Метит на кресло директора. Думает, что если она будет самой прилежной студенткой, самой начитанной, самой компетентной — дед передаст Академию ей. Но и тут Лика её обыграла. Директор отдаёт предпочтение девушке, которая работает в оранжерее, а не той, которая пишет курсовые на сто страниц.

Она замолчала, глядя в одну точку.

— Эти две стервы ненавидят друг друга, — тихо сказала она. — По-настоящему. И скорее зарежут, чем сговорятся. Это единственная причина, по которой бабушка и дедушка ещё живы. Если бы Лика и Лера объединились — они бы уже давно прибрали к рукам всё поместье. Но они не могут. Потому что каждая хочет быть первой.

Я слушала и пыталась сопоставить это с тем, что видела сама. Лера и Лика в библиотеке — как они вместе катались на лестнице. Или как Лера отвезла Лику в больницу, а потом, чтобы спасти её буквально кулаками защищала Лику. Это что, была ненависть? Это была война за наследство?

Нет. Что-то не сходится. Лика и Лера не могли так играть. Не настолько. Или могли? Я ведь почти ничего про них не знаю. Только то, что они сами мне показывали.

— А Макс? — спросила я. — Зачем он им?

— Как трофей, — ответила Катя. — По условиям завещания, побочная ветвь может вступить в наследство только если не останется наследников первой очереди. Лика, несмотря на всё, считается наследником второй очереди. Макса вообще выписали из завещания. Но если одна из побочных родит ребёнка от Макса — этот ребёнок будет наследником первой очереди. И тогда…

Она не договорила.

— И тогда той, кто родит, достанется всё, — закончила я. — И плевать на то что Лику назначили главной.

— Именно. И он это знает. Поэтому он и не спит ни с кем. Понимаешь? Бабушка написала завещание, по которому, чтобы получить всё, нужно трахаться с Максом. И эти лицемерки, если раньше были готовы убить его, если этот недоношенный подойдёт на расстояние винтовочного выстрела, теперь ведут себя как... Как... Как!..

Я замолчала. В голове крутились мысли, одна отвратительнее другой.

Лера и Лика пытаются соблазнить Макса. Интересно, что в них его привлекает? То, что одна — слепая инвалидка? Или то, что другая — ходячий справочник без капли женственности? Во мне вот его привлекло то, что я — ребёнок. Мда, он тот ещё извращенец.

В любом случае, я себе напридумывала слишком многое, каюсь. Но, разве это всё не оказалось близко к правде?

Главное, что Макс ни с кем не спит. Боится, что как только он выполнит свою функцию — его убьют.

— Подожди, — вдруг спохватилась я. — Но ведь это… ну, брат и сестры. Разве это нормально? Даже для аристократов?

Катя махнула рукой.

— Побочные ветви — это даже не кузены. Тут родства меньше, чем у тебя и этого пианиста, Эмиля. Мы не кровные родственники Максу. Вообще. Никак. Так что юридически — никаких препятствий. Морально — ну, это уже другой вопрос. Но мне кажется, у двух стерв и отморозка нет вообще никаких моральных установок на этот счёт.

Она замолчала и уставилась в стену. Я смотрела на неё и думала о том, что она рассказала. О Лике, которая подлизалась к деду. О Лере, которая метит на место директора. О Максе, который боится, что его убьют. О бабушке, которая всем этим управляет.

Это всё похоже на правду. И одновременно — не похоже. Что-то здесь не так. Или Катя видит только то, что хочет видеть?

— А ты? — тихо спросила я. — Ты сама? Что ты хочешь?

Катя долго молчала. Так долго, что я уже подумала, что она не ответит.

— У меня уже есть наследство, — произнесла она наконец. — От моих родителей. Я не претендую на деньги Домбровских. Мне они не нужны.

— Тогда зачем тебе всё это? Зачем ты пытаешься убить Макса?

— Ради Марго, — тихо сказала она. — Единственное, чего я хочу — это спасти её.

— Спасти? От чего?

— От отца, — Катя подняла на меня глаза, и в них была такая боль, что я на мгновение забыла, как дышать. — Ты видела его. Начальник охраны. Он давит на неё, чтобы она «устроила свою жизнь». То есть — соблазнила Макса, родила наследника и обеспечила семью. Марго этого не хочет. Она вообще не хочет иметь с Максом ничего общего. Но отец… он не слышит «нет». Он слышит только «я подумаю» и «может быть».

— И ты хочешь убить Макса, чтобы спасти Марго от брака с ним?

— Я хочу убить Макса, чтобы спасти Марго от всего этого, — поправила Катя. — Если он умрёт — игра закончится. Наследство останется у Лики. Отец Марго успокоится. Лера перестанет строить планы. Всё станет просто, как и было раньше.

Она замолчала. Я смотрела на неё и думала о том, что это — пожалуй, самая безумная логика, которую я когда-либо слышала. И одновременно — самая понятная.

Она хочет защитить сестру. Любой ценой. Как я хотела защитить Марию и Якуба. Как я убила Викторию, зная, что это приговор. Мы с ней похожи. Слишком похожи.

— А я? — спросила я.

Катя, уже собиравшаяся подняться с ящика, замерла на полпути.

— Что — ты?

— Ну, я же теперь невеста Макса. Забеременею — и тогда наследство моё. Но меня что-то никто не пытался зарезать, даже если они все такие расчётливые, как ты говоришь.

Катя посмотрела на меня. Потом вдруг рассмеялась. Прямо в голос, запрокинув голову, так, что эхо заметалось между стропил.

Она смеялась долго, почти минуту, и я уже начала чувствовать себя неуютно. Этот смех не был злым — он был искренним. Так смеются над шуткой, которую никогда в жизни не слышали и даже не подозревали, что кто-то способен её произнести.

Ну вот. Теперь она смеётся надо мной. Как Марго. Как все. За что? За то, что я спросила очевидное?

— Ты-то? — выдавила Катя, всё ещё всхлипывая от смеха. — А ты кто?

— Ну я…

— Грязнокровка, — перебила она, но тут же мотнула головой. — Нет, не так. Ты не поняла. Ты вообще, я смотрю, многого не понимаешь.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Она говорит это так, будто я упустила что-то настолько очевидное, что даже смешно. Но что? Что я упустила?

— Смотри, — Катя наклонилась ко мне, и её глаза всё ещё блестели от смеха, но голос стал серьёзным. — Вот ты. У тебя треугольные ушки и пушистый хвост. От тебя разит феромоном, как от склянки с одеколоном. В конце концов, твоя сестра, Лия — она даже не притворяется, что она не лиса. Ты — лиса, Мила. Это понятно с первого же взгляда.

Я уставилась на неё.

— Но…

— Почему мы притворяемся? — перебила Катя. — Потому что дедушка сказал, что ты тигрица. С первого взгляда на тебя ясно, что ты не тигрица, а лиса. Но перечить дедушке нельзя. Понимаешь? Нельзя. Если глава рода Домбровских, директор Академии Магии, заявляет, что ты — тигрица, значит, все Домбровские будут делать вид, что ты тигрица. Если он скажет, что ты — быкоподобная, все будут притворяться, что ты ростом с два метра. Ясно?

Я молчала. В голове медленно, как пазл, складывалась картинка. Все эти дни. Все эти разговоры. Макс, который назвал меня «тигрицей». Бабушка, которая ни разу не усомнилась. Тигрицы, которые смотрели на меня с первого дня — и молчали.

Они не просто молчали. Они подыгрывали. Потому что дедушка сказал. А дедушке не перечат.

Но почему? Зачем ему это? Зачем директору Академии притворяться, что грязнокровка — чистокровная?

— А теперь главное, — продолжала Катя, и её голос стал совсем тихим. — Ты знаешь, что у разных рас никогда не может быть чистокровных детей? Ни-ко-гда. Ребёнок лисицы и тигра всегда будет грязнокровным. Всегда. Это биология. Это магия. Это закон природы, который не обойти никакими заклинаниями.

Но я кошка... Я не лиса...

Хотя, да. Глупо конечно. Кошка — это всё равно не тигрица.

Она замолчала, глядя на меня. А я сижу и чувствую, как внутри что-то рушится. Что-то, что я даже не осознавала, что построила. Какая-то глупая, идиотская надежда на то, что меня приняли. Что я стала частью семьи. Что все эти зверолюди — Лика, Марго, Лера, даже бабушка — видели во мне не просто грязнокровку, а кого-то стоящего.

Они не видели. Они просто играли. Они все играли. А я… я верила.

— Смотри, — Катя наклонилась ко мне и принялась загибать пальцы, — Макс тебя насилует. Ты забеременела. Вы поженились, все живы, все счастливы. А потом рождается ребёнок, и выясняется, что он тоже грязнокровный. Вот неприятность.

— И тогда…

— И тогда завещание аннулировано. Хотя нет, не так. Завещание в принципе не будет работать, пока ребёнок не родится. А если ребёнок — грязнокровный, то оно не сработает никогда. Дом так и будет стоять ничейный.

То есть… они даже не воспринимают меня как угрозу. Вообще. Я для них — ноль. Пустое место. Биологический брак, не способный произвести приемлемый результат. Как будто я — не зверочеловек, а какая-то… бесплодная почва. Или бракованный инкубатор.

— То есть, — медленно произнесла я, — Лика и Лера меня даже не воспринимают как конкурентку?

— Именно, — кивнула Катя. — Единственное, чего ты можешь получить от Максимилиана — это моральную травму на всю жизнь.

— Тц.

И больше ничего. Даже положения в семье. Даже уважения. Как будто я — бесплатное приложение к его играм.

— Хотя нет, это не единственное, — вдруг добавила Катя. — Тебе только одиннадцать. Ну, для Макса это в целом не проблема, но вот для тебя… Родишь — у тебя будут проблемы со здоровьем. Вот!

Она произнесла это с таким наигранно-бодрым тоном, что я чуть не запустила в неё какой-нибудь коробкой с чердака. Но вместо этого я глубоко вздохнула и задала вопрос, который вертелся в голове с самого начала этого разговора:

— Так а зачем я тогда нужна вообще?

— В смысле?

— Ну, это же не я сюда сама пришла, а меня буквально силой женят на нём. Бабушка объявила о помолвке. Директор в курсе. Все вокруг знают, что я лиса, и что мой ребёнок будет грязнокровным. Так зачем? Зачем им этот брак?

Катя задумалась. Её лицо стало серьёзным, и я видела, как она прокручивает в голове варианты. Потом она расслабилась и ухмыльнулась.

— Без понятия, — сказала она. — Откуда мне знать, что там на уме у стариков?

Врёт. Она что-то знает. Или догадывается. Но не хочет говорить. Почему?

Катя встала, отряхнула платье от пыли и потянулась, хрустнув суставами.

— Ладно, короче, засиделись мы тут, — произнесла она уже совсем другим тоном, более будничным. — Пошли домой. Кабаре после того, что случилось, наверное, закрыли уже.

Я поднялась следом, разминая затёкшие ноги. Платье безнадёжно испорчено, а подол превратился в какую-то пыльную тряпку. Кира меня убьёт. Сначала за ковёр, потом за стол, теперь за платье. У неё скоро наберётся коллекция моих преступлений против порядка.

Катя уже направилась к дыре в крыше, через которую мы сюда провалились, но на полпути обернулась.

— И это… — она замялась, подбирая слова. — Подумай над моим предложением.

— Над каким?

— Насчёт мести. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Тебе полезно будет.

И, не дожидаясь ответа, полезла на крышу.