Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Бубенчик звякнул.

Если честно, то позориться как-то... Как-то... Короче да, я жесть как не хочу позориться.

Вдох. Выдох.

Но без этого никак не обойтись.

Вдох...

Честно? У меня в голове проносятся воспоминания о том, как зверолюдей унижали.

В шахте дети были чем-то вроде скота. Потом... Потом та же самая Искорка к примеру.

Выдох...

Неужели я сделаю что-то вроде этого добровольно?

Ну...

Ладно-ладно, каюсь. Я просто жесть как хочу это сделать.

Но мне стыдно уже от самой одной идеи, если это кто-то увидит.

Хааа... Почему если? Я же это буду демонстрировать на публике.

Короче, «Ойк~» перед толпой знати покажется мне самой мелочью по сравнению с тем, ЧТО я придумала.

Проблема только одна.

Мне не просто стыдно это делать. Мне СТЫДНО об это даже думать.

Бубенчик на шее звякнул ещё разок, напоминая, что с недавних пор я вообще-то скот.

...Ладно. Нужно собраться с мыслями.

Я сделаю это. Обязательно.

Только... Не сразу.

Да. Вот так.

Нужно собраться с мыслями.

Может, начать с чего-то, что не настолько унизительно? Вдруг их проймёт...

Хммм... Да, пожалуй.

Они хотели идеального послушания — они его получат. В таком объёме, что их самих затошнит.

Я встала со скамейки. Бубенчик звякнул.

Поправила галстук, одёрнула юбку и направилась к дому. Спина прямая, лицо спокойное. Никакой злости. Никакого сарказма.

Помни Мила: главное не заржать, главное не заржать...

Начинаем. Первый акт.

В гостиной тепло, не то что на улице. Кира сидит в кресле и перебирает какие-то бумаги — кажется, счета за ресторан. Лия свернулась калачиком на диване и расчёсывает свой же хвост. Юлия стоит у окна с чашкой чая и смотрит на сад, очевидно, проверяет, не начала ли я делать что-либо без предварительного спроса.

Когда я вошла, бубенчик звякнул, и все трое обернулись.

— Мамочка, — произнесла я, останавливаясь посреди комнаты, — можно мне войти?

Юлия моргнула. Видимо, не ожидала такого ровного тона — спокойного, без намёка на сопротивление.

По правде говоря, я и сама не ожидала, что выйдет так натурально. По всем планам, я уже должна была свернуться пополам и ржать над собственной идеей.

— Конечно, маленькая кошечка~. Ты же знаешь, что можно~.

— Спасибо, мамочка. — Я сделала шаг вперёд. Бубенчик звякнул. Я остановилась. — Мамочка, можно мне сделать ещё один шаг?

— …Что?~

— Вы сказали — спрашивать разрешения на всё. Я хочу сделать шаг. Можно?

Юлия прищурилась. Я видела, как в её глазах промелькнула настороженность. Она почуяла подвох, но, кажется, ещё не успела понять, в чём он заключается.

— Можно~, — произнесла она медленно.

— Спасибо, мамочка.

Я сделала шаг. Бубенчик звякнул. Я остановилась.

— Мамочка, можно мне сделать ещё один шаг?

— Маленькая кошечка~… — начала Юлия, но я перебила её тем же ровным, почти механическим голосом:

— Простите, мамочка. Я перебила вас. Можно мне извиниться?

Кира отложила бумаги. Лия перестала расчёсывать хвост. Обе уставились на меня с одинаковым выражением — смесью недоумения и растущего подозрения.

— Мила? — позвала Кира.

— Да, старшая сестричка? Можно мне ответить тебе?

— …Да?

— Спасибо, старшая сестричка. Я просто хотела сказать, что я тебя внимательно слушаю. Можно мне теперь спросить разрешения на шаг у мамочки?

Кира открыла рот. Закрыла. Перевела взгляд на Юлию. Юлия смотрела на меня, и её уши чуть подрагивали — верный признак того, что она пытается просчитать мою игру.

— Можно~, — сказала она наконец. — Сделай шаг~.

— Спасибо, мамочка.

Шаг. Дзынь.

— Мамочка, можно мне сделать ещё один шаг? Я почти дошла до дивана. Мне нужно ещё три шага. Или, может быть, четыре. Если я буду идти широкими шагами — три, если мелкими — четыре. Какими шагами мне идти, мамочка?

— …Любыми~.

— Спасибо, мамочка. Тогда я пойду средними.

Я сделала три шага — ровно, размеренно, с одинаковыми интервалами, — и села на диван рядом с Лией. Бубенчик звякнул трижды. Лия смотрит на меня во все глаза. Её хвост замер на полувзмахе.

— Лия, старшая сестричка, — я повернулась к ней с той же кукольной улыбкой, — можно мне сесть на диван? Я уже села, но я забыла спросить заранее. Это нарушение. Ты можешь меня наказать.

— Я… — Лия захлопала ресницами. — Нет, я… всё в порядке. Сиди.

— Спасибо, старшая сестричка. Ты очень добрая. Можно мне поправить юбку? Она немного задралась.

— Поправляй.

— Спасибо. — Я поправила юбку. Бубенчик звякнул. — Мамочка, можно мне задать вопрос Кире?

Юлия, которая всё ещё стояла у окна, медленно поставила чашку на подоконник. Её лицо было непроницаемым, но я увидела, как напряглись её плечи.

Она поняла, в чём смысл, не так ли?

— Задавай~.

— Спасибо, мамочка. Кира, старшая сестричка, можно мне спросить тебя о счетах за ресторан?

Кира, которая уже снова взялась за бумаги, замерла.

— Спрашивай.

— Спасибо. Я хотела спросить: правильно ли я понимаю, что расходы на скатерти превысили запланированный бюджет на четыре процента? Или мне нельзя задавать такие вопросы, потому что я младшая?

Повисла пауза. Кира посмотрела на меня — и в её взгляде промелькнуло что-то, очень похожее на панику. Она не знала, как реагировать. С одной стороны — я спрашивала разрешения. С другой — я спрашивала о том, о чём младшая спрашивать не должна. Но правила этого не запрещали. Правила вообще ничего не запрещали, кроме самостоятельных действий.

— Ты… — начала Кира и запнулась.

— Если мне нельзя, я пойму, — добавила я всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом. — Мамочка, можно мне понять?

Юлия прикрыла глаза и, кажется, досчитала про себя до пяти.

Ха, это её бесит. Вот оно! Ради этого не жалко даже унижаться! Теперь я знаю, как выбесить саму Юлию!

— Можно~.

...Или, судя по её тону, не стоит.

— Спасибо, мамочка. Я поняла. — Я сложила руки на коленях и уставилась прямо перед собой. — Мамочка, можно мне сидеть и смотреть в стену?

— Можно~.

— Спасибо, мамочка. А можно мне моргнуть?

— …Что?~

— Моргнуть, мамочка. Глаза сохнут. Но вы не давали мне разрешения моргать, и я терпела. Теперь я спрашиваю. Можно мне моргнуть?

Лия тихо хихикнула, но тут же осеклась под взглядом Юлии.

— Можно~, — произнесла она, и в её голосе впервые за всё утро не было игривости. — Моргай~.

— Спасибо, мамочка. — Я моргнула. — А теперь вторым глазом? Отдельно?

— …Можно~.

— Спасибо, мамочка. — Я моргнула вторым глазом. — Мамочка, можно мне теперь моргать двумя глазами одновременно? Это будет эффективнее.

— Можно~, — процедила Юлия.

— Спасибо, мамочка. Вы очень заботливая.

Я моргнула двумя глазами. Потом ещё раз. Потом повернулась к Кире.

— Кира, старшая сестричка, можно мне почесать нос? Он чешется. Я не чесала его с тех пор, как мы сели завтракать. Если я буду чесать его сейчас, это не нарушит правил?

Кира молчала. Её пальцы, сжимавшие бумаги, побелели.

— Если нельзя, я потерплю, — добавила я. — Я могу терпеть очень долго. Мамочка, можно мне терпеть?

— …Можно~.

— Спасибо, мамочка. Я терплю. — Я сложила руки на коленях и замерла. Бубенчик звякнул, когда я вздохнула. — Мамочка, можно мне сделать вдох? А выдох? А паузу между ними?

Юлия открыла рот. Закрыла. Потом резко развернулась и вышла из комнаты. Её шаги простучали по коридору и стихли где-то в глубине дома.

В гостиной повисла тишина. Лия смотрит на меня огромными глазами.

Внутри как-то странно. Стыд и злость смешались в какой-то гремучий коктейль, и я не могу разобрать, чего во мне больше: желания провалиться сквозь землю или извращённого, почти болезненного удовольствия от происходящего.

Я унижаюсь. Да. Но вместе со мной унижаются и они. Я тащу их за собой в этот абсурд — и они не могут отвернуться, потому что сами создали его.

Гостиная опустела. Юлия ушла. Кира молчала, сжимая бумаги. Лия сидит на диване, поджав ноги, и смотрит на меня с нечитаемым выражением, она яано не может решить, восхищаться ей или пугаться.

А я сижу с прямой спиной, сложив руки на коленях, и улыбаюсь своей кукольной улыбкой, пытаясь скрыть румянец на щеках.

Прошла минута. Другая. Третья. Юлия не вернулась.

Хм. Бесконечные вопросы их не сломали. Разозлили — да. Но не сломали. Юлия просто вышла, чтобы не взорваться, и сейчас, наверное, пьёт чай на кухне и придумывает, как бы ужесточить наказание.

Если я продолжу в том же духе, к вечеру у меня будет не ошейник, а намордник, а меня саму накажут плёткой и посадят на поводок.

Значит, тактику надо менять. Не просто бесить — пугать. Не просто раздражать — вызывать желание прекратить это любым способом.

Они хотели котёнка? Они получат котёнка. Настоящего. Такого, что им самим станет страшно.

Я глубоко вздохнула и сползла с дивана на пол. Чёртов бубенчик звякнул.

— Мила? — Кира приподняла бровь.

— Мамочка, — произнесла я, глядя в пустой дверной проём, — можно мне посидеть на полу? Котята любят сидеть на полу. Я же теперь самая младшая кошечка.

Юлия не ответила — её нет в комнате. Но я и не ждала ответа. Я уже сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на Киру снизу вверх.

— Ты... — начала Кира и запнулась.

— Кира, старшая сестричка, можно мне поесть из миски на полу? Без рук. Котята же едят без рук.

— У нас нет миски, — отрезала Кира.

— Можно мне тогда представить, что есть? Я буду воображать миску. И еду. И лизать пол. Можно?

Кира замерла. Её пальцы, сжимавшие бумаги, побелели. Она смотрит на меня так, как смотрят на зверочеловека, который только что на твоих глазах начал раздеваться посреди улицы — с ужасом пополам с непониманием, шутка это или сумасшествие.

— Нельзя, — произнесла она наконец.

— Спасибо, старшая сестричка. Я не буду лизать пол. — Я помолчала. — А можно мне погрызть ковёр? Он такой пушистый, прямо как мой хвост.

Лия, которая до этого момента сидела тихо, вдруг оживилась.

— Мой хвост пушистее! — заявила она и спрыгнула с дивана. — Хочешь погрызть мой хвост? Он вкусный! Я пробовала!

— Лия, — процедила Кира, — сядь.

— Но она же хочет грызть! Я тоже хочу грызть! Давай грызть вместе!

— ЛИЯ.

Лия замерла на полпути ко мне, бросила взгляд на Киру и, видимо, решила, что старшая сестра сегодня не в настроении для игр.

Она обиженно надулась и вернулась на диван, но её хвост продолжал нервно метаться из стороны в сторону.

А я осталась на полу. Сижу, выпрямив спину, и смотрю на них.

Бубенчик звякнул, когда я наклонила голову набок — точно как кошка, которая увидела что-то интересное.

Они всё ещё думают, что это игра. Что я притворяюсь. Что я сейчас встану, отряхнусь и скажу: «Ладно, хватит».

Нет. Игра только начинается.

Я опустилась на четвереньки.

Бубенчик звякнул, и этот звук резанул по нервам — не снаружи, а изнутри.

Я стою на четырёх конечностях посреди гостиной, на холодном полу. Ммои ладони сразу замёрзли, а колени упёрлись в жёсткий ворс ковра, и всё это было так унизительно, что на мгновение мне показалось — я не могу.

Я не выдержу. Я прямо сейчас провалюсь сквозь землю, исчезну, растворюсь в половицах, лишь бы не видеть их лиц.

Вместо этого я сделала шаг вперёд — на четырёх лапах, выгнув спину. Потом ещё один. И ещё.

Бубенчик звенит при каждом движении, и каждый этот звон отдаётся в висках: позор, позор, позор.

Но я иду.

Господи, как же это мерзко. Я убивала зверолюдей и сожгла форт. В конце концов, у меня же есть чувство собственного достоинства... Было раньше.

А теперь я ползаю на четвереньках с бубенчиком на шее. Если Мария сейчас видит меня — она либо рыдает от смеха, либо просто рыдает. Я бы на её месте не знала, что выбрать.

— Мила, — Кира встала с кресла. В её голосе больше нет ни тепла, ни сдерживаемого раздражения. Только тревога. — Встань.

— Я не могу, старшая сестричка. Котята ходят на четырёх лапах. Я же теперь самая младшая кошечка. Можно мне пройти до окна?

— Нельзя.

— Спасибо. Я останусь здесь.

Я села посреди комнаты и обвила хвостом свои ноги — точь-в-точь как это сделала бы настоящая кошка, когда устраивалась на коврике у камина. Потом подняла руку и принялась вылизывать тыльную сторону ладони.

Медленно. Тщательно. Как будто это было самым важным делом в мире.

Я лижу свою руку. Сижу на полу и лижу свою руку, как животное.

Мои сёстры смотрят на меня, и я чувствую их взгляды кожей, и каждая секунда этого растянутого, бесконечного позора впечатывается в память, как клеймо.

Я не могу на них смотреть. Я щас расплачусь, серьёзно. Мне стыдно.

Нельзя смотреть. Нельзя ломаться. Надо лизать руку. Просто лизать руку и думать о том, что когда-нибудь это кончится.

...Возможно.

В гостиную вошла Юлия. Она замерла на пороге с чашкой чая в руке и уставилась на меня. Её уши дрогнули. Чашка накренилась.

— Маленькая кошечка~, — произнесла она тоном, как будто только что увидела призрака, — что ты делаешь?~

— Умываюсь, мамочка. Котята всегда умываются после еды. Можно мне умываться?

— Ты... — Юлия сделала шаг вперёд, потом остановилась. — Ты умывалась в ванной. Кира тебя мыла.

— Это было другое. Тогда я была куклой. А теперь я котёнок. Котят не моют в ванной — они вылизываются сами. Но у меня нет шерсти на лице, поэтому я вылизываю руки и тру лицо. Вот так.

Я провела ладонью по щеке — медленно, как кошка, которая трёт мордочку после умывания. Бубенчик звякнул.

Юлия поставила чашку на стол. Очень медленно. Очень осторожно. Как будто боялась, что любое резкое движение может спровоцировать что-то непредсказуемое.

— Маленькая кошечка~, — снова начала она, — ты ведь понимаешь, что это... не совсем нормально?~

— А что нормально, мамочка? — я подняла на неё глаза, не переставая умываться. — Нормально — это когда мне надевают ошейник и заставляют спрашивать разрешения на каждый вдох? Или нормально — это когда меня раздевают, как куклу, и кормят с ложечки? Объясните мне, пожалуйста. Я же младшая. Младшие не понимают, что нормально. Им нужно объяснять. Можно мне понять?

Юлия замолчала. Я видела, как на её лице сменяются эмоции — раздражение, растерянность, что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Потом она вдруг нервно рассмеялась — коротким, сухим смешком, в котором не было ни капли веселья.

— Ты... ты очень умная, маленькая кошечка~, — произнесла она. — Слишком умная для своего же блага~.

— Спасибо, мамочка. Можно мне быть умной?

— Можно~.

— Спасибо. Тогда можно мне продолжить умываться?

— …Можно~.

— Спасибо, мамочка. — Я снова принялась вылизывать ладонь. Бубенчик звякал при каждом движении. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Кира, которая всё это время стояла у кресла, вдруг развернулась и вышла из комнаты. Её шаги простучали по коридору и стихли где-то в глубине дома. Лия проводила её взглядом, потом перевела глаза на меня. На её лице застыла тревога, которую она обычно прятала за ангельской улыбкой.

— Мила, — тихо позвала она. — Ты... ты ведь понарошку?

— Нет, старшая сестричка. Я по-настоящему. Котята не умеют понарошку. Можно мне быть по-настоящему?

Лия не ответила. Просто продолжила с тревогой пялиться на девочку, которая стоит в позе на четвереньках и вылизывает ладонь. Отмечу, — грязную (!) ладонь, которая уже успела потрогать пол.

Буду надеяться, Кира вымыла пол достаточно тщательно...

Юлия опустилась в кресло и прижала пальцы к вискам. Она больше не улыбается. Она смотрит на то, как я сижу на четвереньках посреди гостиной и вылизываю ладонь, и в её взгляде читается то самое, чего я и добивалась.

Беспомощность.

Вот так. Ты хотела послушную кошечку? Получай. Но знай: с послушной кошечкой тебе придётся сидеть и смотреть, как она сходит с ума у тебя на глазах. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Потому что правила — твои. И я их не нарушаю.

Я вылизала левую ладонь и принялась за правую. Бубенчик звякнул. Юлия закрыла глаза.

В гостиную заглянула Леона. Она остановилась на пороге, окинула взглядом сцену — я на четвереньках, Юлия с побелевшими пальцами на подлокотниках, Лия с прижатыми ушами — и замерла.

На её лице промелькнуло что-то трудноопределимое. Не ужас. Не насмешка.

Скорее, профессиональная оценка. Так смотрят на неожиданный тактический манёвр противника.

Я подняла голову и посмотрела на неё.

Это конец моей репутации...

— Леона, старшая сестричка, можно мне...

— Нет, — отрезала она, развернулась и вышла. Её шаги простучали по коридору и стихли.

Мда. Даже Леона не хочет в этом участвовать. А ведь она-то понимает. Она сама прошла через унижение — когда её заставили надеть это дурацкое платье горничной. Интересно, что она сейчас чувствует? Отвращение? Или, может быть, уважение?

Я отползла к обеденному столу и села рядом с ним, поджав ноги. Потом подняла руку и внимательно осмотрела свои ногти. Они всё ещё были чуть длиннее обычного — после того дурацкого эксперимента с биотрансмутацией они отросли не совсем нормальными. Прочнее. Острее. Как алмаз.

Я сделала «лапку» и провела своими страшными когтями по ножке стола. Медленно. С нажимом.

Раздался тихий, противный скрежет. На дереве остались пять параллельных борозд — глубоких, ровных, как будто по нему провели стальным гребнем.

Кира, которая только что вернулась в гостиную с какими-то бумагами, замерла на пороге. Её лицо побелело. Она увидела пять царапин, которые я только что оставила, и её пальцы, сжимавшие бумаги, задрожали.

— Это... — начала она и запнулась.

— Когтеточка, — пояснила я, не оборачиваясь. — Котятам нужно точить когти, старшая сестричка. Можно мне точить когти о ножку стола?

— НЕТ! — выкрикнула Кира и тут же прижала ладонь ко рту, как будто испугалась собственного крика.

— Спасибо, старшая сестричка. Я не буду точить когти о ножку стола. — Я убрала руку и повернулась к ней. — А можно мне тогда попросить когтеточку? Настоящую. Как у кошечек. Мамочка, можно мне когтеточку?

Юлия открыла глаза и глубоко, устало выдохнула.

— Нет~, — ответила она. — Никаких когтеточек~.

— Спасибо, мамочка. Тогда я буду точить когти о ковёр.

Я подползла на четвереньках обратно к ковру и провела когтями по ворсу. Ковёр довольно старый, в меру потёртый, но толстым — то что нужно, чтобы мои когти оставляли на нём глубокие борозды, раздирая нитки.

— Можно мне точить когти о ковёр, мамочка?

— …Можно~, — процедила Юлия.

— Спасибо. — Я провела ещё раз. И ещё.

Ковёр под моими пальцами уверенно превращался в лохмотья.

Это уже не игра. Это вандализм. Я уничтожаю вещь, которую Кира выбирала с впечатляющей тщательностью, а теперь я просто рву его, и мне вообще-то стыдно.

Мне так стыдно, что хочется зажмуриться и исчезнуть. Но если я остановлюсь сейчас — они поймут, что это работает. И тогда ошейник останется на мне навсегда.

Кира смотрит на это с выражением величайшего, глубочайшего экзистенциального ужаса.

Она не кричит, не пытается меня остановить.

Просто стоит и смотрит, как я методично уничтожаю ковёр — вещь, которую она сама выбирала на рынке, которую она сама чистила и расстилала, — и на её лице застыло выражение осознания. Медленного, неотвратимого осознания того, что её правила обернулись против неё.

Лия сползла с дивана и подошла ко мне. Опустилась на корточки рядом и заглянула в лицо.

— Мила, — тихо сказала она, — ты ведь играешь? Скажи, что ты играешь.

— Нет, старшая сестричка. Я не играю. Я — котёнок. Можно мне быть котёнком?

Лия долго смотрела на меня. Потом вдруг встала на четвереньки рядом со мной и звонко, на всю гостиную, мяукнула. Громко. Торжествующе. Её хвост взметнулся трубой.

— Я тоже котёнок! — заявила она. — Самый пушистый! Давай мяукать вместе!

— ЛИЯ! — рявкнула Кира.

— Что?! — Лия обернулась и захлопала ресницами. — Мила — котёнок, я — котёнок. Мы обе котята. Мяу!

— Ты лиса!

— Я пушистый котёнок! С хвостом! Как у лисы! Мяу!

Кира застонала и закрыла лицо ладонями. Юлия, сидевшая в кресле, издала короткий, истерический смешок и откинулась на спинку.

Кажется, она уже не понимает, плакать ей или смеяться.

А я стою на четвереньках посреди комнаты, рядом с Лией, которая продолжает мяукать и размахивать хвостом, и чувствую странное, почти незнакомое чувство. Это не стыд — стыд остался где-то позади, в той версии меня, которая ещё верила, что правила можно соблюдать, не теряя себя.

Это что-то другое. Какое-то облегчение. Извращённое, неправильное, но... всё равно облегчение. Потому что я больше не одна в этом абсурде.

Лия, сама того не понимая, встала на мою сторону. И теперь они — Юлия и Кира — оказались в меньшинстве.

Я подползла к Юлии и села у её ног. Подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

— Мамочка, — произнесла я, — можно мне попросить кошачий домик?

— …Что?~

— Кошачий домик. Коробку с одеялом. Котята спят в коробочках. Можно мне спать в коробочке? Вместо кровати?

Юлия смотрела на меня долго. Очень долго. Потом вдруг рассмеялась — на этот раз по-настоящему, без истерики, просто усталым смехом зверочеловека, который признал своё поражение.

— Хорошо~, — сказала она. — Будет тебе коробочка~.

— Спасибо, мамочка. А можно мне молочка в блюдечке?

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить. И едва они прозвучали, меня накрыло новой волной стыда — такой горячей, такой удушающей, что на мгновение я перестала дышать.

Молочка. В блюдечке.

Меня аж передёрнуло внутри.

Я, Милана Гольшанская, прошу молочка в блюдечке, как котёнок. Если бы год назад кто-то сказал мне, что я буду сидеть на полу с ошейником и просить молока, — я бы плюнула ему в лицо.

А теперь я здесь. И это не смешно.

Это так унизительно, что мне хочется забиться в угол и никогда оттуда не вылезать.

Но я не забилась. Я сижу и смотрю на Юлию, и моё лицо осталось спокойным. Только бубенчик звякнул, когда я сглотнула.

— Можно~, — ответила Юлия.

— Спасибо. А можно мне...

— Да~, — перебила Юлия, и в её голосе прозвенела сталь. — На всё можно~. Делай что хочешь~. Только перестань называть Киру «старшей сестричкой». У неё сейчас нервный срыв случится~.

Я покосилась на Киру. Та действительно выглядела так, будто ей срочно требуется медицинская помощь. Она сидит в кресле, выпрямив спину, и смотрит в одну точку на стене. Её пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели. Губы шевелились — кажется, она считала про себя, пытаясь успокоиться.

— Хорошо, мамочка. Я не буду называть Киру старшей сестричкой. Можно мне тогда называть её просто Кирой?

— Можно~.

— Спасибо. Кира, можно мне к тебе обращаться просто по имени?

Кира не ответила. Она продолжала смотреть в стену и считать.

— Кира, — повторила я, — можно мне к тебе обращаться по имени?

— Да, — выдавила она.

— Спасибо. Ты очень добрая.

Я снова повернулась к Юлии.

— Мамочка, можно мне теперь попросить молочка в блюдечке? Настоящего.

— Можно~, — Юлия встала и направилась на кухню. Её спина осталась прямой, но я видела, как подрагивает её хвостик. То ли от смеха, то ли от нервов. Кто их разберёт, этих крольчих.

Лия, всё ещё стоявшая на четвереньках, проползла за мной следом и уселась рядом.

— А мне? — потребовала она. — Я тоже котёнок! Мне тоже молочка!

— Ты лиса, — напомнила я.

— Я пушистый котёнок с лисьим хвостом! Это редкий подвид! Молочка!

Юлия, не оборачиваясь, махнула рукой — мол, «да, и тебе тоже».

Я сижу на полу посреди гостиной, рядом с Лией, которая всё ещё мяукает и размахивает хвостом, и чувствую, как внутри медленно разжимается что-то, что было сжато в тугой комок с того самого момента, как на моей шее застегнулся ошейник.

Они сдались. Не совсем — правила всё ещё действуют, да и проклятый ошейник всё ещё на мне., но они больше не наслаждаются своей властью. Они устали.

Они хотят, чтобы это прекратилось. А значит — я на верном пути.

Юлия вернулась с двумя блюдцами молока. Поставила одно передо мной, второе — перед Лией. Лия немедленно принялась лакать, довольно мурлыкая и разбрызгивая молоко по полу. Я наклонилась к своему блюдцу.

Ну вот. Блюдце на полу. Молоко. Я сейчас наклонюсь и буду лакать его языком, как животное.

Это, наверное, самое унизительное, что я делала в жизни, и я делаю это добровольно. Точнее — не совсем добровольно, но по собственной игре, но какая разница? Стыд — он всё равно настоящий.

Я чувствую, как горят щёки, как дрожат пальцы, как хочется вскочить и убежать, и никогда больше не смотреть им в глаза. Но я не вскочу, потому что если я вскочу — всё это унижение было зря.

Я наклонилась и принялась лакать языком молоко как кошка. Бубенчик звенит, касаясь края блюдца.

Молоко было холодным. Вкусным.

Я лакала его, чувствуя, как стыд пульсирует где-то в горле, но вместе с ним — странное, извращённое чувство.

Я пью молоко из блюдца. Мои сёстры смотрят на меня. Им неловко. Им страшно. Они не знают, что делать. И это — моя победа. Жаль только, что эта победа пирова, и что я больше никогда не смогу смотреть кому-либо в глаза.

Ну и ладно. Не очень-то и хотелось.

Стук в дверь раздался аккурат в тот самый момент, когда я допивала молоко из блюдца. Лия всё ещё сидела рядом на четвереньках и вылизывала своё блюдце с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. Кира, которая к тому моменту уже немного пришла в себя, замерла с тряпкой в руках — она как раз собиралась вытереть пролитое Лией молоко. Юлия стояла у окна и массировала виски.

Мы все замерли. Стук повторился — три удара, чётких, требовательных.

— Я открою, — сказала Юлия и направилась к двери.

— Мамочка, — окликнула я, — можно мне поприветствовать гостей? На четвереньках? Как котёнок?

Юлия замерла на полпути. Её плечи напряглись. Она обернулась и посмотрела на меня оценивающим взглядом — тем самым, которым она смотрела на провинившихся послушниц перед тем, как объявить им наказание.

— Делай что хочешь~, — произнесла она и открыла дверь.

Делай что хочешь. Она сказала — делай что хочешь. Но я не хочу. Я не хочу этого делать. Мои ладони потеют, а сердце колотится где-то в горле. Я не хочу унижаться.

Ничего, сейчас сюда зайдут гости, и тогда они увидят меня на четвереньках. С ошейником. С бубенчиком. Как домашнего зверька.

Я не могу. Я не могу этого сделать. Но я уже попросила разрешения. И если я сейчас встану и пойду на двух ногах — всё, конец. Они решат, что я сломалась. Что я признала поражение. Что их правила работают.

Нет. Нет, я не доставлю им такого удовольствия.

Я проползу. Я буду ползать перед гостями, и пусть мне будет стыдно — но им будет стыдно тоже. Они увидят, до чего довели члена своей семьи. Они увидят — и ужаснутся.

На пороге стоят Катя, Лика, Марго и Лера. Лика — с повязкой на глазах, в тёмном закрытом платье, прямая как штык. Марго — с рапирой на поясе и с выражением лица «я пришла, и если что — я готова ко всему». Лера — с неизменным блокнотом в руках и пенсне на носу. И ещё Катя... Ну, она просто есть.

— Добрый день, — начала Лера. — Мы решили проведать Милу после вчерашнего. Как она?..

Она не договорила. Потому что в этот момент я выползла в холл. На четвереньках. С бубенчиком на шее.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Вот он, момент истины.

Лера уронила блокнот. Он стукнулся об пол. Марго и Катя замерли с открытым ртом — я видела это краем глаза, хотя и не поднимала головы. А Лика... Лика не видит меня, но она слышит звон. И я знаю, что она всё поняла. Она слишком умна, чтобы не понять.

Они смотрят на меня. Все четверо. Даже Лика — своим невидящим взглядом.

Я чувствую их взгляды кожей, и каждая клеточка моего тела кричит: «Встань! Прекрати! Это позор!»

Я двигаюсь вперёд — медленно, выверенно, как кошка, которая вышла на прогулку по своей территории. Мои ладони мягко ступают по деревянному полу, хвост плавно покачивается из стороны в сторону, а бубенчик звенит при каждом движении.

Я — вещь. Я — то, что они сделали со мной. Смотрите. Смотрите внимательно.

Воцарилась тишина. Такая глубокая, что я слышала, как на кухне капает вода из крана. Наверняка, Лия забыла закрыть.

Я не могу смотреть на Лику. Она вчера обещала защитить меня от Макса. Она держала меня за руку и говорила «не уходи». Она приехала сегодня, чтобы узнать, как я. А я... я ползу к ней на четвереньках, как дрессированная собачонка.

Мне страшно. Страшно, что она сейчас отдёрнет руку. Что она скажет: «Мила, что ты делаешь?» — и в её голосе будет отвращение. Страшно, что она уйдёт. Что они все уйдут.

Но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться. Потому что если я сейчас встану — всё было зря. И ошейник, и молоко из блюдца, и когтеточка, и порнография.

Я должна довести это до конца. Я должна показать им, что они сделали. Я должна...

Я подползла к ней вплотную. Мягко. Бесшумно, если не считать бубенчика. И прижалась щекой к её ноге. Потёрлась. Как кошка.

— Лика, — произнесла я, и мой голос прозвучал так стыдно, что я сейчас заплачу, — погладь меня, пожалуйста. Я теперь самая младшая кошечка, и мне нужно, чтобы меня гладили. Ты же меня погладишь?

Лика замерла. Её рука, всё ещё висевшая в воздухе, дрогнула. Она рефлекторно опустила ладонь мне на голову и её пальцы скользнули по моим волосам. Потом нащупали ошейник.

Бубенчик звякнул и Лика отдёрнула руку, как будто обожглась.

Она почувствовала ошейник. Она поняла.

Она отдёрнула руку — не от меня, нет. От ошейника. От того, что он означает. От того, во что меня превратили. Лика, которая годами терпит унижения от собственного кузена, которая молча сносит его хвост под своим платьем, — она не смогла прикоснуться к ошейнику.

Мне хочется плакать. Всё, я плачу, серьёзно! Вы видели, до чего вы меня довели?!

— Мила, — произнесла она, и в этом слове было столько всего намешано, что я не смогла расшифровать и половины. — Что... что происходит?

— Ничего особенного, — ответила я, продолжая тереться о её ногу. — Просто я теперь котёнок. Самая младшая кошечка в семье. Меня наказали, и теперь я должна спрашивать разрешения на всё. Но ты не волнуйся — мне можно быть котёнком. Мамочка разрешила. Правда, мамочка?

Юлия, стоявшая у двери, медленно, очень медленно прикрыла глаза. Кажется, она считала про себя. Или молилась.

— Правда~, — выдавила она.

— Вот видишь? — я снова потёрлась о Ликину ногу. — Так ты меня погладишь?

Лика не ответила. Она стояла, прямая и бледная, и её пальцы, только что касавшиеся моих волос, мелко дрожали. Марго наконец захлопнула рот. Потом открыла снова. Потом издала странный, сдавленный звук — нечто среднее между смехом и всхлипом.

— Это... — начала она и запнулась. — Это чё вообще?!

— Котёнок, — пояснила я, не оборачиваясь. — Самая младшая кошечка. Ты разве не видишь? У меня бубенчик. И я на четвереньках.

— Я вижу! — взвыла Марго. — Я вижу бубенчик! И четвереньки! Я не понимаю — ПОЧЕМУ?!

— Потому что меня наказали, — ответила я терпеливо, как ребёнку. — За то, что я парализовала мамочку и заставила её описаться. Теперь я должна вести себя как котёнок. Это справедливо.

Марго перевела взгляд на Юлию. В её глазах читался немой вопрос — что-то вроде «ты серьёзно?». Юлия не ответила. Она стояла, прижав пальцы к вискам, и смотрела в потолок.

Что такое, Юлия? Тебе стыдно, что тебя пристыдили, или только за то, что я сказала, что ты описалась?

Лера тем временем подняла свой блокнот и судорожно листала страницы, бормоча что-то себе под нос:

— Это может быть реакцией на стресс... В некоторых культурах ритуальное принятие роли животного используется для психологической разгрузки... Или это форма протеста, замаскированная под подчинение... Или...

— Лера, — перебила Марго, — заткнись.

— Я пытаюсь найти научное объяснение!

— Тут нет научного объяснения! Тут просто пиз... — Марго осеклась, бросила взгляд на Лию, которая всё ещё сидела на полу в нескольких шагах от нас, и закончила: — ...полный абсурд.

— Я не абсурд, — возразила я. — Я котёнок. Можно мне игрушечную мышку?

Юлия открыла глаза и посмотрела на меня с выражением, которое ясно говорило: «Ты серьёзно? Сейчас? При гостях?». Я ответила ей таким же взглядом: «Ты сама это начала».

— Нет у нас игрушечной мышки~, — процедила она.

— Тогда я сделаю её сама. Можно мне сделать игрушечную мышку, мамочка?

— …Можно~.

Она разрешила. Конечно, она разрешила — она же не может отказать, не нарушив собственные правила.

Но я видела её лицо. Она уже жалеет. Она жалеет, что затеяла это. Жалеет, что надела на меня ошейник. Жалеет, что не остановилась раньше.

Но я не остановлюсь. Я не могу остановиться. Я уже слишком далеко зашла. И где-то в глубине души, под слоем стыда и отвращения, я чувствую странное, извращённое удовольствие. Удовольствие от того, что я контролирую ситуацию. Что это я — кукловод, а не кукла. Что они — Юлия, Кира, даже гости — пляшут под мою дудку, сами того не понимая.

Ну, конечно, если закрыть глаза на ситуацию вокруг.

Я отползла от Лики и направилась к лестнице. За моей спиной Марго тихо, почти шёпотом спросила у Юлии: «Она что, правда теперь всё время так будет?». Юлия не ответила.

На лестнице я нашла то, что искала — носок Казика. Старый, дырявый, с торчащими нитками, он валялся на ступеньке с того самого дня, как Казик переехал жить в гостиную. Кажется, так он и лежит с тех пор, даже странно, что Кира его не убрала.

Я скатала его в комок, перевязала ниткой, оставив длинный конец, и вернулась в гостиную. На четвереньках. С бубенчиком. С мышкой в зубах.

Воняет.

Я положила «мышку» на пол и легонько подтолкнула рук... лапой. Носок покатился по полу, разматывая нитку. Я прыгнула за ним. Бубенчик звякнул.

Я поймала «мышку» обеими руками, подбросила в воздух и снова поймала. Потом принялась катать её по полу, ловя то одной рук... лапой, то другой, и бубенчик звенел, звенел, звенел — как будто в гостиной завёлся механический сверчок.

Гости смотрят. Марго — с открытым ртом. Катя — с закрытым. Лера — с выражением глубочайшего научного интереса пополам с ужасом. Лика — невидящим взглядом, но с таким лицом, будто она силилась понять, что происходит, и не могла.

— Это дырявый носок, — заметила Марго.

— Это мышь, — поправила я, не отрываясь от игры.

— Это носок.

— Мышь. Очень пушистая. Почти как Лиин хвост. Только менее пушистая. И пахнет Казиком.

— Фу, — прокомментировала Лия с дивана.

— Не фу, а мышь, — возразила я и снова подбросила носок в воздух.

Они смотрят. Все. И я чувствую себя полной дурой. Я сожгла форт Келана, я парализовала врача в больнице, я пережила столько, что хватило бы на десятерых, — я сижу на полу и играю с носком. Как дура.

Но я не останавливаюсь. Потому что если я сейчас остановлюсь — всё было зря. Они должны увидеть. Должны понять. Должны ужаснуться тому, что сделали.

Хотя, на самом деле, это уже почти край даже для меня. Если и это не проймёт Юлию, то я сдаюсь, я просто не смогу унизиться ещё сильне...

В этот момент в комнату влетела муха. Обычная, жирная, сонная осенняя муха, которая каким-то чудом дожила до ноября и теперь лениво кружила под потолком, жужжа так, будто ей самой было противно от этого звука.

Я замерла. Мой взгляд зафиксировался на мухе. Хвост напрягся. Уши встали торчком.

То что доктор прописал!

— Мамочка, — произнесла я, не отрывая глаз от насекомого, — можно мне поймать муху?

— …Что?~

— Муху. Котята ловят мух. Это естественное поведение. Можно мне проявить естественное поведение?

Юлия посмотрела на муху. Потом на меня. Потом на гостей. Потом снова на меня. В её глазах промелькнуло что-то похожее на обречённость.

— Лови~, — сказала она.

— Спасибо, мамочка.

Она сказала «лови». И я буду ловить. На глазах у всех. Как цирковая обезьянка. Как дрессированный зверёк.

Я прыгнула.

Это был не какой-то там вялый, полусонный прыжок разморенной на солнце кошки. Это был прыжок хищника — стремительный, точный, просчитанный до миллиметра. Я взлетела в воздух, вытянув лапы, и поймала муху в ладони. Приземлилась на обе ноги, выпрямилась — и тут же снова опустилась на четвереньки, прижимая добычу к полу.

Бубенчик звякнул. Муха жужжала в моих ладонях.

— Поймала, — сообщила я.

— Отпусти её, — сказала Кира.

— Но я же котёнок. Котята едят...

— Ты НЕ БУДЕШЬ есть муху, — отрезала Кира.

— Можно мне тогда просто подержать её? Немножко? Пожалуйста, старшая сестричка?

Кира застонала и закрыла лицо ладонями.

Марго, которая всё это время наблюдала за происходящим с выражением зверочеловека, внезапно оказавшегося в сумасшедшем доме, вдруг расхохоталась на всю гостиную.

— Я не могу! — выдохнула она, хватаясь за живот. — Я больше не могу! Она поймала муху! Руками! Это лучшее, что я видела за всю неделю!

— За всю неделю? — переспросила Лера. — Всю неделю ты видела, как Макса пытаются убить. И ты считаешь, что ловля мух — это лучшее?

— Да! Потому что это смешно! Макс — это не смешно! А муха — смешно!

— Муха — это переносчик инфекций, — заметила Лера, но её голос дрогнул. Кажется, она тоже с трудом сдерживала смех.

Лика не смеялась. Она стояла, прямая и бледная, и её невидящие глаза были прикованы к тому месту, откуда доносился звон моего бубенчика. Она ничего не говорила. Просто стояла и слушала.

Юлия тем временем решила, что с неё хватит. Она подошла ко мне, взяла за плечо и, не говоря ни слова, усадила к себе на колени. Я не сопротивлялась. Напротив — я прижалась к ней, свернулась калачиком и тихо, довольно замурлыкала. Бубенчик звякнул и затих.

— Вот так~, — произнесла Юлия, и в её голосе снова зазвучали те самые, знакомые мне нотки. — Маленькая кошечка устала~. Ей нужно отдохнуть~. Правда, маленькая кошечка?~

— Правда, мамочка, — ответила я. — Можно мне отдохнуть?

— Можно~.

— Спасибо, мамочка.

Она держит меня на коленях. Как ребёнка. Как котёнка. Как вещь. И я позволяю ей это — потому что так надо...

Ладно, по крайней мере, это не так уж и стыдно.

Я закрыла глаза и прижалась к ней крепче. В гостиной повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на каминной полке, да как муха, которую я всё-таки отпустила, снова бьётся о стекло.

А потом я открыла глаза, и с невинным, ангельским лицом, произнесла:

— Мамочка, а можно мне рассказать тёте Марго, как вы говорили, что её отец — «самый бесполезный начальник охраны в Кракове»?

Это неправда, Юлия никогда такого не говорила, но Марго этого не знает. И Юлия не может этого отрицать, не выставив себя лгуньей — потому что кто поверит взрослой крольчихе, а не «маленькой послушной кошечке»?

Мне стыдно. Стыдно врать. Стыдно манипулировать. Но ещё стыднее — сидеть на коленях у Юлии с бубенчиком на шее, пока гости смотрят на меня с жалостью. Так что пусть лучше им будет стыдно вместе со мной.

Тишина стала звенящей.

Юлия замерла. Её пальцы, только что поглаживавшие мои волосы, остановились.

— Я такого не говорила~, — произнесла она.

— Разве? А мне показалось, что говорили. Может, я перепутала. Можно мне тогда спросить у Лики, правда ли, что Максимилиан всё ещё писается в кровать, как вы говорили?

— Я такого не говорила~! — голос Юлии стал выше на полтона.

— А, ну да. Это, наверное, тоже была не вы. Тогда можно мне рассказать тёте Лере, что вы вчера читали книжечку с картинками и говорили, что у героини «такая же родинка, как у одной знакомой тигрицы»?

Этого она тоже не говорила. Но Лера уже краснеет. Марго уже смотрит на Юлию с подозрением. Лика сидит с каменным лицом, но я знаю — она всё понимает. Она понимает, что это игра. И она мне подыгрывает. Одним своим молчанием.

Юлия покраснела.

Серьёзно. Юлия. Покраснела.

Густо, до кончиков ушей. Она открыла рот, — и не издала ни звука.

Марго, которая только что отсмеялась, снова замерла. На её лице медленно, как рассвет, разгоралось осознание.

— Что? — переспросила она. — Что ты сказала про моего отца?

— Это не я сказала, это мамочка, — поправила я. — Но, наверное, это была шутка. Мамочка часто так шутит. Правда, мамочка?

Юлия не ответила. Она смотрела на меня — и в её взгляде было что-то новое. Не злость. Не раздражение. Паника.

— Мила, — произнесла она тихо, — прекрати~.

— я просто спрашиваю разрешения, мамочка. Вы же сами сказали — на всё нужно спрашивать. Можно мне спросить у тёти Леры, почему вы вчера...

— НЕТ! — рявкнула Юлия и тут же прижала ладонь ко рту, осознав, что только что сорвалась при гостях. При гостях!

Марго смотрит на неё с выражением глубочайшего, вселенского подозрения. Лера судорожно записывает что-то в блокнот, и её щёки пылают алым. Катя нервно стучит пальцами по столу. Лика молчит, но уголок её губ чуть заметно дрогнул — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от чего-то ещё.

А я сижу на коленях у Юлии, прижималась к её груди и улыбаюсь своей кукольной улыбкой. Бубенчик звякнул, когда я повернула голову.

— Мамочка, можно мне...

— НЕТ~! — снова выкрикнула Юлия.

— ...попросить водички? А то в горле пересохло.

Юлия замолчала. Потом выдохнула и прижала ладонь к лицу.

— Воды~, — повторила она. — Ты просто хочешь воды~.

— Да, мамочка. А что вы подумали?

Она не ответила. Вместо этого она поднялась, пересадила меня на стул и направилась на кухню.

Лия, которая всё это время сидела на диване тихо, как мышь, вдруг сползла на пол и на четвереньках подползла ко мне.

— Мила, — прошептала она, — а можно мне тоже что-нибудь спросить у мамочки? При гостях?

— Спрашивай, — разрешила я.

— Мамочка! — звонко крикнула Лия в сторону кухни. — А можно мне рассказать тёте Марго, как вы говорили, что Казик...

— НЕТ!!! — донеслось с кухни.

Лия надулась и прижала уши.

— Вот так всегда, — пробормотала она. — Миле можно, а мне нельзя. Я, между прочим, тоже хочу рассказывать секреты!

— Ты не котёнок, — напомнила я.

— Я пушистый котёнок с лисьим хвостом! Это дискриминация!

Юлия вернулась из кухни с кувшином воды и поставила его на стол. Её лицо снова было спокойным, но в глазах всё ещё тлела паника. Она налила мне воды, и я потянулась к кружке.

— Спасибо, мамочка, — произнесла я и сделала глоток.

— Пожалуйста~, — ответила Юлия без особой своей игривости.

Повисла пауза. Катя, которая так и не сказала ни слова, переводит взгляд с меня на Лию, и обратно.

И тут я снова открыла рот.

— Мамочка, — произнесла я, и Юлия вздрогнула, — можно мне почитать гостям ту самую книжечку с картинками, которую вы мне давали? Она такая интересная. Особенно та сцена, где...

— НЕТ~!

— ...где героиня стоит у окна. И лунный свет...

— МИЛА~!

— ...«обрисовывал её изящную фигуру сквозь тонкую ткань ночной сорочки», — процитировала я с выражением, глядя прямо перед собой. — «Её дыхание участилось, когда дверь отворилась, и на пороге возник он — мужественный, властный, с горящим взором...»

Я читаю это вслух. При всех. И я чувствую, как горят мои щёки. Но я продолжаю. Потому что это — мой последний удар.

Если после этого Юлия не сдастся — я уже и не знаю, что ещё можно сделать. Я просто сяду на пол, и расплачусь. Потому, что если и это не сработает, то Юлия меня потом так накажет за весь этот позор...

Лера стала пунцовой. Её перо замерло на полуслове, и она, кажется, забыла, как дышать. Марго, напротив, расплылась в широченной ухмылке и подалась вперёд — ей определённо нравилось это куда больше, чем следовало. А вот Катя недовольна, впрочем, непонятно почему: то ли ей не нравится само содержание книги, то ли то, что это рассказывает по памяти одиннадцатилетний ребёнок. А Лика сидит с абсолютно невозмутимым лицом, но её уши чуть подрагивают — она слушает. Очень внимательно слушает.

— «...она не сопротивлялась. Напротив — она прильнула к нему, чувствуя, как его сильные руки сжимают её бёдра, как его горячее дыхание касается её шеи, как его...»

— ХВАТИТ~! — взвизгнула Юлия и буквально заткнула мой рот ладонью. А я и не думала сопротивляться — просто сижу и улыбаюсь.

В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как у Кати стучат зубы. Или это у Марго? Впрочем, неважно.

Юлия стоит посреди комнаты, прижимая к груди меня, и тяжело дышит. Её лицо пылает алым. Она смотрит на меня — и в её глазах больше нет ни паники, ни раздражения. Это взгляд того, кто потерял остатки терпения.

— Маленькая кошечка~, — произнесла она тихо, — пойдём-ка со мной~.

Вот оно. Сейчас она скажет, что наказание окончено. Или не скажет. Может, она просто хочет увести меня подальше от гостей, чтобы продолжить воспитание без свидетелей? В таком случае мне срочно нужно масло, и поскорее, пока я ещё не погибла!

Я встала со стула и на четвереньках поползла за ней. Бубенчик звенит при каждом движении. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

На кухне тихо. Юлия закрыла дверь, прислонилась спиной к стене и посмотрела на меня. Я сижу на полу, поджав ноги, и смотрю на неё снизу вверх. Бубенчик звякнул, когда я наклонила голову набок.

— Ты выиграла, — наконец произнесла она. В её голосе не было ни игривости, ни стали. Только усталость. — Наказание окончено~.

Я выиграла. Она это сказала. Она признала поражение.

Я должна чувствовать триумф. Но я не чувствую. Я чувствую только пустоту. И усталость. И странное, горькое облегчение.

Она протянула руку и расстегнула ошейник. Бубенчик звякнул в последний раз и затих. Кожаная полоска соскользнула с моей шеи, и я почувствовала, как кожа наконец-то может дышать свободно. Я размяла шею — мышцы затекли, хотя я и не замечала этого раньше.

— Ты прощена~, — продолжала Юлия, вертя ошейник в пальцах. — Можешь больше не называть меня мамочкой. Можешь не спрашивать разрешения. Можешь ходить на двух ногах и читать учебники~.

Я поднялась с пола. Медленно. Выпрямилась во весь рост . Посмотрела на ошейник в руках Юлии. Потом перевела взгляд на её лицо.

И улыбнулась. Ледяной, спокойной улыбкой. Той самой, которой я улыбалась, стоя над телом Виктории.

— Спасибо, мамочка, — произнесла я. — Мне очень понравилось быть младшей. Можно я иногда буду играть в эту игру? Мне кажется, у меня неплохо получается.

Юлия молчала. Ей нечего было ответить. Она смотрела на меня — и в её глазах было что-то новое. Осознание. Медленное, неотвратимое осознание того, что то, что должно было сломать меня, меня не сломало. Напротив — я взяла их оружие и использовала его против них.

— Иди к гостям~, — произнесла она наконец. — Они ждут~.

Я кивнула и вышла из кухни. На двух ногах. Без бубенчика. С высоко поднятой головой.

И вот тут, в коридоре, между кухней и гостиной, меня накрыло.

Стыд. Такой СТЫД, что его не описать.

Я только что — что?! — ползала на четвереньках перед гостями. Тёрлась о ноги Лики. Играла с носком. Ловила муху. Читала порнографию вслух. При всех. При Марго, которая теперь, наверное, думает, что я сошла с ума. При Лере, которая наверняка уже записала всё это в свой блокнот и теперь будет анализировать до конца семестра. При Лике, которая...

Лика. Которая не видела, но слышала. Которая приехала проведать меня после вчерашнего. Которая беспокоилась.

Что я наделала? Я унизилась перед ними. Я выставила себя полной дурой. Я играла с носком и ловила муху, как цирковой зверёк, и они смотрели, и Марго смеялась. Она смеялась надо мной, а не со мной. А Лера записывала. А Лика... Лика даже не видела этого, но она слышала звон бубенчика.

Я хочу умереть. Или спрятаться. Или повернуть время вспять. Но я не могу. Я сделала это — и теперь мне с этим жить. Они запомнят меня такой: на четвереньках, с ошейником, читающей порнографию с каменным лицом.

Это — моя репутация. Навсегда.

Я прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза.

Сердце колотится где-то в горле. Щёки горят. Хочется провалиться сквозь землю. Или умереть. Или умереть, а потом провалиться сквозь землю, а потом снова умереть.

Но где-то там, под слоем стыда, теплилось и другое чувство. Гордость. Извращённая, неправильная, но — гордость. Я сделала это. Я довела их до предела. Я заставила Юлию — Юлию! — покраснеть и признать поражение.

Я выиграла.

Но какой ценой?