Мы сидели так ещё долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, больше.

Свеча на тумбочке давно погасла, и в комнате стало совсем темно, но я не двигалась. Лика прижимала меня к себе, и её дыхание было ровным и спокойным.

Она больше ничего не говорила. Просто держала меня, и этого было достаточно.

Она обещала меня защитить. Она, слепая, слабая после больницы тигрица — обещала защитить меня от своего кузена, у которого чистокровные усиления и полное отсутствие тормозов. И я ей верю. Почему я ей верю?

Где-то в глубине души я уже знала ответ.

Потому что она — Лика. Она никогда не бросает слов на ветер. Если она что-то обещает — она это сделает, даже если для этого придётся умереть. Или убить.

Хах. Надеюсь, до убийства не дойдёт. Бабушка расстроится.

Громкий звук прервал эту мысль самым бесцеремонным образом. Громкое, протяжное урчание разнеслось по комнате, отразившись от стен. Лика вздрогнула. Я замерла.

— Это... — начала я и запнулась.

— Ты, — ответила Лика.

— Я

Повисла пауза. А потом я услышала тихое, едва заметное урчание. Не моё. Её. Желудок Лики, обычно такой же сдержанный, как и его хозяйка, издал жалобный, почти стеснительный звук. Лика замерла. Её щёки начали медленно заливаться краской.

Как хорошо, что у меня кошачье ночное зрение, и я могу хорошенько это рассмотреть.

— Ого, — вырвалось у меня.

— Молчи.

— Но...

— Молчи.

Я замолчала. Но, наверное, впервые за всё время нашего знакомства Лика выглядела... смущённой. По-настоящему. Не холодной, не презрительной, не отстранённой. Просто обычной девушкой, у которой урчит живот.

Надо же. У неё тоже есть желудок. Кто бы мог подумать?!

Но, если отпустить шутки, это проблема, которая требует решения.

— Может, — осторожно начала я, — сходим поедим?

Лика помолчала. Потом кивнула.

— Да. Пожалуй.

Она поправила повязку на глазах и уже собиралась встать с кровати, когда я вдруг спохватилась:

— Подожди. А... ты можешь идти сама?

— Могу. — Она поднялась. Медленно, но уверенно. — Я знаю этот дом.

— А повязка? Тебе не мешает?

— Мешает. Но я привыкла.

Привыкла. Она привыкла ходить вслепую. Потому что для неё это — норма. Она живёт так уже годы. А линзы были просто... подарком. Временным. Роскошью, которую у неё отняли.

Я взяла её за руку. Не потому что ей нужна была помощь — она действительно знала этот дом, каждую ступеньку, каждый поворот, а потому что мне так хотелось. Лика чуть сжала мои пальцы, и мы вышли в коридор.

В большом обеденном зале уже горели свечи. За длинным столом собирались обитатели поместья. Бабушка сидела во главе, прямая и непроницаемая, как всегда. Директор, он же дед Макса, он же профессор, он же «я-потерял-нить-разговора», сидел рядом с ней и рассеянно ковырял вилкой в тарелке. Вид у него был задумчивый. Наверное, всё ещё переваривал новости о больнице. Или просто думал о своих растениях.

Чуть поодаль сидела та самая пара дальних родственников, с которыми я так толком и не познакомилась. Пожилой тигр с седыми усами и его жена — строгая тигрица с идеально уложенной шерстью на ушах. Они о чём-то тихо переговаривались, не глядя на нас. Кажется, они вообще ни на кого не смотрели. Может, это у них семейное.

Марго сидела рядом с отцом, и вид у неё был такой, будто она мечтала провалиться сквозь землю. Её отец, тот самый начальник охраны, который когда-то чуть не арестовал меня за побег, наклонился к ней и что-то тихо, но настойчиво говорил. До меня долетали обрывки фраз: «...подумай о будущем...» и «...ты же знаешь, я желаю тебе только...».

— Папа! — взвизгнула Марго, и её голос сорвался на ультразвук. — Ты не нашёл места лучше, чтобы об этом говорить?!

— А что такого? — начальник охраны развёл руками. — Мы же все здесь семья. Я просто хочу, чтобы ты...

— ЗАМОЛЧИ!

Марго стала цвета свёклы. Её уши прижались к голове, а хвост нервно хлестнул по ножке стула. Я никогда не видела её такой смущённой. Даже когда Юлия заставила её мурлыкать, она и то не была такой красной.

О чём это он? О будущем? О женихах? О том, что она взрослая, и всё ещё не замужем? Бедная Марго. Её отец — тот ещё... э-э-э... заботливый родитель.

Я отвела взгляд, чтобы не смущать её ещё больше, и помогла Лике сесть. Она опустилась на стул рядом со мной, выпрямила спину и замерла — вся такая прямая, молчаливая, с этой своей повязкой на глазах. Выглядела она как королева, которую временно лишили короны, но не достоинства.

И тут, разумеется, появился Макс.

Он материализовался из ниоткуда, как обычно, и плюхнулся на стул рядом с Ликой. Слишком близко. Его плечо почти касалось её плеча, а хвост уже по-хозяйски обвил ножку её стула.

— Сестрица, — произнёс он с той самой, раздражающей интонацией, — ты сегодня такая бледная. Тебе нужно больше есть. Вот, держи.

Он взял её тарелку и принялся накладывать мясо. Ловко, быстро, с той же грацией, с какой он когда-то стащил сумочку у незнакомой лисицы в Академии.

Лика сидела молча и не двигалась.

— И овощи, — продолжал Макс, пододвигая к ней блюдо с салатом. — В моркови, между прочим, много витаминов. Я читал.

— Ты не читаешь книг, — заметила Лика.

— Ту прочитал. Она была с картинками.

Он налил ей воды, поправил салфетку, подвинул хлеб. Слишком навязчиво. Слишком заботливо. Без обычной издёвки. Как будто он действительно... беспокоился?

Что это с ним? Он что, правда чувствует себя виноватым? Или это очередная игра?

Я не успела додумать. Его хвост, который до этого обвивал ножку стула, скользнул под скатерть и привычно пополз вверх по ноге Лики, задирая подол её платья. Лика не шевельнулась. Только её пальцы, сжимавшие вилку, чуть напряглись. А потом — быстрое, точное движение, и вилка вонзилась в скатерть ровно в том месте, где только что был хвост.

Хвост исчез. Макс отдёрнул его с такой скоростью, что я едва заметила движение.

— Промазала, — заметил он.

— В следующий раз не промажу, — ответила Лика ровным голосом.

— Ты же слепая.

— Я знаю, где ты.

Макс усмехнулся и откинулся на спинку стула. А через минуту его хвост снова пополз к её ноге.

Сейчас она опять его ударит, думала я.

Но Лика не ударила. Её пальцы сжались на вилке, побелели — и разжались. Она просто сидела, прямая как струна, и молча терпела, пока его хвост скользил под её платьем, задирая подол всё выше.

Я уставилась на них. Потом перевела взгляд на Макса. Он накладывал Лике вторую порцию мяса с абсолютно невинным выражением лица, как будто его хвост в этот момент не вытворял бог знает что под столом.

Что?! Почему она не бьёт его?! Только что ударила — и хватит? Она же терпит. Она сидит и терпит. Лика, которая ненавидит всех и вся, которая вонзила бы нож в любого, кто посмеет к ней прикоснуться, — она позволяет ему это. Своему кузену. Этому... этому хвостатому мудаку.

Мой мозг, обрадовавшись новой зацепке, немедленно принялся за работу.

Почему? Что между ними? Может, у них и правда... ну, то самое? Она ударила его вилкой для виду — чтобы никто не заподозрил, а теперь терпит, потому что на самом деле ей это нравится. Или потому что у них уговор. Или потому что она боится, что если она будет сопротивляться слишком сильно, он перестанет... перестанет что?!

Я зажмурилась и потрясла головой, прогоняя непрошеные картинки.

Нет. Нет-нет-нет. Это просто привычка. Он пристаёт ко всем, она просто устала сопротивляться. Это ничего не значит. Между ними ничего нет. Никакой романтики.

Я открыла глаза. Макс всё так же заботливо пододвинул Лике бокал с водой и поправил её салфетку, пока его хвост продолжал скользить под её платьем. Лика сидела молча, с каменным лицом, и терпела. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали её напряжение.

Я уставилась в свою тарелку, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Нет. Нет-нет-нет. Это просто бред. Мой мозг опять строит шизотеории на пустом месте. Лика — не такая. Она не стала бы терпеть, если бы ей это не нравилось. Или стала бы? Она же терпит всё остальное — его шутки, его выходки, его хвост... Может, это просто часть их отношений? Может, у них это норма? Может, они...

Я зажмурилась и потрясла головой, пытаясь вытряхнуть из неё картинку, которая упорно лезла в мысли: Макс и Лика в тёмном коридоре, его хвост обвивает её талию, она в ответ берет его руку, и сама прикладывает её к своей груди...

Фу! Фу-фу-фу! Прекрати! Это семья. Просто семья. Очень странная семья с очень странными традициями!

Но взгляд сам собой возвращался к ним. К тому, как Макс наклонился к Лике и что-то тихо сказал. Как она коротко кивнула, не поворачивая головы. Как его хвост всё ещё лежал у неё на коленях, а она не делала ничего, чтобы его убрать.

По сравнению с остальными, Макс пристаёт к Лике больше всех. Каждый день. Каждую свободную минуту. И она... позволяет.

Я уткнулась в тарелку и постаралась больше не смотреть в их сторону. Получалось плохо.

Может, у них и правда что-то есть. Какая-то тайная связь, о которой никто не говорит. Или это просто братская привязанность, искажённая годами взаимных издёвок? Кто их разберёт, этих тигров. У них всё не как у зверолюдей.

Я перевела взгляд на Катю. Она сидела напротив и смотрела на Макса с плохо скрываемой яростью. Нет, не на Макса — на его хвост. На то, как он касался Лики. Её пальцы сжимали вилку так, что побелели костяшки.

Катя злится. Но на кого? На Макса, который пристаёт к Лике? Или на Лику, которая позволяет ему это? Или на саму ситуацию, которая длится уже годы и которую никто не может изменить?

Я вспомнила слова Леры в библиотеке. «Катя — дура».

Тогда я не поняла. А теперь... теперь, кажется, начинаю понимать.

Но лучше не буду думать об этом. Потому что если я начну думать — мой мозг снова нарисует что-нибудь такое, от чего я буду краснеть до ушей.

Макс, закончив с Ликой, переключился на Леру. Он пододвинул к ней хлеб, заметил, что она слишком мало ест, и что с её умственными нагрузками нужно больше углеводов. Лера слушала его с абсолютно невозмутимым лицом.

Даже когда его хвост скользнул под скатерть и коснулся её ноги, она просто плавно, без резких движений отодвинулась и продолжила разговор.

— Ты невыносим, — заметила она.

— Я знаю, — ответил Макс.

И всё. Ни криков, ни вилок, ни скандалов. Просто рутина. Как будто его хвост был не хвостом, а... ну, не знаю, погодой. Дождём. Чем-то, что просто существует и на что можно не обращать внимания, если не хочешь промокнуть.

Они даже не замечают этого.

Из этого следует только один-единственный вывод:

Они определённо, гарантированно, стопроцентно трахаются.

А потом его хвост скользнул ко мне.

Я не заметила, как это произошло. Просто в какой-то момент что-то коснулось моей щиколотки. Я вздрогнула всем телом и, не успев себя остановить, издала короткий, сдавленный визг. Как поросёнок. Или как котёнок, которому наступили на хвост. Или как... о боже, это было унизительно.

Макс расплылся в широченной ухмылке и подмигнул мне через стол. А потом, прижав руку к груди и захлопав ресницами, томно прошептал — точь-в-точь копируя интонации Юлии:

— Какая ты сегодня чувствительная, горничная~

Я прожгла его взглядом. Если бы взглядом можно было убивать, он бы уже лежал под столом с дыркой во лбу.

Но Макс уже отвернулся и с невинным видом залез хвостом под платье Лике. Та не шевельнулась.

Она даже не дёрнулась. Даже не напряглась. Просто сидит и ест, как будто ничего не происходит. Почему?! Почему она позволяет ему это?!

Я перевела взгляд на Катю. Она сидела напротив нас, и её лицо было... страшным.

Нет, не искажённым яростью — просто очень, очень спокойным, и от этого спокойствия веяло холодом, как от открытой двери в зимний сад. Она смотрела на Макса, на его хвост, на его руки, на то, как он наклонялся к Лике с этой своей фальшивой заботой, и в её глазах горело что-то тёмное.

— Катя, — Марго попыталась разрядить обстановку, — ты пробовала тот новый соус? Его, кажется, с чем-то острым сделали.

— Мне всё равно, — отрезала Катя, не поворачивая головы.

— Ну, просто он вкусный, я подумала...

— Я не голодна.

Лера, сидевшая рядом, поправила пенсне и обратилась к Кате:

— Кстати, о соусах. Ты знаешь, что по статистике, девяносто процентов аристократов предпочитают...

— Мне плевать на статистику, — перебила Катя.

Лера моргнула, но не обиделась. Просто пожала плечами и вернулась к своей тарелке.

А потом Макс снова потянулся к Лике, просто чтобы передать ей бокал с водой, — и Катя взорвалась. Она швырнула салфетку на стол с такой силой, что вилки звякнули, и резко встала.

— Этот цирк, — процедила она, глядя на Макса, — уже просто невыносим.

И вышла. Никто не обернулся. Даже Макс, который на мгновение замер, но тут же вернулся к своему занятию — нарезал мясо на тарелке Лики, как ни в чём не бывало. Только его хвост, лежавший на полу, чуть дрогнул.

Что это было? Катя злится на Макса? Или на Лику? Или на то, что Макс так носится с Ликой, а не с ней? Или на то, что Лика позволяет ему это, хотя могла бы остановить?

Я покосилась на Лику. Она сидела с прямой спиной и спокойно ела, как будто ничего не случилось. Как будто Катя не вышла из-за стола в ярости. Как будто хвост Макса всё ещё не лежал у неё на коленях.

Они все сумасшедшие. Эта семейка — просто зверинец. И я теперь — часть этого зверинца. Прекрасно. Просто прекрасно.

Ужин подходил к концу. Тарелки пустели, свечи догорали, и даже отец Марго перестал донимать её разговорами о «будущем».

Лика отодвинула тарелку и выпрямилась. Она почти ничего не съела — так, поковырялась в мясе, но хотя бы выпила воды.

Макс всё ещё сидел рядом с ней, но теперь молча. Даже его хвост угомонился и лежал на полу, лениво подрагивая кончиком.

Я допила чай. Он был с мелиссой, но хотя бы без перца, и это было единственное, что примиряло меня с реальностью.

Пора было уходить. Лика уже поднялась, опираясь на моё плечо, и я собиралась проводить её до комнаты, когда Макс вдруг подал голос:

— Жаль, что ты уезжаешь, горничная.

Я замерла. Обернулась. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня. Без ухмылки. Без издёвки.

— Я уже почти привык к твоему обществу, — добавил он.

И замолчал. Не добавил «для грязнокровки». Не вставил «шучу». Просто сказал — и всё.

Повисла пауза. Я стояла и не знала, что ответить. Потому что это было... искренне? Или очередная игра?

С Максом никогда не поймёшь. Может, он правда привык. Может, он правда не хотел, чтобы я уходила.

А может, это просто очередной способ выбить меня из колеи.

И у него получилось. Я выбита из колеи. Я стою и молчу, как идиотка, и не могу придумать ни одной едкой реплики.

— Мне пора, — сказала я наконец, и мой голос прозвучал глухо.

Макс кивнул. Ничего не добавил. Просто проводил меня взглядом, когда я выходила из зала, ведя Лику под руку.

Мда. Вот так. Сначала он пытается меня изнасиловать в коридоре. Потом приносит Лике яблоки. Потом говорит, что привык ко мне. Что дальше? Признание в любви? Букет роз? Предложение сбежать вдвоём на край света?

Я усмехнулась про себя и помогла Лике подняться по лестнице.

Этого никогда не будет. Он мудак. Я это знаю. И он это знает. И все вокруг это знают. Но иногда, вот как сейчас, он говорит что-то — и я на секунду забываю об этом.

Это опасно. Очень опасно. Потому что если я забуду, если я расслаблюсь, если я поверю, что он может быть нормальным — он снова сделает мне больно.

Я довела Лику до её комнаты и остановилась на пороге. Она повернулась ко мне и чуть наклонила голову.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Просто задумалась.

— О нём?

— Обо всех.

Лика кивнула. Она не стала спрашивать дальше — просто сжала мою ладонь на прощание и скрылась за дверью. А я осталась стоять в коридоре, глядя на тёмное окно, за которым шумел ветер.

Он сказал, что привык ко мне. Без издёвки. Почти искренне.

И я не знаю, что меня пугает больше: то, что он, возможно, не врал, или то, что я, возможно, хочу, чтобы он не врал.

Мы с Казиком попрощались с обитателями поместья — ну, как «попрощались»: я кивнула бабушке, которая уже удалилась в свои покои и помахала Марго, которая всё ещё сидела красная после разговора с отцом.

Казик просто зевнул и сказал: «Ну, бывайте, аристократы». Его никто не услышал, и это было к лучшему.

Мы вышли на крыльцо. Осенний ветер ударил в лицо, и я поёжилась, кутаясь в плащ. На улице было темно — фонари у ворот отбрасывали дрожащие пятна света на мокрую брусчатку, но этого было недостаточно.

Такси уже ждало. Старая, потрёпанная колымага с ворчливым водителем-лисом.

Казик забрался внутрь первым и тут же растёкся по сиденью, прижимая к груди какой-то свёрток — видимо, стащил на кухне остатки ужина. Я уже собиралась захлопнуть дверцу, когда что-то заставило меня обернуться.

Терраса. У входа, там где ещё когда-то толпились гости банкета. И на этой террасе я увидела их.

Лера стояла у ограды, прижимая к груди книгу. Она была без пенсне, и её лицо выглядело мягче, чем обычно. Почти беззащитным. А перед ней стоял Макс.

Он не ухмылялся. Не паясничал. Просто стоял и смотрел на неё. Его губы двигались — он что-то говорил, что-то тихое, что-то, что я не могла расслышать через расстояние.

А потом он протянул руку и поправил прядь волос, упавшую ей на лицо. Медленно. Нежно.

Лера не отшатнулась. Не ударила его. Не прочитала лекцию о недопустимости нарушения личных границ.

Она просто стояла и смотрела на него. И на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.

А потом его хвост скользнул вверх по её ноге, приподнимая подол платья.

Я замерла. Воздух застрял в горле.

Лера не дёрнулась. Не отдёрнула его. Просто продолжала стоять и смотреть на него. А потом вдруг подняла руку и поправила воротник его рубашки — коротким, скупым движением, как будто делала это сотни раз.

О божечки. О боже-боже-боже.

Тут даже додумывать не нужно!

Они спят. Они точно спят. Это не просто «терпеть назойливого кузена». Это не «игнорировать его выходки». Это...

Она мне всё наврала, когда говорила про то, что ненавидит его!

Лера и Макс. Валерия и Максимилиан. Та, которая всегда говорила о нём с ледяным презрением. И он, который при каждой встрече пытался залезть к ней хвостом. Они — любовники? Или даже больше? Может, они тайно женаты? Может, у них уже есть дети? Может, тот блокнот, который Лера всегда прячет, — это не конспекты, а дневник, полный страстных признаний? Может, они встречаются по ночам в этой самой гостиной, и он читает ей стихи, а она поправляет ему галстук, и...

— Эй, Мила! — голос Казика ворвался в мои мысли, как ведро холодной воды. — Ты там уснула? Поехали уже, холодно.

Я вздрогнула и отдёрнула руку от дверцы. Последний взгляд в сторону террасы— Лера уже отвернулась, Макс стоял у неё за спиной, и его хвост всё ещё обвивал её ногу.

Я захлопнула дверцу и рухнула на сиденье рядом с Казиком. Паромобиль тронулся. За окном проплывали тёмные силуэты деревьев, а я сидела, прижав ладони к горящим щекам, и пыталась осознать увиденное.

Они спят. Лера и Макс спят.

Я перевела взгляд на Казика. Он дремал, привалившись плечом к стенке, и тихо похрапывал. Ему было всё равно.

Вот так. Я только что узнала страшную тайну семьи Домбровских. И мне даже не с кем ей поделиться. Потому что Казик спит, Кире и Лии наверняка плевать, а Лика... Лика, наверное, и так всё знает. Они все всё знают. Это я тут — слепая идиотка, которая только что заметила то, что творится у неё под носом.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья.

Божечки-кошечки, куда же меня втянуло? Кто же знал, что я попаду в семью, где брат трахает своих четырёх сестёр?

Паромобиль остановился у ворот нашего особняка.

Я выбралась наружу, чувствуя, как ночной холод пробирается под плащ, и глубоко вдохнула.

Дом. Милый, тёплый, безопасный дом. Где нет Макса с его хвостом. Где нет бабушки с её планами на мою свадьбу...

...и почему я чувствую себя так, будто что-то забыла что-то важное?.. Хм, раз забыла, значит — не важное.

Казик уже ковырялся с замком.

— Шевелись, — буркнула я, поёживаясь. — Холодно.

— Сейчас, сейчас, — он наконец справился и распахнул дверь. — Милости прошу к нашему шалашу.

Я шагнула внутрь, предвкушая тепло, тишину и... замерла на пороге гостиной.

Юлия стояла посреди комнаты, спиной к двери. Полностью одетая — длинное тёмно-зелёное платье с высоким воротником. Идеально уложенная причёска. Руки сложены на груди. Хвост неподвижен. Она ждала.

И по тому, как спокойно она стояла, по тому, как ровно горели свечи вокруг неё, я поняла: она ждала давно. Очень давно. Возможно, с того самого момента, как я выбежала из дома днём.

О боже. Я забыла. Как я могла забыть?!

Я попятилась. Медленно, стараясь не делать резких движений. Может, ещё не поздно. Может, она не обернётся. Может, я успею выскользнуть за дверь, переночевать в саду, а утром...

Казик, который уже зашёл следом и ничего не заметил, с грохотом захлопнул входную дверь. Щёлк! — задвинул засов.

НЕТ!

Я бросилась к двери, схватилась за ручку, дёрнула. Заперто. Я забарабанила кулаками по дереву.

— Казик! Казик, открой! Открой немедленно! Я тебе лестницу строил! А!.. Я тебе чердак обустроила! Ты мне должен!

— Ой, — донёсся его голос, уже с лестницы, — кажется, я случайно запер дверь. Какая жалость. Спокойной ночи, Мила.

— КАЗИК!!!

Я дёрнула ручку снова. Бесполезно. Замок старый, массивный, его даже трансмутацией не возьмёшь — я слишком устала, чтобы концентрироваться, да и водород потом взорвётся, и...

Шаги.

За моей спиной. Медленные. Спокойные. Такие шаги бывают только у одного зверочеловека в этом доме.

Я замерла, прижавшись спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Я не оборачивалась. Я знала, кто это. Я чувствовала её присутствие каждой клеткой своего тела.

— Маленькая кошечка~.

Голос был мягким, обволакивающим, почти ласковым. И в этом голосе было столько обещания мучительной казни, что у меня подкосились ноги.

— Ты вернулась~. Как мило~. А теперь скажи мне, маленькая кошечка~... — Её пальцы легли на мои плечи. Нежно. Почти невесомо. — ...зачем ты парализовала свою мамочку и заставила её описаться?~

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Я... э-э-э... это была месть?

— Месть~? — Её пальцы скользнули к моим ушам. — За что же ты мне мстила, маленькая кошечка?~

— За каждую нападку! За каждый раз, когда ты доводила меня до этого состояния! За то, что ты не хотела просыпаться, в конце концов! Мне нужно было в больницу! Лика чуть не...

Её пальцы нажали на точки за ушами. С обеих сторон одновременно.

Я не успела даже пискнуть. Тело предало меня мгновенно — колени подкосились, плечи обмякли, и я начала оседать на пол, но Юлия подхватила меня, прижала к себе и прошептала в самое ухо:

— Хи-хи~. Месть — это такое... приятное чувство, правда?~ Но у мести есть последствия~. И сейчас ты узнаешь, какие именно~.

Конец. Мне конец. Она меня убьёт. Или того хуже — насилие Макса мне покажется лёгкой щекоткой.

Юлия, не выпуская меня из рук, втащила в гостиную. Кира и Лия уже ждали. Обе сидели на диване с одинаковым выражением лиц — смесью любопытства и предвкушения. Ян и Леона, кажется, уже ушли наверх — и слава богам, меньше свидетелей моего позора.

— Мои дорогие~, — пропела Юлия, усаживая меня в кресло (моё тело всё ещё не слушалось), — у нас сегодня важное объявление~. Наша маленькая кошечка забыла, как себя вести~. Она парализовала свою мамочку и унизила~.

Лия ахнула, прикрывая рот ладошкой. В её глазах плясали искорки. Кира чуть наклонила голову набок, и её хвост дрогнул — верный признак того, что она заинтригована.

— Поэтому~, — продолжала Юлия, и в её руке, как по волшебству, появился ошейник, — с сегодняшнего дня наша маленькая кошечка будет носить вот это~.

Я уставилась на ошейник. Он кожаный, тёмно-коричневый, с серебряной пряжкой. И с бубенчиком. Маленьким, круглым, золотистым, который тихо звякнул, когда Юлия встряхнула ошейник в воздухе.

— Это... — выдавила я, всё ещё не в силах пошевелиться. — Это шутка?

— Нет~, — ответила Юлия и застегнула ошейник на моей шее.

Бубенчик звякнул. Жалобно. Унизительно. Он звенел при каждом движении. При каждом вдохе. При каждом выдохе.

— Итак~, — Юлия выпрямилась и упёрла руки в бока, — правила~. Слушай внимательно, маленькая кошечка~.

Она начала загибать пальцы.

— Правило первое: ошейник с бубенчиком всегда на виду~. Никаких попыток спрятать его под шарфом или плащом~. Все должны видеть, какая ты послушная~.

Все. Даже гости. Даже тигрицы. Даже... о боже, даже Макс.

— Правило второе: обращаться ко мне только «мамочка»~. Почтительно. Без сарказма~. Я твоя приёмная мама, и ты будешь это уважать~.

Мамочка. Я должна называть её мамочкой. При всех. При Казике. При...

— Правило третье: спрашивать разрешения на всё~. Сесть за стол, взять книгу, выйти в уборную, подышать, почесать ухо — на всё~. Ты теперь самая младшая кошечка в доме, а младшие кошечки ничего не делают без спроса~.

Это уже неприкрытое унижение.

— Правило четвёртое: каждый вечер ты будешь благодарить меня за заботу и воспитание~. Искренне~. Я пойму, если ты будешь врать~.

Ой-ой, спасибо мамочка, я так благодарна за ошейник! Всегда мечтала о таком.

— Правило пятое, — Юлия наклонилась ко мне и улыбнулась той самой улыбкой, — всё это действует при гостях~. Даже при тигрицах~. Даже при Максимилиане~. Даже при твоих новых друзьях из Академии, когда они у тебя появятся~.

Я хотела ответить. Хотела возразить. Но бубенчик на шее звякнул, и я замерла.

Звон. Этот звон.

И тут меня накрыло.

Искорка.

Девочка-белка с пустыми глазами. Чокер с серебряным бубенчиком на шее.

«Я принадлежу графу Радзивиллу». «Я умею танцевать, петь и приносить туфельки». «Жду, когда господин позовёт».

Она стояла тогда, в дворцовом саду, опустив руки, и смотрела сквозь меня — стеклянными, мёртвыми глазами. Как заводная кукла. Как вещь. Как то, чем она себя уже не считала.

У меня на шее такой же. Такой же.

Я — Искорка. Меня только что превратили в Искорку.

Я смотрела на Юлию и не видела её. Перед глазами стояла та девочка — её пушистый, неухоженный хвост, волочащийся по гравию, её механический голос, её готовность танцевать по команде. Она не сопротивлялась.

Она уже не умела сопротивляться. Её сломали — полностью, до конца, так, что она забыла, что была кем-то.

И вот теперь я. С ошейником. С бубенчиком. С «мамочкой». С обязанностью спрашивать разрешения на каждый шаг, на каждый вдох, на каждое желание. Я — вещь.

Меня только что превратили в вещь.

— Маленькая кошечка?~ — голос Юлии прозвучал откуда-то издалека. — Ты меня слышишь?~

Я моргнула. Юлия смотрела на меня с лёгким беспокойством. Лия замерла, перестав поправлять ошейник. Кира нахмурилась.

— Мила? — тихо позвала она.

Я открыла рот. Закрыла. Бубенчик звякнул.

Они не понимают. Для них это игра. Наказание. Забавный способ поставить меня на место. Они не знают, что этот звон — это не просто звон. Это клеймо. Это метка. Это то, что отличает зверочеловека от вещи.

Или знают?

Я перевела взгляд на Юлию. Она смотрела на меня — и в её глазах, под слоем игривости, мелькнуло что-то ещё. Что-то внимательное. Оценивающее.

Она ждала. Ждала, как я отреагирую.

Она не знает. Она не могла знать. Я никогда не рассказывала ей про Искорку. Про дворец. Про то, что я видела там.

Для неё ошейник — это просто ошейник. Смешная вещица. Способ меня проучить.

Я заставила себя вдохнуть. Выдохнуть. Бубенчик звякнул снова.

Но легче от этого не становится.

— А теперь~, — Юлия выпрямилась и хлопнула в ладоши, — скажи: «Спасибо, мамочка, за заботу»~.

Паралич уже отпустил. Я могла бы встать. Могла бы убежать. Могла бы... но Юлия смотрела на меня с этой своей улыбкой, и я знала: побег только усугубит наказание.

— Спасибо... — выдавила я, и каждое слово давалось с трудом, — ...мамочка... за заботу.

Юлия просияла и погладила меня по голове.

— Хорошая девочка~.

Лия, которая всё это время сидела на диване с видом зрителя в театре, вдруг подскочила и захлопала в ладоши.

— Мила теперь самая младшая! — пропищала она. — Я больше не самая младшая! Мила, ты теперь моя младшая сестричка! Я буду о тебе заботиться!

Она радуется. Она искренне радуется. Ей нравится, когда я исполняю роль маленького ребёнка. Конечно. Теперь у неё есть я — живая кукла, которая должна спрашивать разрешения на всё.

Лия уже прильнула ко мне, обвила хвостом мою ногу и принялась поправлять ошейник.

— Он тебе очень идёт, — заявила она. — Бубенчик такой красивый. Он звенит, когда ты дышишь. Слышишь? Дзынь-дзынь-дзынь. Это как маленькая музыка.

— Это не музыка, — процедила я. — Это позор.

Кира тем временем подошла ближе и придирчиво осмотрела ошейник. Проверила, симметрично ли висит бубенчик. Удовлетворённо кивнула.

— Всё нормально, — произнесла она. — Я буду следить, чтобы ты соблюдала правила.

— Кира...

— Мамочка сказала — я старшая сестра. А ты — младшая. Значит, ты должна меня слушаться.

Она наслаждается этим. Обе наслаждаются.

Для Лии это игра — она наконец-то не самая младшая, и у неё есть живая кукла, которую можно опекать. А для Киры — возможность официально быть главной. Она же всегда считала себя старшей, а теперь это признано на семейном уровне.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я закрыла глаза. Бубенчик звякнул.

Это конец. Моя жизнь кончена. Я — самая младшая кошечка с ошейником и бубенчиком.

И завтра мне придётся идти в поместье Домбровских. С этим. С бубенчиком. С «мамочкой». С разрешением на каждый шаг.

Макс будет ржать. Он будет ржать так, что его услышат в Варшаве, и Иван приедет сюда чтобы схватить меня.

Я глубоко вздохнула. Бубенчик звякнул.

— Мамочка, — произнесла я, и каждое слово давалось с трудом, — могу я идти спать?

— Нет конечно, — Юлия хлопнула в ладоши, и бубенчик на моей шее отозвался жалобным дзынь, — Маленькие котята должны мыться~! Маленькая кошечка сегодня много бегала, а перед сном нужно быть чистой~.

Лия радостно взвизгнула и схватила меня за руку. Кира молча поднялась с дивана и направилась к лестнице — видимо, готовить ванную. А Юлия, не переставая улыбаться, подтолкнула меня в спину.

— Иди, иди~. И помни: ты самая младшая~. Младшие не раздеваются сами~.

Что?

Я замерла на полпути к лестнице.

— Я сама могу раздеться, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо. — Я не инвалид.

— Конечно, нет~, — Юлия погладила меня по голове. — Но ты — наказана~. А наказанные кошечки не имеют права раздеваться самостоятельно~. Это часть воспитания~.

Воспитания. Она называет это воспитанием. Она правда считает, что это смешно.

Я хотела возразить, но Лия уже тащила меня вверх по ступенькам, и бубенчик звенел при каждом шаге, и этот звон отдавался в голове чем-то липким и тошнотворным.

Ванная комната встретила нас паром и запахом жасмина. Кира уже набрала воду — идеально горячую, с добавлением каких-то трав, которые она отмерила с аптекарской точностью. На деревянной скамеечке лежали сложенные полотенца. Всё как обычно.

Меня усадили на низкий табурет посреди комнаты. Лия встала слева, Кира — справа. Юлия — за моей спиной. Я чувствовала их руки ещё до того, как они ко мне прикоснулись.

— Руки вверх, — скомандовала Кира.

Я подняла. Это был рефлекс — за последние недели я привыкла, что Кира одевает меня по утрам. Но сейчас это было другое. Сейчас я не могла отказаться.

Пальцы Киры ловко расстегнули пуговицы на моей блузке. Лия стянула юбку. Юлия, стоявшая сзади, распустила мой пучок и принялась расчёсывать волосы — медленно, осторожно, с той самой нежностью, как будто она действительно мне мать.

Они раздевают меня. Как куклу. Как вещь. Я не могу даже сама снять одежду. Я — младшая. Младшие не раздеваются сами.

Бубенчик звякнул, когда Кира потянула блузку через мою голову. Он застрял в воротнике на секунду — и снова зазвенел, когда ткань соскользнула с плеч.

— Осторожнее, — сказала Кира Лии, которая уже взялась за мои чулки. — Левый чулок тянется хуже правого. Ткань разная.

— Я знаю, — ответила Лия, не оборачиваясь. — Я уже запомнила. Левый — снизу вверх, правый — сверху вниз. Как ты учила.

Они обсуждают мои чулки. Как будто я — манекен. Как будто меня здесь нет.

Одежда падала на пол — блузка, юбка, чулки, нижняя рубашка. Осталась только сорочка. И ошейник.

— Сорочку, — произнесла Юлия, и её пальцы замерли на моих плечах. — Снимайте.

Лия потянулась к подолу. Я рефлекторно прижала руки к груди.

— Я сама, — сказала я.

— Нет~, — ответила Юлия, и в её голосе не было ни капли игривости. Только сталь. — Ты наказана. Руки убери.

Я смотрела на неё. На Лию. На Киру. На их лица — спокойные, довольные, предвкушающие.

Они не злились. Они не мстили. Им просто... нравилось. Нравилось заботиться обо мне так, как заботятся о младенце или о домашнем питомце.

Нравилось, что я — их. Полностью. Без остатка.

Они не понимают. Они не знают про Искорку. Про дворец. Про то, что я видела там. Для них это игра.

Я убрала руки.

Лия стянула сорочку через мою голову — осторожно, стараясь не задеть ошейник. Бубенчик звякнул снова. Теперь на мне не было ничего, кроме этой чёртовой кожаной полоски с серебряным шариком.

— Вот~, — пропела Юлия. — Теперь можно купаться~.

Меня подняли и повели к ванной. Я шла, глядя в пол, и бубенчик звенел при каждом шаге.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Как у Искорки.

Меня усадили в горячую воду. Лия немедленно схватила мочалку и принялась намыливать мои плечи с таким энтузиазмом, будто это было лучшим развлечением в её жизни. Кира взялась за волосы — она наливала травяной настой мне на голову, и её пальцы массировали кожу с той самой, почти медицинской тщательностью. Юлия сидела на скамеечке рядом и наблюдала, и на её лице застыла лёгкая, удовлетворённая улыбка.

— Какая послушная кошечка~, — промурлыкала она. — Просто прелесть~. Так бы и съела~.

Послушная. Как Искорка. «Господин говорит, я очень полезная».

— Мила, наклони голову, — скомандовала Кира.

Я наклонила. Бубенчик звякнул.

— Мила, подними руку, — попросила Лия.

Я подняла. Бубенчик звякнул.

Они играют. Для них это весело. Для них это наказание — унизительное, но временное.

Они не знают, что для некоторых ошейник — это навсегда. Что бубенчик звенят не для забавы, а для того, чтобы хозяин всегда знал, где его вещь. Чтобы не потерялась. Чтобы не сбежала.

Лия тёрла мою спину мочалкой и что-то тихо напевала. Кира смывала пену с моих волос, и её пальцы были такими же бережными, как всегда.

Юлия, наклонившись, провела ладонью по моей щеке.

— Ты такая хорошенькая, когда послушная~, — прошептала она. — Прямо как куколка~.

Куколка. «Я умею танцевать, петь и приносить туфельки».

Я закрыла глаза и позволила им делать со мной всё, что они хотели. Мыть. Тереть. Полоскать.

Я не сопротивлялась. Не спорила. Не пыталась вырваться. Потому что это было бесполезно. Потому что я была младшей.

Потому что младшие не имеют права голоса.

Потому что младшие — это вещи.

И вот теперь я с ошейником. С бубенчиком. С руками, которые моют меня, потому что мне не позволено мыться самой. С голосом, который говорит «спасибо, мамочка», потому что мне не позволено молчать.

Я — Искорка.

Я открыла глаза и посмотрела на своё отражение в воде. Оно дрожало, искажалось, но я видела достаточно. Худая девочка с мокрыми чёрно-белыми волосами, прилипшими к плечам. С ошейником на шее. С бубенчиком, который звенел даже тогда, когда она не двигалась — потому что она дышала.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Всё~, — пропела Юлия и поднялась. — Вытирайтесь, мои хорошие~. И спать~. Завтра трудный день~.

Кира уже стояла с полотенцем. Лия, сияя, протягивала мне ночную рубашку. Обе смотрели на меня с таким искренним, незамутнённым счастьем, что у меня внутри что-то сжалось.

Они любят меня. Я знаю, что они любят меня. Но сейчас их любовь ощущается как ошейник. Тесная, удушающая, лишающая воли.

Я встала, и бубенчик звякнул. Кира закутала меня в полотенце и принялась вытирать, не пропуская ни одного сантиметра. Лия уже натягивала на меня ночную рубашку. Юлия стояла в дверях и улыбалась.

— Спокойной ночи, маленькая кошечка~, — произнесла она. — Не забудь поблагодарить мамочку~.

— Спасибо, мамочка, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно. Почти безжизненно. — За заботу. И воспитание.

— Хорошая девочка~.

Я пошла в спальню. Лия прижималась к моему боку, обвивая хвостом мою ногу. Кира шла с другой стороны, поправляя складку на моём рукаве.

Бубенчик звенел при каждом шаге. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Они играют. Для них это весело.

Для меня — нет.

Я легла в кровать, и Лия немедленно прижалась ко мне, закинув на меня ногу и хвост. Кира поправила одеяло и легла с другой стороны. Они обе были тёплыми и мягкими и пахли лавандой.

Бубенчик звякнул, когда я вздохнула.

Я не Искорка. Я — Милана Гольшанская. Я бессмертна. Я убивала. Я сжигала форты. Я не могу быть вещью.

Но сейчас, в этой кровати, с ошейником на шее, я чувствую себя именно так.

Я закрыла глаза. Бубенчик звякнул в последний раз и затих.

Утро началось с того, что я проснулась и попыталась встать.

— Нельзя, — пропищала Лия, даже не открывая глаз. Её хвост обвивал мою ногу, а руки сжимали моё плечо с той самой, хорошо знакомой мне цепкостью. — Ты должна спросить разрешения.

— Разрешения на что?

— На то, чтобы встать.

Я глубоко вздохнула. Бубенчик на шее звякнул.

— Можно мне встать?

— Нет.

— Почему?!

— Ты слишком дёргаешься. Мне неудобно тебя обнимать.

Она издевается. Она точно издевается. У неё даже глаза закрыты, а она уже играет в «старшую сестру».

Я попыталась сесть. Бубенчик предательски звякнул. Лия моментально навалилась на меня всем телом, прижимая обратно к подушке.

— Ты нарушаешь правила, — заявила она. — Мамочка сказала — ты должна спрашивать. А я сказала — нет. Значит, лежи.

— Лия, мне нужно в уборную.

— Потерпишь.

— Я не могу терпеть! Это физиология!

Она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с тем самым, невинно-ангельским выражением, которое всегда предвещало катастрофу.

— Хорошо. Я разрешаю тебе встать. Но только в уборную. И сразу обратно.

— Спасибо, — процедила я. Бубенчик звякнул. — Какая ты добрая.

— Я знаю, — ответила Лия и отпустила мою ногу.

Я встала и направилась к двери.

Дзынь. Дзынь. Дзынь. Каждый шаг отдавался этим проклятым звоном. Я попыталась идти бесшумно — бесполезно. Бубенчик звенел даже от дыхания. Даже от сердцебиения, кажется.

Когда я вернулась из уборной, Кира уже ждала меня посреди комнаты. В руках у неё была стопка одежды — юбка, блузка, галстук. И колготки. Тонкие, светлые, с той самой микроскопической петлёй, которая вечно цепляется за ногти.

— Я могу одеться сама, — сказала я.

— Нет, — ответила Кира. — Ты наказана. Садись.

Я села на край кровати. Лия тут же пристроилась рядом, обвила хвостом мою талию и положила голову мне на плечо — просто чтобы быть поближе, просто чтобы чувствовать, что я здесь, что я никуда не денусь.

Кира опустилась на колени и взялась за колготки. Я подняла ногу, и она принялась натягивать их — медленно, методично, с той самой тщательностью, которая обычно меня успокаивала, но сегодня вызывала только глухое раздражение. Ткань скользила по коже, собиралась складками на щиколотках, и Кира разглаживала каждую складочку, прежде чем двигаться дальше. Её пальцы были холодными, а движения — до жути неприятными.

Она натягивает на меня колготки. Как на куклу. Как на ребёнка, который не умеет одеваться сам. Я сижу и позволяю ей это делать, потому что у меня нет выбора.

Кира добралась до бёдер, и я чуть не подпрыгнула, когда её пальцы скользнули под край сорочки, поправляя резинку.

— Не дёргайся, — произнесла она ровным голосом. — Ткань может порваться.

— Это будет трагедия, — пробормотала я.

— Это будет несимметрично.

Конечно. Симметрия. Единственное, что её волнует. Симметрия моих колготок.

Потом была юбка. Потом блузка — Кира застегнула все пуговицы, одёрнула воротник, поправила рукава. Потом галстук — она завязала его идеальным узлом, тугим, под самый подбородок, так, что я почувствовала себя школьницей. Или удавленницей. В зависимости от настроения.

По крайней мере, галстуком можно скрыть с виду бубенчик. Жаль только, что звон от него нельзя убрать.

— Теперь нормально, — произнесла она, отступая на шаг. — Можешь идти завтракать.

— Спасибо, — сказала я и встала. Бубенчик звякнул.

— Не за что, — ответила Кира, и её хвост чуть заметно дрогнул.

Она довольна. Она правда довольна. Они все довольны. Для них это игра. Для них это весело.

За завтраком меня усадили на стул рядом с Юлией. Передо мной поставили тарелку с кашей, чашку с чаем и блюдце с печеньем. Всё как обычно.

Кроме одного: мне не позволили взять ложку.

— Маленькие котята не едят сами~, — пропела Юлия и зачерпнула кашу. — Их кормит мамочка~. Открой ротик~.

Я открыла. Ложка скользнула в рот. Каша была вкусной, но я почти не чувствовала вкуса. Я чувствовала только, как бубенчик звенит при каждом глотке. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Мамочка, можно мне чай? — спросила я, когда каша закончилась.

— Конечно, маленькая кошечка~. — Юлия поднесла чашку к моим губам. — Пей~.

Я выпила. Чай с мятой. Мой любимый.

— Мамочка, можно мне печенье?

— Конечно~. — Она взяла печенье и поднесла к моему рту. — Кусай~.

Я откусила. Печенье было рассыпчатым и сладким. Бубенчик звякнул, когда я жевала.

Я ем. Я пью. Я дышу. И каждый мой вдох, каждый глоток, каждый укус сопровождается этим звоном. Я — музыкальная шкатулка.

После завтрака я попыталась улизнуть в гостиную, чтобы хоть немного почитать учебник. В конце концов, экзамены никто не отменял, и даже под домашним арестом я могла бы...

— Маленькая кошечка~, куда это ты?~ — Голос Юлии настиг меня у самого книжного шкафа. Бубенчик предательски звякнул, когда я замерла на месте.

— Я хотела взять книгу, мамочка. По математике.

— По математике?~ — Юлия подошла ближе, и её улыбка стала шире. — Маленькие котята не готовятся к экзаменам~. Это слишком сложно для их маленьких головок~. Они читают книжечки с картинками~.

Что?

Она протянула мне книгу. Небольшой томик в потёртом переплёте, с закладкой посередине. Я машинально взяла его и открыла на первой попавшейся странице.

И замерла.

Это... это же...

— Мамочка, — произнесла я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, — это порнография.

— Хи-хи~, — Юлия прижала ладони к груди. — Это не порнография~. Это просветительская литература~. И раз уж ты теперь самая младшая, ты должна почитать её вслух~. Своей мамочке~.

Я подняла глаза от книги. Кира и Лия сидели на диване и смотрели на меня с одинаковым выражением — смесью ужаса и предвкушения.

Они думали, что я сейчас покраснею. Что я начну заикаться. Что я брошу книгу и убегу.

Ага. Сейчас.

Они этого хотят — они этого получат.

Я откашлялась и начала читать. Громко. С выражением. Как Лера во время очередной своей лекции.

— «Она стояла у окна, и лунный свет обрисовывал её изящную фигуру сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Её дыхание участилось, когда дверь отворилась, и на пороге возник он — мужественный, властный, с горящим взором. "Ты ждала меня", — произнёс он низким, вибрирующим голосом, и его рука скользнула по её талии...»

Кира стала цвета свёклы. Лия прижала уши и вцепилась в подушку. Юлия, сидевшая напротив, перестала улыбаться.

— «...она не сопротивлялась. Напротив — она прильнула к нему, чувствуя, как его сильные руки сжимают её бёдра, как его горячее дыхание касается её шеи, как его...»

— Хватит, — выдавила Кира.

Я подняла глаза от книги. Её лицо стало пунцовым. Лия зажмурилась и заткнула уши ладонями, но её хвост нервно метался по дивану. Даже Юлия, которая сама дала мне эту книгу, выглядела... растерянной.

Они хотели, чтобы я опозорилась. Чтобы я краснела и заикалась. Чтобы я умоляла их прекратить. А вместо этого — позор случился с ними.

— Продолжать, мамочка? — спросила я самым невинным тоном, на который была способна.

— Н-нет~, — ответила Юлия и выхватила книгу из моих рук. — Достаточно~. Ты... ты очень... выразительно читаешь~.

— Спасибо, мамочка. Я старалась.

Кира встала с дивана и быстрым шагом вышла из комнаты. Её хвост дрожал. Лия что-то пропищала про «жуткую сестру» и уткнулась лицом в подушку.

Юлия посмотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать.

Они это запомнят. Они на всю жизнь запомнят, как пытались унизить меня — и как я прочитала их порнографию с серьёзным лицом и дикторским голосом.

Это будет мой позор? Нет. Это будет их позор. И они никогда об этом не забудут.

Я встала, поправила юбку и направилась к двери. Бубенчик звякнул при каждом шаге. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Мамочка, можно мне выйти в сад?

— Д-да~, — ответила Юлия, всё ещё прижимая книгу к груди. — Иди~.

— Спасибо, мамочка. За заботу. И за просветительскую литературу.

Я вышла, и бубенчик звенел в такт моим шагам, и где-то за спиной Лия всё ещё пищала в подушку, а Кира пыталась отдышаться в коридоре.

И я чувствовала, как внутри разливается странное, мстительное удовлетворение.

Они превратили меня в куклу. В вещь. В Искорку. Но даже у куклы есть зубы. И я покажу им эти зубы. Каждый день.

Они отменят это наказание, или умрут от стыда.

Вспоминая Зузанну, Казимира и мои конфузы... Мне уже не впервой притворяться дурочкой.

Бубенчик звякнул, когда я толкнула дверь в сад. На улице было холодно, ветер трепал мои волосы, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только тихую, спокойную ярость — ту самую, что помогала мне таскать вагонетки, когда не было сил даже плакать.

Я буду играть по вашим правилам. Я буду называть Юлию мамочкой. Я буду спрашивать разрешения на каждый шаг. Я буду благодарить за заботу. Но вы пожалеете. Вы все пожалеете, что сделали это со мной.

Я улыбнулась.

Я покажу вам такой позор, который вы никогда не забудете.

Я села на скамейку под старой яблоней и закрыла глаза. Бубенчик звякнул и затих.

Посмотрим, кто кого.