Мы с Ликой так и сидели, держась за руки, наверное, минуту. Может, две.

Её пальцы понемногу теплели, и она перестала дрожать. Плечи опустились, голова чуть склонилась вперёд, может от слабости, а может от какого-то усталого облегчения. Как будто она наконец-то позволила себе перестать держать спину.

— Ну, — нарушила тишину Лера, поправляя пенсне, — я уже ввела бабушку в курс дела. В общих чертах. Сказала, что в больнице попытались стерилизовать Лику, что мы её вытащили, и что Мила... э-э-э... приняла меры.

— Приняла меры, — эхом повторила Марго и хмыкнула. — Сожгла половину больницы. Это не «приняла меры». Это военная операция.

— Я сожгла только операционную, — возразила я. — И кабинет главврача.

— О, ну тогда ладно, это же совсем ничего.

Марго фыркнула и покачала головой, но в её глазах плясали весёлые искорки. Катя, сидевшая рядом с Ликой, всё ещё была бледной и молчаливой, но теперь она хотя бы перестала теребить рукав. Лера тем временем продолжила:

— Бабушка хочет услышать полную версию. От тебя. — Она посмотрела на меня поверх пенсне. — Сказала, что ждёт в малом приёмном зале.

Я вздохнула и поднялась. Лика тут же встала следом — резко, как будто её дёрнули за ниточку. Повязка всё ещё скрывала её глаза, но я видела, как напряглись её плечи.

— Лика, тебе нужно отдыхать, — мягко сказала Катя, подаваясь вперёд. — Ты едва на ногах стоишь. Мы сами расскажем.

— Нет.

— Но...

— Я не беспомощная, — отрезала Лика стальным голосом. — Я пойду.

Катя открыла рот, чтобы возразить, но Лика уже встала и повернулась к двери. Она двигалась чуть медленнее обычного и выставила вперёд руку, чтобы не наткнуться на косяк, но спину держала прямо, и плечи не опустила.

Катя бросила на меня отчаянный взгляд — мол, «сделай что-нибудь». Я пожала плечами.

— Ты же её знаешь. Если она что-то решила — её не переубедить.

— Я знаю, — вздохнула Катя.

Мы двинулись к выходу. Лика шла первой, и когда мы проходили через дверной проём, я чуть придержала створку, чтобы она не ударилась плечом.

В малом приёмном зале тихо. Свечи не горят, только серый дневной свет льётся сквозь высокие окна, рисуя на полу бледные прямоугольники. Директор стоит у окна, спиной к нам, и нервно постукивает пальцами по подоконнику. Услышав наши шаги, он обернулся, и я увидела его лицо — растерянное, встревоженное, с теми самыми морщинами вокруг глаз, которые появляются у зверолюдей, когда они ещё не знают деталей, но уже чувствуют: случилось что-то плохое.

Бабушка сидит за своим столом. Прямая, как штык. Ни чашек, ни блюдец перед ней нет, что странно. Её взгляд скользнул по Лике, задержался на повязке, и на мгновение что-то дрогнуло в её глазах. Но уже через секунду лицо снова стало непроницаемым.

— Садитесь, — произнесла она.

Это был приказ, хоть и подан он был тихим спокойным голосом.

Мы сели. Лика опустилась на стул рядом со мной и сразу же нашла мою руку — не глядя, просто протянула ладонь и сжала мои пальцы. Я не отдёрнулась. Напротив, я чуть сжала её руку в ответ.

Бабушка проследила за этим движением, но ничего не сказала. Потом перевела взгляд на меня.

— Рассказывайте.

И я рассказала.

Я не смягчала. Не подбирала слов.

Врач вошёл в палату, даже не взглянув на Лику, он смотрел в свои бумаги. Он сказал: «Диагноз — хроническая кератопатия, осложнённая инфекцией. Риск полной слепоты в течение года. Заключение: стерилизация».

Я повторила это слово в слово — так, как оно прозвучало. Сухо. Буднично. Как будто речь шла не о живом зверочеловеке, а о бракованном товаре на конвейере.

Директор перестал постукивать по подоконнику. Он замер, и его пальцы, только что выбивавшие нервную дробь, застыли в воздухе.

— Стерилизация? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Как это — стерилизовать? Она же чистокровная! Она Домбровская!

— Врач сказал, что это стандартная процедура, — ответила я. — Для недозверолюдей с наследственными дефектами. Так он выразился.

— Наследственными... — директор осёкся. Он смотрел на Лику — на её повязку, на её бледное лицо, на то, как она сидит, выпрямив спину, сжав мою ладонь, и в его глазах закипело осознание. — Они собирались... мою племянницу... в городской больнице?! Я эту больницу финансировал! Я лично знаю главврача — он мне в глаза смотрел и улыбался! А за моей спиной...

Он не договорил. Просто замолчал, и его кулак с глухим стуком опустился на подоконник.

— Это ещё не всё, — тихо добавила Лера. — С медицинской точки зрения, кератопатия и риск слепоты — это правда. Линзы, которые носила Лика, ускорили процесс. Но стерилизация не лечит глаза. Это не лечение. Это просто выбраковка.

— Выбраковка, — повторил директор, и это слово прозвучало у него во рту как ругательство.

Бабушка не перебивала. Она слушала молча, и её лицо оставалось всё таким же непроницаемым — как мраморная статуя. Ни гнева. Ни удивления. Ничего. Просто холодное, расчётливое внимание.

Она что, вообще не чувствует? Её внучка чуть не стала жертвой принудительной стерилизации, а она сидит с таким лицом, будто слушает отчёт о квартальных расходах. Неужели ей плевать?..

— Кто отдал приказ? — перебила мои мысли бабушка. Её голос прозвучал ровно, почти лениво, но в нём прозвучала твёрдая нотка, которую я уже слышала однажды — когда она объявила о помолвке.

— Главврач не назвал имени, — ответила я. — Но он сказал, что это «стандартная процедура, которую всегда так делали». По старым инструкциям, что были приняты ещё при Авангарде Чистоты. Они не отменяли эти инструкции, никто не отменял — они просто продолжают действовать.

Бабушка кивнула. Медленно. Задумчиво.

И вдруг произнесла всё тем же ровным, спокойным голосом:

— Авангард Чистоты. Это было ожидаемо.

Я уставилась на неё.

— Ожидаемо? — переспросила я, и мой голос прозвучал громче, чем я хотела. — Вы знали? Знали, что такие процедуры проводятся, и ничего не делали?!

— Я знаю, что Авангард не исчез, — ответила она, не повышая голоса. — Они ушли в подполье, перегруппировались, нашли новых спонсоров. Это было очевидно. Но я не думала, что они покусятся на мою семью.

— До вашей семьи, — повторила я, чувствуя, как во мне вскипела ярость. — А до чужих семей им, значит, можно?

Бабушка посмотрела на меня. Долгим, изучающим взглядом. А потом уголок её губ чуть заметно дрогнул.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое — что-то про Макса, про то, что он пытался сделать в коридоре, про её саму, про всю эту семью. Но Лика вдруг сжала мою руку сильнее. Я замолчала.

— Что ты планируешь делать? — спросила бабушка, всё тем же тихим и спокойным голосом.

— Я, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, — планирую найти того, кто стоит за этим. И убедиться, что он больше никогда никому не навредит.

— «Убедиться», — повторила бабушка. — Какое интересное слово.

— Это самое подходящее слово.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд. Потом перевела взгляд на Лику — на её повязку, на её бледное лицо, на наши переплетённые пальцы. И вдруг кивнула.

— Хорошо, — произнесла она. — Я помогу. Ресурсами. Информацией. Связями. Всеми, что у меня есть.

Директор, который всё это время стоял у окна и молча слушал, вдруг откашлялся.

— Я тоже помогу, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Я лично навещу главврача. И совет попечителей. И мэра. Клянусь, они пожалеют, что вообще родились на свет.

— Не сомневаюсь, — пробормотала Марго, и в её голосе прозвучало мрачное удовлетворение.

Катя ничего не сказала. Она просто сидела, опустив голову, и смотрела на свои руки. Но я видела, как побелели костяшки её пальцев, сжимавших край платья.

— С этого дня Лика никуда не выходит без сопровождения, — произнесла бабушка, поднимаясь из-за стола. — Охрана будет усилена. Все сотрудники поместья пройдут проверку. Я лично прослежу за этим.

— Я сама могу...

— Ты можешь, — перебила её бабушка, и в её голосе впервые прозвучало что-то, очень отдалённо напоминающее нежность. — Но пока ты не поправишься, этим займусь я.

Лика замолчала. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

И всё. Одно слово. Но в этом слове было столько доверия, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Бабушка повернулась ко мне. Её лицо снова стало непроницаемым, но я видела, как в её глазах горит тот самый, хорошо знакомый мне огонь. Тот, что я видела у Юлии, когда она вышла из карцера и убивала ради меня. Тот, что я видела у Марго, когда она проткнула Макса рапирой. Тот, что, наверное, горел и в моих собственных глазах, когда я стояла посреди горящей операционной.

— А ты, — произнесла она, — ты мне нравишься всё больше. Жаль, что Максимилиан этого не ценит.

— Я не нуждаюсь в его оценке.

Бабушка лишь чуть-чуть усмехнулась краешком губ.

Мы вышли из кабинета. Дверь закрылась за нами с тихим, почти беззвучным щелчком, и в коридоре сразу стало как-то... пусто. Тихо. Только наши шаги по мраморному полу да отдалённый шум ветра за окнами.

Лера прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Её плечи опустились, и она выдохнула — длинно, прерывисто, с каким-то странным, почти свистящим звуком. Кажется, она задерживала дыхание весь разговор.

— Ты понимаешь, — тихо сказала она, не открывая глаз, — что только что запустила войну?

Я остановилась. Посмотрела на неё.

— Войну?

— Не ты начала её, — Лера наконец открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было ни осуждения, ни страха. Только усталость. — Ты просто сделала так, что Домбровские теперь в ней участвуют. Бабушка, директор, Марго, Катя, Лика... все мы. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимаю. Конечно, понимаю.

До этого момента Домбровские были просто богатой аристократической семьёй с кучей проблем от одного невыносимого наследника. Они жили в своём поместье, занимались своими делами и старались не вмешиваться в то, что творилось за его стенами.

А теперь... теперь бабушка только что пообещала мне все свои ресурсы. Связи. Информацию. Всё, что у неё есть. И это означало, что с сегодняшнего дня Авангард Чистоты — не просто моя проблема. Это проблема Домбровских.

Я не хотела этого. Честное слово. Я просто хотела защитить Лику.

Но когда врач сказал «стерилизация», когда он посмотрел на меня и произнёс «тебе, грязнокровка, эта процедура тоже не помешала бы» — выбора не осталось. Я не могу просто стоять и смотреть. Я слишком долго просто стояла и смотрела в шахте, вместо того, чтобы действовать.

Я тогда уяснила для себя: бездействие не приведёт ни к чему. Бездействие — это поражение.

Готова ли я? Нет. Но отступать я не собираюсь. Это даже не вопрос.

— Значит, война, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Пусть так.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Ты странная, — произнесла она, но, наверное, это комплимент.

— Я запомню.

Лера посмотрела на меня как-то странно, но ничего не сказала.

Я тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли, и повернулась к Лике. Она стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и было видно, что на неё навалилась слабость. Не та, обычная усталость после долгого дня, а глубокая, свинцовая, — лекарства, которые ей вкололи в больнице, всё ещё держали её в своих когтях. Она пыталась держать спину прямо, но плечи опустились, а пальцы, сжимавшие мою ладонь, дрожали.

Марго заметила это раньше меня. Она подошла к Лике, взяла её за руку и закинула себе на плечо.

— Так, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Ты идёшь спать.

— Я не...

— Ты едва стоишь на ногах, — перебила Марго. — И не спорь. Я тебя всё равно унесу, если понадобится. Хочешь, чтобы я тебя унесла?

Лика сжала челюсти.

— Нет.

— Тогда иди сама.

Лика хотела возразить, я видела это по тому, как дрогнули её губы, как она попыталась выпрямиться, — но сил не было. Вообще. Марго, не дожидаясь ответа, уже вела её по коридору, и Лике ничего не оставалось, кроме как переставлять ноги.

И насколько же она упрямая? Серьёзно. Её только что пытались стерилизовать, ей вкололи какое-то снотворное, от которой она едва стоит, а она всё ещё пытается делать вид, что всё в порядке. Я бы на её месте уже давно лежала и не шевелилась. Хотя... я бы на её месте, наверное, уже умерла бы пару раз. Что я, собственно, и сделала.

Я пошла следом. Лера и Катя что-то сказали про то, что скоро догонят. Я не вслушивалась. Все мои мысли заняты Ликой.

Мы пришли в её спальню. Марго подвела Лику к кровати и аккуратно, нежно усадила на край. Лика села, опустив голову, и её волосы рассыпались по плечам, скрывая лицо.

— Раздевайся, — скомандовала я, подходя ближе.

Лика подняла голову. Повязка всё ещё скрывала её глаза, но я почему-то была уверена, что она сейчас смотрит на меня с тем самым, хорошо знакомым мне прищуром.

— Что?

— Ты не можешь спать в этом, — я указала на её платье. — Оно грязное, помятое и пропахло больницей. Снимай.

Она попыталась. У неё не вышло. Тогда я начала расстёгивать ей пуговицы.

— Я сама...

— Ты даже пуговицы не расстегнёшь. У тебя пальцы дрожат.

Она замолчала. Я видела, как в ней борются два желания — сохранить достоинство и признать, что я права. В конце концов, второе победило. Она опустила руки и позволила мне расстегнуть пуговицы на её платье.

Марго, которая всё это время стояла рядом, вдруг хмыкнула.

— Надо же, — произнесла она. — Лика, которая никогда никому не позволяет к себе прикасаться, позволяет Миле себя раздевать. Лера, записывай! Лера, записы... А где она?

Я стянула с Лики платье, потом помогла ей надеть ночную сорочку из очень мягкой ткани.

Она сидела на кровати, покорная и молчаливая, и это было настолько не похоже на ту Лику, которую я знала, что у меня внутри что-то сжалось. В смысле, Лика-то конечно всегда покорная и молчаливая, но сейчас у неё покорность и молчание слишком покорное и слишком молчаливое.

Она перестала сопротивляться. Вообще. Даже не огрызнулась на Марго как следует. Это плохо. Очень плохо.

Я уложила её на подушку и натянула одеяло до подбородка. Лика лежала, глядя в потолок невидящим взглядом из-под повязки, и её лицо было бледным, как мел. Марго, постояв ещё немного, тихо вышла, бросив на меня короткий взгляд — мол, «присмотри за ней». Я кивнула.

Я уже собиралась последовать за Марго, когда Лика вдруг протянула руку и схватила меня за запястье. Её пальцы холодные и дрожат.

— Мила, — тихо сказала она. — Не уходи.

Я замерла.

Ай, дура я! Ну конечно! Она пережила стресс, она напугана, она только что чуть не стала жертвой принудительной стерилизации — а я, как дура, хотела сейчас уложить её спать и уйти... Куда-нибудь по делам.

Как будто у меня есть дела важнее.

— Не уйду, — ответила я и села на край кровати.

Лика выдохнула. Её пальцы чуть ослабили хватку, но не отпустили. Она подвинулась, освобождая место рядом с собой.

— Будь тут, — прошептала она. — Пожалуйста.

В кровати? С ней? Ну, раз она просит...

Я скинула туфли и забралась под одеяло. Лика тут же придвинулась ближе, обняла меня и прижала к себе — крепко, почти отчаянно, как будто я была единственным, что удерживало её на плаву.

— Не уходи, — повторила она, и в её голосе прозвучало что-то такое... Непривычно-беззащитное.

— Не уйду, — снова пообещала я и погладила её по голове. — Спи. Я здесь.

Она вздохнула и прижалась крепче. Её дыхание постепенно выравнивалось, становилось ровным и глубоким. Лекарства наконец-то взяли своё.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как её пальцы, сжимавшие мою рубашку, медленно расслабляются. В комнате было тихо. Только ветер за окном да тихое, почти беззвучное дыхание Лики.

Придётся подождать, пока она не уснёт. Потом встану. Потом пойду... куда-нибудь. Может, в библиотеку. Может, ещё куда. Сейчас — просто подожду...

Я закрыла глаза.

Просто на минутку. Просто чтобы отдохнуть.

День был длинным, и я устала. Совсем чуть-чуть. Совсем...

Я уснула раньше.

Мда.

Проснулась я в объятиях Лики. В прямом смысле. Её руки всё ещё обнимали меня, а голова покоилась где-то у моего плеча. Повязка чуть съехала набок, но в остальном она выглядела... спокойно. Весьма неплохо.

Я аккуратненько, стараясь не разбудить, высвободилась из её хватки. Лика что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, подтянув одеяло к подбородку. Я на цыпочках отошла от кровати и огляделась.

На столике у окна стояли две тарелки с обедом. Явно что-то из утончённой кухни, достойной действительно богатых аристократов. Консоме в изящной фарфоровой чашке, тонко нарезанное мясо с овощами, свежий хлеб, масло, графин с водой, чайник и две чашки. Домбровские богатые, и кухня тут тоже изысканная.

Видимо, это девочки принесли, пока мы спали. Спасибо им.

Желудок напомнил о себе таким громким урчанием, что аж Лика что-то пробормотала про «пять минуточек».

Я придвинула стул, села и взяла ложку. Консоме выглядело не горячим — наверное, простояло тут уже какое-то время, но пахло ароматно: бульон, зелень, что-то ещё, какая-то специя...

Я зачерпнула полную ложку и махом отправила в рот.

Перчёное.

Нет, не так.

ОСТРОЕ. ОСТРОЕ. ОСТРОЕ!!!

Перец. Слишком много перца. Какой-то красный, жгучий, адский перец, который, кажется, был создан исключительно для пыток.

Он обжёг язык, нёбо, горло — всё, чего коснулся.

— А-А-А-А! — заорала я, хватая ртом воздух. — ОСТРОЕ!!!

Рука метнулась к чашке с чаем. Я схватила её и одним глотком опрокинула в себя.

Чай тоже перчёный?! ЧАЙ ТОЖЕ ПЕРЧЁНЫЙ!!!

Он был не просто острым — он был горячим и острым одновременно, и это сочетание добило меня окончательно. Я чувствую, как выжигают моё горло и язык, как слёзы текут по щекам, как нос закладывает, а в глазах темнеет.

— ОСТРОЕ!!! А-А-А-А!

Я заметалась по комнате, размахивая руками и хватая ртом воздух.

Графин! В графине вода!

Я схватила его, плеснула в чашку, залпом выпила. Помогло. Чуть-чуть. На пару секунд.

А потом острота вернулась снова, как будто ничего и не было.

— Да что ж это такое! — взвыла я, прижимая ладонь ко рту. — Кто?! КАКОЙ ШУТНИК ЭТО СДЕЛАЛ?!

Ответ пришёл сам собой. Я даже не успела додумать мысль до конца, а имя уже всплыло в голове. Самое очевидное. Единственно возможное.

Максимилиан. Этот перчёный мудак. Больше некому. Только он мог додуматься до такой дурацкой, идиотской шутки.

— Я его убью! — прохрипела я, хватая ртом воздух. — Я его точно убью! Засуну этот перец ему в...

— Ты шумишь.

Я резко обернулась. Лика уже сидела на кровати, приподнявшись на локтях. Повязка на её глазах чуть сползла, но она не поправляла её. Её губы дрогнули. И она тихонько, почти беззвучно, захихикала.

Лика. Смеётся.

Лика.

Она сидит на кровати, в сбившейся повязке, и смеётся. Тихо, сдавленно, но искренне.

Я замерла на полуслове, забыв про остроту.

Она смеётся. Лика смеётся.

Это... это выглядит так странно, что я даже на секунду забыла, что умираю от перца.

Но всё равно ОСТРОЕ!!!

— Тебе смешно? — прохрипела я, всё ещё прижимая ладонь ко рту. — Меня сейчас вырвет огнём, а тебе смешно?!

— Очень, — ответила Лика и захихикала снова. — Ты... ты бегала... и кричала... и чай...

— Чай тоже перчёный! — взвыла я. — Кто вообще перчит чай?! Это извращение! Это... это преступление против кулинарии!

— Макс, — сказала Лика, всё ещё улыбаясь. — Это он.

— Я знаю! — Я плеснула себе ещё воды из графина и залпом выпила. Помогло. Чуть-чуть. — Я его убью. Серьёзно. Завтра же. У меня есть опыт, я бессмертная, мне можно.

— Не убьёшь, — тихо сказала Лика, и её улыбка стала чуть грустнее. — Бабушка не позволит. Но... — она помолчала, — ...ты можешь добавить перца в его чай.

Я уставилась на неё.

Она серьёзно? Она предлагает мне отомстить Максу? Лика? Я думала, она никому не мстит, потому что... Ну, не знаю, считает это ниже своего достоинства, она же даже стерпела разграбление своей заначки.

— Лика, — медленно произнесла я, всё ещё прижимая ладонь ко рту, — ты только что предложила мне испортить еду твоему кузену?

— Да.

— Ты понимаешь, что это... ну, мелочно?

— Да.

— И ты всё равно считаешь, что это хорошая идея?

Лика чуть наклонила голову набок. Она выглядит так очень нелепо — она думает, что «смотрит» в мою сторону, но на деле смотрит немного вбок.

— Он это заслужил, — произнесла она. — А ты — нет.

Я замолчала. Потом взяла графин, налила воды в чистую чашку и протянула ей.

— Вот, держи. Тебе нужно пить. Во всяких книжках написано, что нужно побольше жидкости.

Лика взяла чашку и сделала глоток. Потом ещё один. Она сидит на кровати, закутанная в одеяло, и её лицо спокойное и усталое, но уже не такое бледное, как пару часов назад. Повязка всё ещё скрывает её глаза, но она больше не была похожа на призрака. Даже голос звучит твёрже.

И она на удивление разговорчива. Для Лики.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, присаживаясь на край кровати.

— Сносно.

— Глаза болят?

— Да.

— Сильно?

— Терпимо.

— Что-нибудь нужно?

— Нет.

Я вздохнула. Кто бы мог подумать, что она — такой болтливый собеседник? Единственная проблема — она на всё отвечает короткими или однословными предложениями. Так что разговор с ней — та ещё пытка.

Я чувствую себя следователем на допросе, только без надежды на чистосердечное признание.

— Лика, — предприняла я ещё одну попытку, — а ты вообще когда-нибудь говоришь длинными предложениями?

— Да.

— Например?

— Когда нужно.

Я закатила глаза.

Она издевается. Готова поклясться, она прямо сейчас сидит и глубоко в душе смеётся.

Я села на кресло и затихла. В голове медленно крутятся шестерёнки с единственной целью — разговорить Лику. Впрочем, даже самые современные паровые механизмы не способны разрешить эту инженерную проблему.

Внезапно, дверь открылась без стука.

Макс вообще походу никогда не стучал. Он просто толкнул створку плечом и вошёл в комнату, лениво покачивая хвостом из стороны в сторону, будто это была его собственная, и плевать ему было, кто там внутри и чем занят. В одной руке он держал корзинку.

Я хотела было взорваться. Серьёзно. Вскочить, заорать, наставить на него палец и высказать всё, что я думаю о нём, его перчёном чае, его перчёной еде и его перчёном существовании в целом. А потом — убить. Или хотя бы всыпать ему в рот всю перечницу, которую он использовал. Чтобы знал.

Но я увидела корзинку и замерла.

В корзинке лежало то, что он, видимо, стащил на кухне: пара яблок, стеклянная бутылка с чем-то оранжевым и густым, кусок сыра в промасленной бумаге. Яблоки блестели, как начищенные.

Жест, конечно, трогательный.

Какого чёрта? Он пришёл с подарками? К Лике? После всего, что он сделал? После того, как он чуть не угробил её на крыше? После того, как он...

— Сестрица, — произнёс он, растягивая слова, и его голос был всё тем же, как и в нашу первую встречу — ленивым, чуть насмешливым, с той особой интонацией. — Я слышал, тебя чуть не порезали на лоскуты. Решил проверить, всё ли на месте. Хвост-то хоть цел?

Лика лежит на кровати, поверх одеяла. Повязка на глазах, руки сложены на груди. Она не повернула головы на звук его голоса — но я видела, как напряглись её плечи. Она уже знала, кто это, по голосу.

— Всё на месте, — ответила она ровно.

Макс поставил корзинку на тумбочку и уселся на край кровати. Слишком близко.

Его хвост, всё ещё живущий своей жизнью, скользнул по одеялу — и коснулся её щиколотки. Лика дёрнула ногой. Макс ухмыльнулся, глядя на её реакцию, и убрал хвост.

— Принёс тебе кое-что, — сказал он, вынимая из корзинки стеклянную бутылку. Жидкость внутри была оранжевой и густой. — Морковный сок.

Я не двигалась. Вообще-то, по-хорошему, мне следовало вырвать у него из рук эту бутылку и запихать её куда подальше — например, в его же собственный...

Стоп. Спокойно.

До меня вдруг дошло, что я ничего не знаю и не понимаю про отношения между обитателями этого поместья.

Ну, вот честно. Как тигрицы относятся друг к другу, к примеру? Катя пристаёт к Марго, но она и к Лие приставала, и к Лике — это же не значит, что она уже женилась на всех троих? Или значит? Я не знаю. Я запуталась.

Или вот Марго. Она ткнула Макса рапирой, но если бы она колола его каждый раз при встрече, то к своим годам Макс бы уже давно превратился в сыр маасдам с дырками. А он — вон он, сидит, целёхонький, только бок перевязан. Значит, либо Марго не всегда его колет, либо у него регенерация как у меня. Второе вряд ли.

Лика, до этого лежавшая с безучастным видом, чуть приподняла голову. Повязка скрывала её глаза, но я видела, как дрогнули её губы.

— Я что, крольчиха? — произнесла она ледяным тоном.

Макс расплылся в широченной ухмылке, от которой у меня аж зачесались кулаки, и вдруг сделал жест, который я меньше всего ожидала увидеть.

Он поднёс руку к лицу, поправил воображаемое пенсне — точно так, как это делала Лера, и заговорил. Но не своим обычным ленивым голосом, а с той особой, чуть гнусавой интонацией, с какой наша драгоценная Валерия зачитывала свои бесконечные лекции.

— Э-э-э, с точки зрения науки, морковный сок является ценнейшим источником витаминов, который, э-э-э, в организме преобразуется в чё-то, необходимое для... бла-бла-бла... для зрения, — он снова поправил воображаемое пенсне, а его хвост, лежавший на одеяле, уже чуть подрагивал от сдерживаемого смеха. — Крольчатина тут ни при чём, это, э-э-э, научный факт. Посмотрите, какая я умная.

Я уставилась на него.

Что происходит? Я сплю? Может, это тоже перчёный чай так на меня подействовал? Или я умерла в больнице и попала в какую-то альтернативную реальность, где Макс — не мудак?

И тут Лика захихикала.

Не вежливо усмехнулась. Не фыркнула. Именно захихикала — тихо, сдавленно, прикрывая рот ладонью, как будто сама не ожидала от себя такой реакции. Её плечи трясутся, повязка окончательно съехала на шею, и она поправила свою повязку, уже смеясь в голос.

— Ты идиот, — выдавила она сквозь смех.

— Я знаю, — ответил Макс, без ни капли издёвки в голосе. Он улыбался. Не ухмылялся — именно улыбался. Как будто смех Лики был для него лучшей наградой.

Я переводила взгляд с одного на другую и чувствовала, как внутри что-то медленно, очень медленно перестраивается. Как будто картинка мира, которую я старательно складывала последние дни, вдруг треснула, и в трещину просочилось что-то новое.

Что-то, не предназначенное для глаз посторонних.

Макс протянул бутылку Лике — и, когда она потянулась за ней, чуть отодвинул её. Пальцы Лики схватили воздух. Макс усмехнулся.

— Ой, прости. Я думал, ты видишь.

Лика не отреагировала — просто ждала, замерев с протянутой рукой. Через секунду он вложил бутылку ей в ладонь.

— Вот. Пей. Заслужила.

И пока она держала бутылку обеими руками, чтобы нащупать пробку, его хвост поднялся. Медленно. Лениво. Скользнул по её колену, чуть задирая подол сорочки.

Лика не отреагировала. Она точно должна была почувствовать движение ткани, но она лишь продолжила пытаться открыть бутылку, пока Макс, видимо, изучал хвостом внутренний мир нижнего белья.

И это странно. Очень странно. Лика не похожа на ту, которая стала бы терпеть насильника и домогателя, который ей противен.

Лика, как я её поняла, если бы действительно хотела убить Макса, она бы просто взяла и зарезала его ножом при всех гостях, и ей было бы плевать. А тут — позволяет ему такое.

Интересно.

Может, у них какой-то тайный роман? Как в книгах Юлии? Брат и сестра, запретная любовь, он её доводит, она его презирает, но на самом деле...

Мозг мне немедленно нарисовал сцену, где Лика и Макс целуются.

Тьфу. Нет. Даже думать об этом не буду.

Подумала. Сцена в голове превратилась в иллюстрации из книг в тайной библиотеке Юлии.

Всё, хватит игр! Даже если у них и правда что-то такое, я не хочу смотреть, как передо мной трахаются брат и сестра. В переносном смысле. Или в прямом. И вообще, это очень странно выглядит со стороны.

Я кашлянула. Громко. Демонстративно.

Макс вздрогнул. Его хвост упал на одеяло, как подстреленная змея. Он обернулся и увидел меня в кресле — я сижу, закинув ногу на ногу, и смотрю на него с выражением «я всё видела».

— А, горничная, — произнёс он, и ухмылка вернулась на место, но уже чуть менее уверенная. — Не заметил тебя там. Прячешься в углу, как мышка.

— Не прячусь, — ответила я ровно. — Просто сижу. И смотрю.

Он выдержал мой взгляд пару секунд, потом отвёл глаза. Поднялся с кровати.

— Ладно. Я зашёл просто проведать. Поправляйся, сестрица.

И пошёл к двери. На пороге обернулся через плечо:

— Кстати, горничная. Ты сожгла больницу. Это... впечатляюще. Для грязнокровки.

И вышел, прежде чем я успела ответить.

В комнате повисла тишина. Лика всё ещё держала бутылку обеими руками. Я поднялась с кресла, подошла к ней, взяла у неё вино и отставила на тумбочку.

— Зачем ты это терпишь? — спросила я. — Ты могла бы его остановить. У тебя есть бабушка. Ты могла бы просто...

— Брат, — перебила она.

Я замолчала.

Она не оправдывалась. Не жаловалась. Просто констатировала факт. Как будто это всё объясняло. Как будто слово «брат» было универсальным ключом, который открывал все замки в этом поместье. Брат — значит, можно терпеть. Брат — значит, можно прощать. Брат — значит, пускай лазит своим хвостом там.

— Он принёс мне яблоки, — добавила она тихо. — И сок. Он всегда приносит что-нибудь. Когда я болею. Или когда что-то случается.

Я не знала, что на это ответить. В моей семье всё иначе. У меня нет брата. У меня есть Кира и Лия, которые метят меня хвостом и заботятся так, что я иногда не могу дышать. Но «брат» — это слово для меня ничего не значит. Или значит слишком много.

В конце концов, Якуба можно назвать моим братом. Да вот только он сам явно был недоволен своей ролью. Лез целоваться со мной на глазах у своей невесты...

Так или иначе, мне не понять отношения этой парочки. Это выше моих сил. Единственное, что понятно — Лика и Макс друг друга не ненавидят. Или ненавидят, но как-то... странно. По-семейному.

Я взяла с тумбочки яблоко и вложила его в Ликину ладонь.

— Держи. Он принёс. Ешь.

Лика сжала яблоко в пальцах. Её губы чуть дёрнулись — не улыбка, но что-то близкое.

— Ты его ненавидишь, — сказала она.

— Да, — ответила я. — Но это неважно.

Она откусила яблоко. Хруст разнёсся по комнате. Я села обратно в кресло и взяла с тумбочки второе яблоко.

Хах. Надо же. Яблоки. Он принёс ей яблоки. Может, не всё потеряно. Может, он не безнадёжен. Может...

— Не надейся, — вдруг сказала Лика, даже не поворачивая головы.

Я вздрогнула.

— Что?

— Не надейся, — повторила она. — Он не изменится. Просто иногда приносит яблоки. Ненавижу его.

Я замолчала. Откусила ещё кусочек. Яблоко сладкое.

— Поняла, — сказала я. — Не надеюсь.

И мы снова замолчали.

Я сидела у кровати Лики и крутила в пальцах яблоко. То самое, из корзинки Макса. Красное, блестящее, с глянцевым бочком. Лика уже снова задремала — лекарства всё ещё делали своё дело, и она дышала ровно и глубоко, как зверочеловек, который наконец-то оказался в безопасности. А я смотрела на яблоко и думала.

Меня заставят выйти за него. Бабушка решила — значит, так и будет. Я могу сколько угодно ненавидеть это, могу кричать, спорить, сбегать в эфиросферу — но факт останется фактом: Максимилиан Домбровский — мой будущий муж. И если я хочу поступить в Академию, если я хочу вернуть Марию и Якуба, если я хочу помочь Леоне — мне придётся с этим смириться.

И я о нём почти ничего не знаю.

Нет-нет, я знаю, что он мудак. Это очевидно. Но мудак мудаку рознь. Казик — мудак, но его можно терпеть, и он хотя бы не пытается никого изнасиловать в коридоре. Макс — мудак другого сорта. Опасного. И если уж мне предстоит делить с ним дом (и, при одной мысли об этом меня передёрнуло, — постель), стоило хотя бы выяснить, с чем я имею дело.

Вот взять хотя бы Лику — она его как-то терпит. Она не набрасывается на него с кулаками, не жалуется бабушке, не пытается выцарапать ему глаза. Она просто... принимает его. Как неизбежность. Как погоду.

И, возможно, Макс не насилует Лику... Хотя, по тому что я видела, я уже не уверена вообще ни в чём в этом поместье.

Ладно. Начнём с того, что есть.

Я тихо вышла из комнаты Лики, прикрыв за собой дверь, и отправилась на поиски.

Кого? Да кого угодно, кто мог бы пролить свет на то, что здесь вообще происходит. Потому что чем дольше я находилась в этом поместье, тем меньше понимала, как тут всё устроено. Лика терпит Макса. Макс приносит Лике яблоки. Макс пытался меня изнасиловать. Марго проткнула его рапирой. И при этом все они сидим за одним столом. Это не семья. Это какой-то зверинец с запутанными правилами.

Не то чтобы у меня был чёткий план — скорее, смутное желание понять, как устроена эта семейка. Кто к кому как относится. Кто кого ненавидит, кто кого терпит, кто с кем спит.

Последнее, конечно, не моё дело, но для общей картины...

Леру я нашла в библиотеке. Она сидела за своим обычным столом, обложившись книгами, и что-то быстро записывала в блокнот. Я до сих пор не знаю, что именно она там пишет, но подозреваю, что если когда-нибудь узнаю, то либо восхищусь, либо ужаснусь.

Макс стоял рядом с ней. Он наклонился над столом, пытаясь заглянуть в блокнот, и Лера изо всех сил прижимала страницы локтем, не давая ему подсмотреть. Со стороны это выглядело так, будто он трётся об неё плечом, как огромный полосатый кот, который требует внимания.

Тц. Вот теперь мне тоже стало интересно, что там такого в этом блокноте, что она прячет его от всех.

— ...раз ты такой умный, почему до сих пор не сдал риторику? — Лера даже не подняла головы.

— Риторика — для бездарей, которым нечего сказать, — отозвался Макс. — У меня что ни слово — золото. Мне не нужны уроки.

— У тебя что ни слово — повод для вызова полиции.

Что странно — они обменивались репликами без злобы. Почти как старые знакомые, которые давно привыкли друг к другу и уже не ждут ничего другого. Лера не вздрагивает от его присутствия, не напрягалается.

Как будто это не ей он испортил курсовую и не она потом от этого страдала.

А потом его хвост скользнул под подол её платья. И, судя по тому, как Лера замерла на полуслове, коснулся он там чего-то, чего касаться не следовало.

Лера подняла глаза от блокнота. Её лицо не выражало ни страха, ни гнева — только глубокую, вселенскую усталость. Макс воспользовался заминкой и всё-таки заглянул в блокнот, пробежался глазами по странице и ухмыльнулся.

— Максимилиан, — произнесла Лера ледяным тоном, — если ты сейчас же не уберёшь свой хвост, я тебя ударю.

Хвост исчез мгновенно. Макс с ухмылкой отпрянул от неё и пожал плечами:

— Скучная ты.

— Я рациональная. А теперь иди, у меня работа.

И он пошёл. Проходя мимо меня, бросил короткий взгляд и ухмыльнулся:

— Подслушиваешь, горничная?

— Собираю информацию.

— Обо мне? — он приподнял бровь. — Льстит.

И провёл своим хвостом по моему. Я дёрнулась, чтобы схватить его за этот наглый полосатый отросток, но он грациозно убрал его в сторону — я схватила воздух, а он с ухмылкой вышел. Дверь за ним закрылась.

Я посмотрела на Леру. Она уже вернулась к своим записям, как будто ничего не случилось.

— Как ты его терпишь? — спросила я.

— Я не терплю, — ответила она, не поднимая глаз.

— А что ты делаешь?

— Игнорирую. Это единственное, что работает. Он питается реакциями. Если их нет — он теряет интерес.

Я задумалась. Лера нашла способ: не давать реакции, и он теряет интерес. Умно. Но не всем это подходит.

— А ты не боишься, что он... ну, зайдёт дальше?

— Если он хотя бы попытается, — Лера наконец подняла глаза, — я его кастрирую вот этой вот ручкой.

Хаха. Ручка — опасное оружие!

Справедливости ради, перьевая ручка действительно с острым стальным пером, и уже использовалась как оружие самообороны в больнице.

Хах. Значит, с Лерой — нейтрально. Она нашла способ сосуществовать. Но это работает только потому, что она — Лера. Холодная, рациональная, способная подавить любую эмоцию. Я так не могу. Я взрываюсь.

— А с Марго? — спросила я. — Он её тоже... хвостом?

— С Марго — нет, — Лера чуть заметно улыбнулась. — Она ему один раз так врезала, что он неделю ходил с фингалом. С тех пор — на почтительном расстоянии.

Я хмыкнула. Значит, с Марго — агрессия. Она дала отпор, и он отступил. Тоже вариант.

— А с Катей?

Лера замолчала. Потом отложила перо и посмотрела на меня поверх пенсне.

— Катя... — произнесла она. — Дура она.

Ха? И что это значит?

Лера многозначительно молчала.

Эй-эй! Что это значит? Не пугай меня там!

Мой мозг уже подрисовывал мне бредовые теории, одна несбыточнее другой. Они с Катей спят. Катя беременна от него. В конце концов Катя подстроила покушения и пытается убить его, потому что ревнует к другим тигрицам!

Лера, как назло, продолжала молчать, и в этом молчании мне чудились откровения одно чудовищнее другого.

Пожалуйста, прерви этот поток бреда! Скажи хоть что-нибудь!

— Что ты имела в виду? — выдавила я, чувствуя, как горят щёки.

Лера только пожала плечами. Этого оказалось достаточно. Мой мозг, обрадовавшись, что ему дали зелёный свет, моментально нарисовал сцену: Макс и четыре тигрицы в одной постели, и Катя среди них, и она вовсе не против, а может, даже наоборот...

Я густо покраснела с ушей до кончика хвоста.

Господи, за что мне это?! Что она имела в виду?!

Не дожидаясь ответа, я вылетела из библиотеки. Лера что-то крикнула мне вслед — кажется, «я пошутила!» — но я уже неслась по коридору, пытаясь вытрясти из головы картинку, которую мой собственный мозг только что заботливо нарисовал. И самое ужасное — я не была уверена, шутила Лера или нет. С этой семейки станется. С них всех станется.

Так, срочно к Кате!

Катю я нашла в саду. Она сидит на скамейке у фонтана. Рядом с ней, распушив хвост, расхаживает павлин. Самый наглый из всех павлинов, которых я видела в этом поместье — а видела я их уже штук пять. Этот, кажется, считал себя главным. Катя рассеянно гладила его по голове, и павлин, прикрыв глаза, издавал низкий, вибрирующий звук.

Вид у Кати был задумчивый. Почти меланхоличный. Она смотрела куда-то в сторону фонтана, и её пальцы машинально перебирали перья на павлиньей шее.

Она выглядит так, будто только что прочитала грустную книгу. Или вспомнила что-то. Или...

Я не успела додумать. Потому что с другой стороны сада, от живой изгороди, показался Макс. Он шёл ленивой, вальяжной походкой, и его хвост покачивался из стороны в сторону, как маятник. Увидев Катю, он замер на мгновение — а потом на его лице расцвела предвкушающая ухмылка.

— Катенька, — протянул он, приближаясь. — Ты сегодня такая... грустная. Скучаешь по мне?

Я стояла чуть поодаль, за кустом жасмина, и меня не было видно. И слава богу. Потому что если бы он знал, что я здесь, он бы наверняка добавил что-нибудь ещё более отвратительное — специально для меня.

Катя подняла глаза. Что-то в её взгляде изменилось мгновенно — меланхолия исчезла, сменившись чем-то острым. Чем-то, что мне раньше не доводилось видеть на её лице. Но голос остался ровным:

— Уйди, Максимилиан.

— А то что? — он уже стоял рядом, слишком близко, как всегда. — Ударишь меня?

Его рука потянулась к её уху — видимо, хотел погладить, как Юлия гладит всех. Катя дёрнулась, отдёргивая голову. Её лицо на мгновение исказилось — и я увидела то, чего, наверное, не видел Макс, потому что стоял слишком близко. Чистую, незамутнённую ненависть.

— Не трогай меня, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли прежней мягкости. — Никогда.

Макс замер. Потом пожал плечами и отступил:

— Ладно-ладно. Какие мы сегодня нервные.

И ушёл. Просто развернулся и зашагал обратно к живой изгороди, даже не обернувшись. А Катя осталась сидеть, и её пальцы, гладившие павлина, побелели от напряжения. Павлин, почувствовав перемену, недовольно встряхнулся и отошёл на безопасное расстояние.

Так. С Катей — не просто неприязнь. Это ненависть. Настоящая. Интересно, что он ей сделал? Или что она ему сделала?..

...Фух, по крайней мере, мои бредовые теории опровергнуты. Они не спят. Определённо не спят. Она его ненавидит. Это видно невооружённым глазом.

СТОП! КАК ОН К НЕЙ ОБРАТИЛСЯ?!

«Катенька»?!

Мозг, получивший косвенное подтверждение (ну, не то чтобы подтверждение, скорее намёк, который он сам себе додумал), немедленно нарисовал десятки сцен, одна краше другой. И всем им место в коллекции Юлии. Особенно той, где Макс называет Катю «Катенька», а она...

Фу! Фу! Хватит! Не надо! Я больше не хочу об этом думать!

Я развернулась и быстрым шагом направилась в ту сторону, куда ушёл Макс. Просто чтобы не стоять на месте, просто чтобы чем-то занять ноги, пока мой мозг скармливал мне картинки, от которых хотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаза.

Нет! Нет! Нет! Я отказываюсь верить! Я не хочу! Не может же быть, чтобы я СНОВА попала в семью извращенцев?!

И, убегая от «Катеньки», я наткнулась на Марго.

С Марго всё было просто.

Я догнала Макса как раз в тот момент, когда он проходил мимо неё. Марго стояла у входа в поместье, прислонившись плечом к колонне, и лениво поигрывала рапирой. Увидев Макса, она не изменилась в лице. Даже не напряглась. Просто продолжала стоять, как стояла.

Макс прошёл мимо неё — и его хвост, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, дёрнулся в её сторону. Чисто по привычке. Как рука, которая тянется к дверной ручке, даже если ты не собираешься открывать дверь.

Марго, не оборачиваясь, положила ладонь на рукоять рапиры.

Хвост немедленно вернулся на безопасную орбиту. Как будто у него было собственное зрение и собственный инстинкт самосохранения.

— Умница, — бросила Марго через плечо.

— Ты сегодня без чувства юмора, — отозвался Макс.

— Ты сегодня без дырки в боку. Не искушай.

Он не стал. Просто пошёл дальше, засунув руки в карманы и насвистывая что-то себе под нос. Марго проводила его взглядом и чуть заметно ухмыльнулась.

...Это значит, что они не спят, так ведь?

Я выдохнула и прислонилась спиной к колонне рядом с Марго.

— Ты видела? — спросила я.

— Видела, — ответила она, не уточняя, что именно.

— И часто он так?

— Постоянно. Но только хвостом. Ближе не подходит.

Я кивнула и замолчала. Значит, с Марго у Макса установился вооружённый нейтралитет: она может его проткнуть, он это знает, и поэтому держится на расстоянии.

А вот со мной... Со мной — попытка изнасилования. И помолвка. Прекрасное сочетание.

— Ты чего такая хмурая? — спросила Марго, покосившись на меня.

— Пытаюсь понять, как устроена ваша семья.

— И как успехи?

— Провальные.

Она фыркнула.

— Привыкай. Ты теперь тоже часть этой семьи.

Пока я размышляла на тему, что я не шибко то и хочу быть частью этой семьи, Макс пропал. Только что он был тут, и вот его уже нет. Как будто растворился в воздухе.

Я немедленно умчалась его искать. Я даже по второму кругу начала обходить все комнаты — библиотеку (пусто), сад (пусто), малый приёмный зал (тоже пусто, только бабушка сидела за столом и что-то писала; увидев меня, она вопросительно приподняла бровь, но я лишь пробормотала «извините, я ищу Максимилиана» и выскользнула за дверь).

Я обошла половину поместья, пока искала его, и за окнами уже чуть-чуть начало темнеть. Осенний вечер навалился на поместье быстро, по-ноябрьски — без сумерек, сразу серым.

Проходя мимо курительной комнаты, я услышала знакомый смешок — и замерла.

Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь.

Казик и Макс сидели в креслах у столика. Между ними на столике стояла бутылка — явно из запасов Макса, дорогая, с тёмным стеклом и сургучной печатью, — и две кружки. В воздухе плавает густой сигарный дым.

— ...ну и слазил я по этой верёвке. Надёжная, между прочим, верёвка была! — Казик размахивал сигарой, и пепел сыпался на ковёр.

— И что дальше? — Макс подался вперёд. Вид у него был... заинтересованный. Почти нормальный. Ни ухмылки, ни ленивого прищура — просто зверочеловек, который слушает забавную историю.

— А дальше я захожу в дом — а она меня выгнала пинками! На улицу, под дождь!

Макс засмеялся — не ехидно, не презрительно, а почти по-зверочеловечески:

— Моя невеста — настоящее стихийное бедствие.

— Не то слово. Она меня в прошлый раз чуть не прибила за то, что я сказал, что у неё мания величия.

— А у неё и правда мания величия.

— Вот именно! Чистая правда! А она обижается!

Я стояла за дверью и не верила своим ушам. Казик. И Макс. Собутыльники. Они сидят, пьют и травят байки. Как старые приятели. Как... как два сапога — пара.

Макс протянул Казику новую сигару, дорогую, судя по виду, и тот принял её с таким лицом, будто они всю жизнь были друзьями.

— Слушай, — сказал Макс, отхлёбывая из кружки, — а где ты вообще взял ту сигару, что вчера курил?

— Стащил, — честно ответил Казик. — У тебя же. Из ящика.

Макс моргнул. Потом усмехнулся:

— Наглость.

— Бесстрашие, — поправил Казик. — Я, между прочим, детектив. У нас, детективов, профессиональная деформация — всё, что плохо лежит, является вещественным доказательством.

— Доказательством чего?

— Того, что ты мажор.

Макс заржал. Я тихо отошла от двери.

Казик и Макс — собутыльники. Кто бы подумал?..

Я отошла от курительной и остановилась в коридоре, грузно привалившись плечом к стене. В голове крутилось увиденное. Казик и Макс — два сапога пара. Кто бы мог подумать?

Хотя, если задуматься, они похожи. Оба ленивые, оба любят выпить, оба пользуются духами, чтобы влиять на окружающих. Только Казик не пытается никого изнасиловать в коридоре. По крайней мере, я такого пока не видела.

Я стояла и думала. Слишком глубоко задумалась, слишком расслабилась — и поэтому не услышала шагов. Вообще.

А потом почувствовала, как что-то скользнуло по моему бедру. Под юбкой. Прямо по трусам.

Я подпрыгнула на месте, разворачиваясь, и сзади стоял Макс. Его хвост, изогнувшись вопросительным знаком, замер в воздухе. А сам он ржал.

— АХАХАХА! Видела бы ты своё лицо! Ты подскочила, как ужаленная!

— Ты!.. — я задохнулась от ярости, прижимая юбку к ногам обеими руками. — Ты что творишь?!

— А что такого? — он развёл руками, всё ещё ухмыляясь. — Ты моя невеста, забыла? Имею право.

— Не имеешь!

— Имею-имею. Спроси у бабушки.

Я открыла рот, чтобы выдать всё, что думаю о нём, о бабушке и о всём семействе Домбровских, но слова застряли в горле. Потому что до меня дошло.

Я не слышала его шагов. Вообще. Я стояла, задумавшись, и он подошёл сзади, и я не заметила. Совсем. Ни шороха, ни движения воздуха, ни запаха — хотя обычно от него разило валерианой.

Сейчас — ничего. Он может быть бесшумным, когда хочет. Может подойти вплотную, и я не узнаю, пока его хвост не окажется у меня под юбкой.

Хуже того. Я вспомнила коридор. Тот раз, когда он набросился на меня — по-настоящему, не в шутку. Он тогда не планировал. Он просто вспылил, сорвался, действовал на эмоциях. И даже так мне понадобилась помощь Марго.

А если бы он подготовился? Если бы он, чистокровный тигр с усилениями, всерьёз решил меня изнасиловать без свидетелей? Я бы не успела даже вскрикнуть. Я бы не смогла вырваться. У меня не хватило бы сил.

Меня накрыло холодом. Не страхом — чем-то хуже. Осознанием.

Я задрожала.

Я беспомощна. Он может меня просто взять, и изнасиловать, и ни я, ни окружающие ничего не сделают. Ему даже спасибо бабушка скажет, за правнуков.

— Ты... — начала я и замолчала. Голос дрогнул.

Макс перестал ухмыляться. Он посмотрел на меня — и, кажется, что-то понял.

— Эй, — сказал он уже другим тоном, менее ехидным. — Ты чего? Я же пошутил. Горничная, я пошутил. Это был хвост. Просто хвост.

— Просто хвост, — повторила я. — Которым ты можешь залезть куда угодно, и я даже не замечу. Потому что ты бесшумный. Потому что ты сильнее. Потому что ты — тигр, а я — грязнокровка, и если ты решишь, что имеешь право...

— Я не решу, — перебил он. — То есть... я не... — он осёкся. Отвёл взгляд. — Ладно. Прости. Это была тупая шутка.

Он развернулся и ушёл. Быстро. Почти сбежал.

А я осталась стоять в коридоре, прижимая юбку к ногам.

И поняла, что теперь никогда не смогу стоять спиной к двери. Никогда не смогу расслабиться, если в комнате есть кто-то ещё. Никогда не смогу заснуть, не проверив замок дважды.

Не потому что Макс непременно нападёт. А потому что он может. И я никак не смогу это предотвратить.

Я же даже не почувствую этого, пока он не начнёт.

Мне страшно.

Я вернулась к Лике немедленно. За окнами уже темнело, и в комнате горела только одна свеча на тумбочке, отбрасывая дрожащие тени на стены. Лика уже не спала — полулежала на подушках, закутанная в одеяло, и повязка на её глазах чуть сползла, открывая бледную полоску кожи на переносице.

Когда я вошла, она повернула голову на звук шагов.

— Ты ходила, — произнесла она. Это был не вопрос.

— Собирала информацию, — ответила я, опускаясь в кресло у её кровати.

— И как?

Я задумалась. В голове крутились обрывки разговоров, сцены в саду, в библиотеке, в курительной. Лера, Марго, Катя, Казик. И Макс. Всегда Макс.

— Он мудак, — сказала я наконец.

Лика чуть заметно кивнула.

— Ненавижу его, — сказала она тихо. — Для него всё — игра. Он не понимает, когда делает больно.

— Ты его защищаешь?

— Я его знаю. Это другое.

Я замолчала. Смотрела на огонёк свечи, на то, как он дрожит от сквозняка, и думала.

Как же всё сложно в моей жизни. Ну почему я просто не могу прийти к бабушке и сказать: «Я не хочу жениться на нём. Он меня насилует. Я его не люблю»?

Почему? Ответ был простым и отвратительным.

Бабушка не поймёт. Для неё «насилует» — это не преступление, это супружеский долг, просто исполненный раньше срока. Она скажет: «Ты его невеста, он имеет право». И всё. Конец.

А если я откажусь — меня просто вышвырнут. Без Академии, без поддержки, без шанса вернуть Марию и Якуба. Без всего.

И куда я так спешила?

Раньше у меня был ответ. Раньше я думала — Академия, знания, запретная магия, способ воскресить их.

Но теперь, сидя в этом кресле, я вдруг поняла: я могла бы подождать три года.

Три года — это не так уж много. Я бессмертна, в конце концов. У меня впереди вечность. Что такое три года по сравнению с вечностью?

Но дело было даже не в Академии. Дело было в том, что я боюсь. Не смерти — смерть для меня что-то вроде простуды. Неприятно, пустая трата времени, но терпимо. Я умирала столько раз, что сбилась со счёта. Я падала с крепостной стены, меня сажали на кол, ломали шею, раздавливали люстрой. И каждый раз я возвращалась. Смерть не была для меня концом. Смерть была просто... паузой.

Но то, что Макс мог сделать со мной — то, что он уже пытался сделать в коридоре, то, что он мог сделать в любой момент, стоило ему только захотеть, не было паузой. Это было навсегда.

Я ведь даже не могу стереть себе память. Я буду жить с этим, даже если не захочу, потому что я просто по факту не могу умереть.

Я обречена помнить всё, что со мной случилось, каждую секунду, каждую деталь, каждое прикосновение — до самого конца, которого никогда не будет.

Меня передёрнуло. Я обхватила себя руками и сжалась в кресле, чувствуя, как холод расползается откуда-то изнутри.

— Мила.

Голос Лики прозвучал тихо, но твёрдо. Я подняла глаза. Она смотрела в мою сторону — повязка на глазах, но лицо обращено ко мне.

— Что? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо.

— Иди сюда.

Я заколебалась. Потом встала, подошла к кровати и села на край. Лика протянула руку, нашла моё плечо, потом плечо, потом шею — и притянула меня к себе. Я не сопротивлялась. Просто позволила ей обнять меня.

— Он не сделает тебе больно, — тихо сказала она. — Я не позволю.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу. — Её руки сжались крепче. — Я знаю его. И я знаю тебя. И я не позволю.

Я не ответила. Просто уткнулась лицом в её плечо и закрыла глаза. От неё пахнет травами — какими-то целебными мазями, которыми ей смазывали глаза. И ещё чуть-чуть — яблоками.

Она не может этого обещать. Но она обещает.

Мы просидели так долго. Свеча на тумбочке догорела и погасла, и в комнате стало совсем темно. Лика больше ничего не говорила — просто держала меня, и её дыхание было ровным и спокойным, как у зверочеловека, который знает, что делает. А я... я просто позволила себе расслабиться. Совсем чуть-чуть.

Ха... Как же всё сложно в моей жизни.