Утро началось с того, что Кира стащила с меня одеяло.
— Подъём, — произнесла она ровным голосом. — Через пятнадцать минут завтрак. Ты нужна.
— Я сплю, — ответила я, не открывая глаз.
— Уже нет.
Я попыталась нашарить одеяло, но его уже не было. Пришлось разлепить глаза.
Кира стоит надо мной, и я, приоткрыв один глаз, уже приготовилась увидеть знакомое чёрно-белое платье горничной, передник и чепчик. Но вместо этого на ней что-то тёмно-зелёное, с серебряной нитью по вороту, и ткань явно стоит больше, чем весь мой гардероб вместе взятый.
Я открыла второй глаз.
— Кира, — осторожно начала я, — а где твоя форма?
— Там, — она кивнула в сторону шкафа. — Мама сказала, что в поместье Домбровских нужно одеваться красиво.
— И ты сразу надела... это? — я окинула взглядом платье. — Выглядит дорого.
— Это практично, — отрезала Кира, и её щёки чуть порозовели. — Ткань износостойкая. Швы двойные. Не маркая.
Интересно, Кира отдаёт себе отчёт в своей тяге к необдуманным тратам? Или она просто берёт, и спускает деньги, пока может?
— Оно очень красивое, — сказала я вслух.
Кира промолчала, но завиляла хвостом.
— Руки вверх, — скомандовала она, явно чтобы сменить тему, и я подчинилась.
Она стянула с меня ночную рубашку и принялась за работу. Я думала, что сегодня наконец-то надену штаны и рубашку — нормальную, удобную одежду, но Кира, кажется, имела на этот счёт другое мнение. Вместо штанов в её руках оказались чулки, которые на меня каждый раз натягивают с титаническими усилиями.
— Кира, — предостерегающе начала я.
— Это важно, — перебила она, натягивая чулок. — Ты теперь носишь серьги. Они заметны. И волосы у тебя длинные, до пояса. Никто не примет тебя за мальчика, как бы ты ни одевалась. Так что нет смысла притворяться.
— Я не притворяюсь! Я просто хочу удобную одежду!
— Удобная одежда не обязана быть мужской, — отрезала она и натянула второй чулок. — Это предрассудки.
Предрассудки? Да ты сама ещё месяц назад завязывала мне галстук и говорила, что я похожа на брата!
— Ты серьёзно? — я уставилась на неё. — После всего, что ты говорила про «брата» ?
Кира чуть заметно покраснела.
— Это было другое. Тогда у тебя не было серёжек. А теперь ты — невеста наследника Домбровских и студентка Академии. Ты не можешь выглядеть как...
— Как кто?
— Как будто тебе всё равно, — закончила она, уклоняясь от прямого ответа.
Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла.
Я действительно не хотела выглядеть как леди. Но эти дурацкие золотые серьги никуда не денешь. Если я их сниму, в ушах останутся две большие дырки, и они будут ещё более заметны. Они никогда не зарастут. Кира и Лия навечно поставили на меня клеймо.
Ладно. Пусть будет так. Юбка так юбка.
Кира, заметив моё молчание, удовлетворённо кивнула и продолжила.
Длинная тёмная юбка до щиколоток — хотя бы не фижма, и на том спасибо. Блузка с длинными рукавами, застёгнутая на все пуговицы. Сверху — жилетка, тёмно-синяя, с серебряными пуговицами. Она была удобной.
— Это всё? — спросила я, оглядывая себя.
— Нет, — ответила Кира и потянулась к моему хвосту.
И тут Кира замерла. Её пальцы, только что поправлявшие подол, остановились. Я проследила за её взглядом и увидела, что она смотрит на мой хвост. Точнее, на то место, где когда-то была короткая кошачья шерсть, а теперь...
— О боже, — прошептала я.
Хвост стал толще. Ну, не прямо толще, но чуть толще. Лисья шерсть, которую я так бездарно отрастила в библиотеке, а Кира потом подстригла, отросла снова. Конечно, пока ещё не так сильно, как в прошлый раз, но достаточно, чтобы мой хвост перестал быть кошачьим и начал напоминать что-то среднее между кошкой и лисой. Пушистый.
— Это опять, — выдохнула Кира, и в её голосе прозвенела обречённость. — Трансмутация была нестабильной. Шерсть продолжает расти по изменённому шаблону.
— Нет! Не связывай меня снова!
Мы замолчали, глядя на мой хвост с одинаковым выражением — смесью ужаса и смирения. А потом дверь распахнулась, и в комнату влетела Лия.
— ДОБРОЕ УТРО! — пропищала она и замерла, увидев мой хвост.
Её глаза расширились. Уши встали торчком. Хвост взметнулся трубой. Она смотрела на мою пушистую конечность с таким выражением, будто увидела чудо.
— Ой, — выдохнула она. — Он пушистый!
— Лия, — предостерегающе начала Кира.
— Очень пушистый! Как у меня! Ну, менее пушистый, но всё равно! Мила, ты теперь тоже лиса?!
— Я не лиса, — отрезала я.
— Лиса! — радостно заявила Лия и бросилась к моему хвосту. — Я знала! Я всегда знала! Можно я его поглажу? Можно-можно-можно?
— Нельзя! — рявкнула Кира и заслонила мой хвост собой. — Мы будем его стричь.
— Что?! — взвилась Лия. — Нет! Не трогайте его! Он такой мягкий! Такой красивый! Вы не имеете права!
— Имеем, — отрезала Кира. — Это гигиенично. Длинная шерсть собирает грязь. И пыль. И микробов.
— Нет там никаких микробов! — Лия топнула ногой. — Я проверяла! Я нюхала! Он пахнет Милой! И чуть-чуть мной! И лавандой!
— Это не аргумент.
— Это лучший аргумент!
Они уставились друг на друга. Кира — с каменным лицом, Лия — с воинственно распушённым хвостом. Я стояла между ними, чувствуя себя яблоком раздора. Мой хвост. Моя шерсть. Почему они решают за меня?!
— Может, — осторожно начала я, — мы оставим его так? Ну, хотя бы на время? Вдруг оно само пройдёт?
— Не пройдёт, — отрезала Кира.
— Пройдёт! — одновременно с ней выпалила Лия. — Всё проходит! Даже шерсть! Наверное!
Кира посмотрела на Лию долгим, изучающим взглядом. Потом на мой хвост. Потом снова на Лию.
И вдруг — о чудо! — её плечи чуть опустились.
— Ладно, — произнесла она. — Временно. Но если шерсть продолжит расти, я возьму ножницы.
— Не возьмёшь! — Лия прижала уши. — Я спрячу все ножницы в доме!
— Я найду.
— Я перепрячу!
— Девочки, — перебила я, — может, хватит? У меня голова болит.
Они замолчали. Лия, всё ещё надутая, прильнула к моему боку и принялась гладить мой хвост — видимо, чтобы подтвердить свои права на него. Она расчесала его и завязала у самого кончика алую ленту. Бантик.
— Это обязательно? — спросила я.
— Да, это красиво!
Я вздохнула и сдалась. Бантик, что завязала мне Лия, такой же самый, как завязала Леона когда-то, только теперь у кончика, ведь основание хвоста занято браслетом от Марии.
Хм, вообще-то, браслет по-хорошему стоит снять... Нет, я верну Марию, и сразу же покажу ей, что я ношу её браслет.
— Так, — произнесла Кира, отступая на шаг и оглядывая меня. — Теперь нормально.
— Нормально? — переспросила я. — Я выгляжу как... как...
— Как леди, — закончила она, и в её голосе прозвучало удовлетворение.
Ладненько, теперь можно и позавтра...
— Лию тоже нужно одеть, — произнесла она, и в её голосе прозвенела сталь. — Сегодня мы тоже поедем в поместье. Ты, — она ткнула пальцем в Лию, — наденешь то зелёное платье с вышивкой. И ленту в волосы. И туфли. Без возражений.
Лия, только что яростно защищавшая мой хвост, немедленно превратилась в ангелочка. Она захлопала ресницами, подставила уши и пропищала:
— Хорошо, Кира! Ты самая лучшая!
Кира полезла в шкаф достать платье Лие, и та, предвкушая церемонию, уже нетерпеливо перебирала лапками... ножками по полу. Её хвост заметался из стороны в сторону, как огромный рыжий вентилятор. В общем, Лия была в своей стихии.
— Снимай ночную рубашку, — скомандовала Кира.
Лия скинула её быстрее, чем я успела моргнуть. Кира тем временем уже разложила на кровати то самое зелёное платье с вышивкой — то, которое Лия надевала на званый ужин. Оно аккуратно выглажено, и каждая складочка лежит так, будто её измерили линейкой. Ну, Кира...
— Руки вверх, — скомандовала Кира.
Лия подняла руки, и Кира ловко натянула на неё платье. Лия аж зажмурилась от удовольствия, когда ткань скользнула по ней. Она наверняка обожает, когда её одевают, это видно по тому, как она мурлыкает, как подрагивает её хвост, как она то и дело наклоняет голову, чтобы Кире было удобнее застёгивать пуговицы.
Честно говоря, я тоже люблю, когда за меня делают всё, и с радостью лежала бы на диване с утра до вечера... Но так реагировать на переодевание?
— А теперь лента, — Кира взяла со столика широкую зелёную ленту, которая идеально подходила к платью. — Сиди ровно.
Лия выпрямилась, как по струнке, и Кира принялась вплетать ленту в её волосы. Её пальцы быстро и точно заплели косу, обернули ленту вокруг, завязали бант. Лия сияла. В прямом смысле — её лицо светилось от счастья. Тут явно замешана магия. Лия знает магию?
Ещё немного, и Академия Магии нагрянет сюда по подозрению в незаконной запретной магии. Стоп, а разве есть законная?
Завтрак Кира приготовила сама. Юлия ещё спала — после вчерашнего дня ей нужно было восстановить силы, и никто не смел её будить. Домогательства до ушек целого семейства кошачьих требуют много сил, а Юлия нам ещё нужна живой — кто, как не она, будет держать в ежовых рукавицах семью? Кира, разумеется, справилась в одиночку. Каша вышла идеальной — без комочков, в меру солёная, с маслом, которое уже растеклось золотистой лужицей по центру тарелки. Хлеб нарезан ровными ломтиками, сыр разложен симметрично, чай заварен с мятой — моей любимой, а не какай-то там мелиссой.
Лия уже сидела за столом, болтая ногами, и с аппетитом уплетала свою порцию. Выглядела она как какая-нибудь аристократка с портрета на стене в поместье Домбровских — зелёное платье, лента в волосах, идеально уложенный хвост. Кира постаралась. Сама Лия, впрочем, об этом не думала — её куда больше интересовало, как бы стащить у меня добавку сыра, пока никто не видит.
Кира поставила передо мной тарелку и замерла. Я заметила, как дрогнули её пальцы.
— Всё идеально? — спросила она, и в её голосе было столько тревоги, что я на мгновение опешила.
Ха?! Кира? Спрашивает, идеально ли? Кира, которая всегда знает, что идеально, а что нет? Которая может найти пылинку в вакууме и кривую картину за километр?
Она стоит и ждёт моей оценки.
— Всё идеально, — сказала я. — Правда. Очень вкусно.
— А мне! — немедленно встряла Лия, пододвигая ко мне свою тарелку. — Мне тоже скажи, что вкусно! Я же тоже завтракаю! И я красивая! Кира меня нарядила, а ты даже не заметила!
— Ты очень красивая, — послушно сказала я. — И завтрак вкусный.
Лия просияла и, удовлетворившись, вернулась к своей каше. Кира кивнула. Её лицо не изменилось, но хвост, её верный предатель, плавно качнулся из стороны в сторону. Она довольна. По-настоящему.
Я потянулась и, не задумываясь, погладила её по голове, и разница в росте меня ни капли не смутила. Мои пальцы скользнули по её мягким и тёплым ушам, чуть вздрогнувшим от прикосновения. Кира замерла. На мгновение мне показалось, что она сейчас отдёрнется или скажет что-то резкое, но вместо этого она чуть подалась вперёд, подставляя уши. Её глаза прикрылись, из горла вырвался тихий, почти беззвучный звук. А хвост продолжал махать из стороны в сторону.
Она млеет. Кира. Суровая, непреклонная Кира тает от того, что ей гладят уши.
— Спасибо, — тихо сказала я, убирая руку.
— Не за что, — ответила Кира и выпрямилась. Её лицо снова стало спокойным, но уши чуть порозовели.
Она так и стояла рядом, ожидая каких-либо новых указаний, и, если честно, от этого мне было некомфортно.
А потом она увидела муху.
Это было мгновенно — как выстрел. Только что передо мной стояла сдержанная, серьёзная Кира, и вот уже её глаза сузились, уши встали торчком, а хвост замер в боевой готовности. Муха, ничего не подозревая, сидит на краю стола и нагло потирает лапки.
— Нарушитель, — произнесла Кира ледяным тоном.
— Это просто муха, — заметила я.
— Это не просто муха. Это грязь. В моём доме.
Она сделала шаг. Муха взлетела. Кира прыгнула.
Я даже не успела понять, как это произошло, а она уже металась по кухне с грацией и скоростью, которых я от неё никак не ожидала. То есть, с абсолютно полным отсутствием грации. Муха уворачивалась, взлетала к потолку, садилась на шкаф, снова взлетала. Кира преследовала её с упорством, достойным лучшего охотника. Её глаза горели тем самым, хорошо знакомым мне огнём — тем, что появлялся у неё при виде кривых картин и несимметричной мебели.
Хах. Охота. Она воспринимает это как охоту. Серьёзно? Как будто от этого зависит её жизнь.
Лия, не отрываясь от каши, лениво проводила Киру взглядом и сказала:
— Она улетит.
— Не улетит, — отрезала Кира, прыгая за мухой.
— Улетит. У них крылья.
— У меня тоже есть преимущества.
— Какие?
— Я умнее мухи.
— Это не доказано, — заметила Лия и зачерпнула новую ложку.
Кира, совершая очередной кульбит в воздухе, полностью проигнорировала заявление о её интеллекте.
— Я помогу! — неожиданно для самой себя выкрикнула я и бросилась в погоню.
Мы вдвоём носились по кухне, натыкаясь на стулья и друг на друга. Муха издевалась над нами с той особой, наглой манерой, на какую способны только самые презренные и отвратительные насекомые. Она садилась на нос Кирe, и та замирала, скосив глаза к переносице. Она садилась на мой хвост, и я дёргалась, пытаясь её смахнуть. Она кружила над столом, как будто дразнила нас.
— Слева! — крикнула я.
— Вижу! — отозвалась Кира и прыгнула.
Мы столкнулись лбами.
Муха, разумеется, улетела.
— Ай! — Я потерла ушибленный лоб. — Это было не обязательно.
— Это была координация, — ответила Кира, тоже потирая лоб. — Плохая.
— Надо было мне пойти направо.
— Надо было мне пойти налево.
— Я же говорила, — вставила Лия с назидательной интонацией. — У них крылья.
Мы замолчали, глядя друг на друга. А потом — я не знаю, кто начал первым, — мы расхохотались. Кира смеялась тихо, почти беззвучно, но её плечи тряслись, а хвост мотался из стороны в сторону, как у довольного котёнка. Я смеялась громче, хватаясь за живот, и муха, воспользовавшись моментом, улетела в открытое окно.
— Ушла, — констатировала Кира, всё ещё улыбаясь.
— В следующий раз поймаем, — пообещала я.
— Обязательно.
Мы вернулись к завтраку. Каша остыла, но всё ещё была вкусной. Кира села рядом со мной и, поколебавшись, положила голову мне на плечо. Я погладила её по ушам, и она снова тихо, почти беззвучно замурлыкала. Лия, не желая оставаться в стороне, немедленно прильнула с другой стороны и обвила мой хвост своим.
— Моя очередь, — заявила она. — Теперь меня гладь.
— Ты же завтракаешь.
— Я уже всё съела. Гладь.
Я вздохнула и погладила обеих. Они обе растаяли и синхронно замурлыкали.
С лестницы донёсся скрип половиц. Тяжёлые шаги, приглушённая ругань, и в гостиную спустились трое. Леона, Ян и Казик.
Казик плёлся последним, потирая затёкшую шею, и вид у него был такой, будто он всю ночь провёл не на чердаке, а на каторге. Слева у него красовался свежий фингал — видимо, Леона всё-таки добралась до него, когда он выполз из своего убежища. Впрочем, он держался на удивление бодро для зверочеловека, которого избили.
Ян шёл за ним, и в его движениях было что-то новое. Не могу понять, что именно.
Плечи расправлены, походка уверенная, взгляд прямой. Он не горбился, не сутулился, не пытался занять как можно меньше места в пространстве. Он вообще вёл себя так, будто это он — главный.
Леона шла с ним плечом к плечу. Не на шаг позади, как обычно, когда она конвоировала его, а именно плечом к плечу. Её лицо было спокойным, почти расслабленным, и только лёгкий румянец на скулах выдавал, что она чувствует себя... необычно. Смущена?
Леона? Смущена?!
Её рука то и дело касалась его руки — как будто случайно, как будто она просто поправляла складку на платье, но я-то видела. Я-то всё видела!
О боже. О боже-боже-боже! Они выглядят так, будто сейчас потрахаются прямо тут, в гостиной! А тут нельзя, тут Лия смотрит!
Я моментально прикрыла Лии глаза ладонями. Лия, не понимая, что происходит, попыталась выглянуть из-под моей руки.
— Ты чего? — пропищала она.
— Ничего, — ответила я, не отрывая взгляда от этой парочки. — Просто завтракай.
Леона и Ян сели за стол. Он пододвинул ей стул сам, без просьбы, и она села. Потом он взял тарелку, наложил каши и поставил перед ней. Потом подвинул хлеб. Потом сыр.
Она принимала всё это без обычного рычания, даже не огрызнулась. Только один раз бросила на него короткий взгляд — и отвела глаза, и её хвост чуть заметно дрогнул.
Это не Леона. Это какая-то другая белка. Её подменили. Или Ян её загипнотизировал. Или...
Казик, который к этому моменту доковылял до стола и плюхнулся на стул, бросил на них короткий взгляд и хмыкнул.
— А чего это вы такие... — начал он, но Ян даже не посмотрел на него. Просто взял нож и принялся нарезать хлеб.
— Ешь, — сказал он Леоне, и в его голосе не было ни подобострастия, ни страха. Просто констатация факта.
Леона взяла ложку.
Взяла ложку! Сама! Без возражений! Без «я не голодна» и «отстань от меня, волк»! Взяла и начала есть.
Леона поблагодарила его. Сказала «спасибо».
Так, всё. Это точно не они. Это какие-то параллельные версии из другого измерения. Где ещё один амулет как от Яна? Мне нужно срочно в эфиросферу, браздить параллельные миры в поисках потерянных Яна и Леоны!
Я зажмурилась и потёрла виски. Кира, сидевшая рядом, бросила на меня короткий взгляд.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Нет, — честно ответила я. — Но это неважно.
Лия наконец вырвалась из-под моей ладони и уставилась на Леону с Яном с тем же выражением, с каким смотрела на муху, за которой мы гонялись.
— Тётя Леона не ругается, — заметила она. — Это странно.
— Заткнись, — бросила Леона, но без обычной злости. Скорее, по инерции.
— А, нет, — поправилась Лия. — Ругается. Всё в порядке.
Я вздохнула и вернулась к своему остывшему чаю.
Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда Казик потянулся за булочкой, а Леона замахнулась на него ложкой.
— Откройте! — донеслось с улицы. Голос был женский, знакомый, но какой-то... не такой.
Я переглянулась с Лией и пошла открывать. На пороге стояла Лера. Она была одета в простое дорожное платье, без мантии, без пенсне, и выглядела так, будто не спала всю ночь. В руках у неё была гора книг и бумаг, перевязанных бечёвкой.
— Я привезла конспекты, — выпалила она, даже не поздоровавшись. — И учебники. Тут всё, что нужно для подготовки. Я подумала, что раз ты готовишься, то это поможет, и я...
— Лера, — перебила я. — Ты на такси приехала?
— Да, — она кивнула. — Я... я как раз из больницы возвращалась. Лику туда отвезла.
Я аж облилась холодным потом с ног до головы.
— Что с ней?
— Инфекция, — Лера поморщилась и, кажется, только сейчас заметила, что стоит на пороге с горой книг, как библиотекарь во время пожара. — От стеклянных линз. Она же весь день вчера их не снимала. А их нельзя носить так долго, я же говорила, там гипоксия роговицы, и если не снимать, то начинается воспаление, и...
Она не снимала их весь день. Из-за меня. Она хотела меня видеть без прищура, и не снимала их, хотя они причиняли ей боль. А я... я даже не заметила. Нет, заметила. Но не подумала.
— Какая больница? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо.
— Городская, на Старой улице. Я как раз возвращалась оттуда и решила заскочить к тебе — всё равно по пути. Я заранее хотела конспекты завезти, а тут такое совпало...
— Я еду.
Лера замолчала на полуслове. Потом кивнула.
— Я так и думала.
Я развернулась и быстрым шагом направилась в гостиную.
Мне нужен взрослый. Без взрослого меня даже на порог больницы не пустят. Я уже проходила это — помню, как меня вышвырнули из «Гранд-Кракова», как охранник в Академии даже слушать не стал. Ребёнок. Один. Никто не воспринимает всерьёз.
Ян и Леона сидели за столом. Они о чём-то тихо разговаривали — точнее, Леона что-то ворчала, а Ян слушал с тем самым, непривычным выражением лица.
Хах. Видимо, вчера не устали. Или устали, но всё равно...
Я отвела взгляд.
Нет. Их брать нельзя. Они неделю держатся, и если я сейчас запру их в одной карете, а потом заставлю сидеть в больничном коридоре... это будет уже не поездка к больной подруге. Это будет катастрофа. Они же смотрят друг на друга так, что воздух искрит. Ещё немного — и они прямо в больнице начнут... нет. Даже думать об этом не буду.
Я тряхнула головой и подошла к лестнице.
— Вы за старших, — бросила я через плечо. — Я скоро вернусь.
— Куда ты? — спросил Ян.
— В больницу. Лика заболела.
— Я с тобой, — Леона начала подниматься.
— Нет! — выпалила я, и она замерла. — То есть... спасибо, но нет. Вы нужны здесь. Присмотрите за Лией и Кирой. И за Казиком. Особенно за Казиком.
Леона прищурилась, но спорить не стала. Только кивнула и снова села — чуть ближе к Яну, чем раньше. Её хвост скользнул по его ноге, и Ян чуть заметно улыбнулся.
Вот так. Пусть лучше дома остаются. Целее будут. И больница целее будет.
Я отправилась к спальне Юлии.
Дверь была приоткрыта. Юлия спала, раскинувшись на кровати, и её длинные уши безвольно лежали на подушке. Одеяло сползло на пол, ночная рубашка задралась почти до бёдер, и в целом она выглядела так, будто её сбил паромобиль, а она даже не заметила. Рядом на тумбочке лежала раскрытая книга — та самая, «Тайные желания леди». Видимо, она читала до глубокой ночи.
— Юлия, — позвала я. — Проснись.
— М-м-м~, — промычала она, не открывая глаз. — Ещё пять минуточек~...
— Лика в больнице. Мне нужно ехать. Ты нужна как взрослый.
— Больница~? — она приоткрыла один глаз. — Это скучно~. Там скучно~. И пахнет лекарствами~. И все ходят с грустными лицами~.
— Юлия, пожалуйста.
— Маленькая кошечка~, — она перевернулась на другой бок, — дай мамочке поспать~. Я вчера так устала~. Сначала тигрицы, потом этот ужин, потом книга~. Очень интересная книга, кстати~. Хочешь, расскажу~?
— Нет.
— Зря~. Там такая сцена была~...
Она снова закрыла глаз и натянула подушку на голову.
Я стою над ней и чувствую, как внутри закипает раздражение пополам с отчаянием.
Лика в больнице. Из-за меня. А моя приёмная мать не хочет просыпаться, потому что читала порнографию до полуночи. Прекрасно. Просто прекрасно.
И тут мне в голову пришла идея.
Разбудить, а заодно и отомстить.
За каждую нападку.
За каждое «маленькая кошечка~».
За каждый раз, когда она доводила меня до беспомощного мурлыканья при всех.
Я наклонилась к её уху и нажала на ту самую точку. Не мягко, не нежно — а как делала она сама. Сильно. С обеих сторон. Одновременно.
Юлия дёрнулась. Её глаза распахнулись.
— Маленькая кошечка~, — выдохнула она, и в этом «~» не было ни игривости, ни угрозы. Только удивление. — Что ты...
— Я мщу, — ответила я и нажала сильнее.
Юлия замерла. Её тело обмякло, плечи опустились, и она рухнула обратно на подушку, беспомощная, как тряпичная кукла. Её глаза смотрят на меня с странным выражением, которое невозможно расшифровать. Удивление? Гордость? Страх?
— За каждую нападку, — произнесла я, наклоняясь ближе. — За каждое «хи-хи». За каждый раз, когда ты доводила меня до этого состояния.
— Я... я не... — её голос дрогнул. — Пожалуйста~...
— Пожалуйста — что?
— Не надо~...
Я нажала снова. Из горла вырвался сдавленный, почти неприличный звук, и она обмякла окончательно. А потом...
Потом я заметила, что под ней расползается лужа.
Навевает воспоминания... Когда я впервые приехала во дворец, я мяукнула «Ойк~». Так вот, тогда Казимир позволил мне не дать выплеснуться наружу содержимому моего внутреннего мира...
А вот сейчас под ней лужа.
Ой-ой.
Я отдёрнула руки. Юлия лежала на кровати, полностью парализованная, и смотрела в потолок остекленевшими глазами. Лужа под ней становилась всё больше.
Она описалась. Я заставила её описаться. Я отомстила своей приёмной матери за всё — и она описалась. От ужаса. Или от расслабления. Или...
— Маленькая кошечка~, — прошептала Юлия, и в её голосе, несмотря ни на что, прорезались те самые, знакомые мне нотки. — Ты... ты за это заплатишь~.
Это гарантированная смерть. Когда она встанет, она меня убьёт. Нет, не просто убьёт. Она меня казнит. Медленно. С наслаждением. С комментариями. «Хи-хи~, маленькая кошечка, ты думала, что это сойдёт тебе с рук~?»
Я попятилась к двери.
— Прости! — выпалила я. — Я не хотела! Ну, то есть хотела, но не настолько! Я просто... мне нужно было тебя разбудить, и...
— Беги~, — прошептала Юлия. — Беги, маленькая кошечка~. Пока я не встала~.
Я побежала.
Внизу меня ждала Лера. Она сидела за столом, пила чай и с интересом разглядывала нашу гостиную. Кира стояла у плиты и готовила что-то новое. Лия прильнула к боку Киры, и, несмотря на косые взгляды Леры, что-то радостно щебетала про свои уши.
— Ты в порядке? — спросила Лера, увидев моё лицо.
— Нет, — честно ответила я. — Но это неважно. Едем.
— А Юлия?..
— Она... э-э-э... заболела. Внезапно. Очень внезапно. Ей нужно полежать! Едем!
— Но взрослый...
— Ты взрослая! — я схватила Леру за руку и потащила к выходу. — Ты совершеннолетняя студентка второго курса! Ты сойдёшь за взрослого!
— Но я...
— Лера, пожалуйста!
Она посмотрела на меня. Потом на лестницу, откуда уже доносились слабые, но многообещающие звуки переодевания Юлии. Потом снова на меня.
— Ладно, — сказала она и встала. — Поехали.
Мы выскочили за дверь. Такси всё ещё ждало у ворот. Я запрыгнула в карету, Лера — следом, и мы тронулись.
— В больницу на Старой улице, — бросила я водителю. — Быстро.
Карета дёрнулась и покатила по брусчатке. За окном проплывали дома, деревья, фонтаны. Я сидела, прижав ладони к коленям, и пыталась унять дрожь.
Лика в больнице. Из-за меня. А Юлия... когда она очнётся, она меня убьёт. Это факт. Не вопрос «если». Вопрос «когда». И «как».
— Ты чего такая бледная? — спросила Лера.
— Я только что парализовала свою приёмную мать, и она описалась, — честно ответила я.
Лера моргнула.
— Понятно, — сказала она. — А я-то думала, у меня утро странное.
Лера произнесла это с таким невозмутимым лицом, что я не выдержала и фыркнула.
— Это не смешно, — сказала я, хотя плечи у меня уже не тряслись.
— Конечно, не смешно, — согласилась Лера. — Это ужасно. Я просто пытаюсь осознать, как ты умудрилась за одно утро парализовать приёмную мать, довести её до мочеиспускания и сбежать из дома.
— Я не специально! Она же меня убьёт...
— Возможно, — Лера поправила пенсне и посмотрела в окно. — Но перед этим она, скорее всего, захочет отомстить. Учитывая её характер, это будет что-то... изобретательное.
Спасибо, Лера. Очень обнадёживает. Тебе стоит поработать психологом, из тебя выйдет великолепный серийный убийца.
Такси катило по брусчатке. За окном проплывали серые фасады доходных домов, вывески лавок, голые деревья. Я смотрела на всё это и пыталась не думать о том, что случилось. Получалось плохо. Перед глазами стояла картина: Юлия, распростёртая на кровати, с остекленевшими глазами, и лужа, расползающаяся под ней.
Мы добрались быстро. Таксист высадил нас у входа, Лера сунула ему пару монет, и мы направились к тяжёлым дверям.
Внутри, как и ожидалось, пахло хлоркой, лекарствами и безнадёжностью. Я помнила этот запах. Помнила бесконечные коридоры, очереди и таблички, которые указывали куда угодно, только не туда, куда нужно. В прошлый раз мы искали травмпункт для Казика.
— Не отставай, — бросила Лера, и я пошла за ней, стараясь не отставать.
Мы подошли к стойке регистрации. За ней сидит пожилая кошка с идеально ровным пробором и таким выражением лица, будто она только что съела лимон и запила уксусом.
— Нам нужна Анжелика Домбровская, — сказала Лера, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Её привезли сегодня утром.
Кошка подняла глаза, окинула нас взглядом и принялась листать журнал. Медленно. Очень медленно. Она переворачивала страницы с такой скоростью, с какой растут сталактиты.
— Домбровская... — пробормотала она. — Домбровская... А, вот. Палата триста двенадцать и три четверти. Третий этаж. Посещения до шести.
Я чуть не подавилась воздухом.
— Что значит «триста двенадцать и три четверти»? — спросила я, нахмурившись. — Это как?
— Это значит, что палата находится между триста двенадцатой и триста тринадцатой, — ответила она с таким видом, будто я спросила, почему вода мокрая.
— А почему нельзя было просто сделать нормальную нумерацию?
— Это не ко мне.
Замечательно. Палата-призрак. Существует где-то в зазоре между реальностью и бюрократией. Надеюсь, Лика не провалилась в четвёртое измерение, пока я тут спорю.
Мы с Лерой переглянулись и отправились на поиски.
Если кто-то думает, что в больнице должно быть тихо, — он никогда не был в больнице. В коридорах стоял ровный, непрекращающийся гул, как в улье. Санитары катили каталки с таким грохотом, будто это были не каталки, а боевые колесницы. Медсёстры сновали туда-сюда с кипами бумаг и затравленными лицами. Посетители толпились у каждой стойки, у каждого окошка, у каждой двери, и каждый из них был уверен, что именно его вопрос — самый срочный.
— Я тут с шести утра! — надрывалась какая-то старуха с кошачьими ушами, потрясая талончиком перед носом санитара. — Мне сказали — очередь живая! А она, — старуха ткнула пальцем в другую старуху, которая сидела на скамейке и вязала носок, — она пришла после меня!
— Я пришла вчера! — отозвалась вторая старуха, не отрываясь от вязания. — У меня талончик!
— У всех талончики! — взвилась первая.
Санитар, молодой лис с дёргающимся глазом, попытался что-то объяснить, но старухи уже сцепились в словесной перепалке, и к ним немедленно присоединилась третья, которая, кажется, просто хотела поругаться.
Кстати, это очередной плюс моего кошачьего слуха, хоть и грязнокровного — я могу насладится прекрасными криками мне прямо на ухо. Разумеется, крики не прекращаются, идут отовсюду, и уши себе заткнуть я никак не могу. Лера, кажется, тоже оценила своими ушами прекрасную мелодию криков.
Мы с Лерой, пересилив себя, обошли эту баталию по широкой дуге и двинулись дальше.
Творческий зверочеловек, который проектировал эту больницу, явно ненавидел всех, кто в ней окажется. Лестницы уводили на пол-этажа вверх и упирались в стену. Коридоры петляли, как змеи, и таблички с номерами палат висели в совершенно случайном порядке. Мы прошли мимо палаты 217, потом 84, потом 511, а потом наткнулись на дверь с табличкой «312.1/2».
— Ещё немного, — пробормотала я.
— Мы идём уже полчаса, — заметила Лера.
— Значит, мы близко.
Мы прошли ещё один коридор, и тут я заметила очередь. Она тянулась вдоль всей стены, заворачивала за угол и исчезала где-то в неизвестности. Люди сидели на скамейках, на полу, на подоконниках. Кто-то дремал, привалившись к стене. Кто-то читал газету. Кто-то ел бутерброд. Все они ждали. Чего — я не знала, но выглядело это так, будто они тут поселились.
— Это в регистратуру? — спросила я.
— Нет, — ответил какой-то пожилой волк, сидевший на полу. — Это в уборную.
Класс, спасибо за напоминание. Я уже было со всей этой беготнёй и позабыла, что Юлия натворила с утра пораньше.
Мы прошли ещё один коридор, спустились по лестнице, которая привела нас ровно на то же место, откуда мы начали, и наконец — НАКОНЕЦ — нашли её. Палата 312.3/4. Дверь была чуть уже обычной, как будто её втиснули между двумя другими в последний момент. На табличке кто-то подписал карандашом: «Не входить. Или входить. Я уже не знаю».
Я толкнула дверь.
Лика лежит на кровати у окна. Она бледнее обычного, и на её глазах повязка. Белая, чистая, туго затянутая. Её волосы рассыпались по подушке, руки безвольно лежат поверх одеяла. Она не спит — когда я вошла, она чуть повернула голову на звук.
— Мила? — тихо спросила она.
— Я здесь, — ответила я и подошла к кровати. — Как ты узнала?
— Ты дышишь.
Я села на край кровати и взяла её за руку. Пальцы у неё были холодными.
— Как ты себя чувствуешь?
— Плохо, — честно ответила она. — Глаза болят. Врачи что-то говорят. Я не всё понимаю.
— Что они говорят?
— Какие-то слова. Длинные. Я не...
Дверь распахнулась.
В палату вошёл врач. За ним — двое ассистентов в белых халатах.
Врач оказался немолодым лисом с седыми висками и таким выражением лица, будто он только что съел что-то протухшее. В руках он держит планшет с бумагами. Ассистенты встали по обе стороны от кровати, как конвоиры.
— А, посетители... Пациентка Анжелика Домбровская, — произнёс врач, не глядя на Лику. Он смотрел в свои бумаги. — Диагноз: хроническая кератопатия, осложнённая инфекцией. Риск полной слепоты в течение года. Заключение: стерилизация.
У меня внутри всё оборвалось.
— Что? — переспросила я.
Врач поднял глаза. Посмотрел на меня — на мою блузку с юбкой, на мои уши, волосы и хвост чёрно-белого цвета, и на его лице появилось то самое, хорошо знакомое мне выражение. Презрение. Брезгливость. Скука.
— Стерилизация, — повторил он, растягивая слова, как будто я была умственно отсталой. — Это стандартная процедура для зверолюдей с наследственными дефектами. Всё законно.
— Это незаконно! — выпалила Лера. — Она чистокровная! Вы не имеете права!
Врач перевёл взгляд на Леру. Окинул её с ног до головы — студентка, а позволяет себе критиковать его профессиональное умозаключение. И усмехнулся.
— Права? — переспросил он. — Здесь я решаю, у кого есть права, а у кого нет.
Он снова посмотрел на меня.
— Тебе, грязнокровка, — произнёс он с той же ленивой, презрительной интонацией, — эта процедура тоже не помешала бы. Чтобы не плодить себе подобных.
Лера открыла рот, чтобы возразить. Я не дала ей сказать ни слова.
Нет. Хватит. Хватит слов. Хватит споров. Хватит.
— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.
Врач замер на полуслове. Его лицо застыло в той самой презрительной гримасе, но глаза уже остекленели. Планшет выпал из его пальцев и с глухим стуком ударился о пол. Он рухнул на колени, потом на бок, и замер.
Ассистенты закричали и дёрнулись. Один бросился ко мне, второй — к двери.
— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.
Первый рухнул лицом в пол. Второй успел схватиться за ручку двери, но и его заклинание настигло чуть погодя. Он сполз по стене и остался лежать, глядя в потолок остекленевшими глазами.
В палате повисла тишина. Только сердце колотилось где-то в горле.
— Мила? — тихо позвала Лика. Она всё ещё лежала на кровати, с повязкой на глазах, и не видела ничего. — Что случилось?
Я подошла к ней и взяла за руку.
— Ничего, — ответила я. — Просто врач передумал. Ты в безопасности. Я здесь.
Лика сжала мою ладонь. Её пальцы всё ещё были холодными, но теперь — чуть менее, чем минуту назад.
— Ты их парализовала, — произнесла она. Это был не вопрос.
— Да.
— Хорошо.
Лера, которая всё это время стояла с открытым ртом, наконец выдохнула.
— Ты... — начала она и запнулась. — Ты даже не спорила.
— Споры не работают, — ответила я, не оборачиваясь. — Я пробовала. Много раз.
— Но...
— Лера. Помоги мне поднять Лику. Нам нужно уходить.
Она кивнула и подошла к кровати. Мы вдвоём подхватили Лику под руки и поставили на ноги. Она была слишком слабой, чтобы идти самостоятельно. Лекарства, которые ей дали, явно были обезболивающими. Ноги подкашивались, и ей приходилось опираться на нас обеих.
— Я тяжелая, — прошептала она.
— Нет, — ответила я.
— Я вешу как мешок картошки.
— Ты весишь как пушинка. Просто пушинка немного... крупная.
Лика слабо усмехнулась. Мы двинулись к двери.
Коридор встретил нас всё тем же ровным, непрекращающимся гулом. Санитары катают каталки. Медсёстры снуют туда-сюда с кипами бумаг. Пациенты в халатах бродят по коридору, некоторые с капельницами на колёсиках, некоторые просто сидят на скамейках, ожидая своей очереди. Никто не обрает на нас внимания — три девушки идут к выходу, одна с повязкой на глазах. Обычное дело.
Мы почти дошли до лестницы, когда из-за угла вылетели двое охранников. Здоровенные, с бычьими ушами и дубинками в руках. Увидев нас — точнее, увидев Лику с повязкой на глазах, которую мы тащили под руки, — они замерли.
— Стоять! — рявкнул первый. — Пациентку — обратно в палату! Немедленно!
— Она выписывается, — сказала я.
— Выписка только с разрешения врача!
— Врач временно недоступен.
Охранники переглянулись. Потом тот, что повыше, шагнул вперёд и схватил меня за плечо.
И тут Лера взорвалась.
Я даже не поняла, как это произошло. Только что она стояла рядом, поддерживая Лику, — и вот уже её кулак врезается в челюсть первого охранника с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз по ней, закатив глаза. Второй замахнулся дубинкой, но Лера нырнула под удар, схватила его за запястье и вывернула руку так, что дубинка с грохотом упала на пол. Охранник вскрикнул, но Лера уже ударила его локтем в солнечное сплетение, и он сложился пополам, хватая ртом воздух.
— Ты... — выдохнула я, глядя на неё.
На мгновение в коридоре повисла тишина. А потом начался хаос.
— А-А-А-А! — завопила какая-то женщина с кошачьими ушами, прижимая к груди свёрток с бельём. — ДРАКА! ТУТ ДРАКА!
— Охрана! — закричал кто-то ещё.
— Они напали на охранников!
Пациенты, которые только что сидели на скамейках и мирно ждали своей очереди, повскакивали с мест. Кто-то бросился бежать в противоположный конец коридора, расталкивая всех на своём пути. Какая-то старуха с клюкой замахала ею в воздухе, пытаясь то ли защититься, то ли напасть — непонятно. Молодая медсестра выронила поднос с инструментами, и железки с грохотом рассыпались по полу. Кто-то споткнулся о них и упал, потянув за собой капельницу. Капельница с грохотом рухнула, и из неё потекла прозрачная жидкость.
И — о чудо — нашлись те, кто решил помочь.
Не нам. Им.
— Помогите! — закричал кто-то из пациентов. — Они напали на охрану! Держите их!
Здоровенный мужик с бычьими ушами, в больничном халате, с перевязанной головой, бросился к нам, размахивая костылём. Лера, даже не обернувшись, вскинула руку, и ударом ноги в живот швырнула его обратно в толпу. Он врезался в группу пациентов, и те повалились, как кегли. Крики стали громче.
— ВАНДАЛЫ! — взвизгнул кто-то.
— Зовите подмогу!
— Полицию! Кто-нибудь, поскорее позовите полицию!
Какая-то пожилая кошка, которая до этого момента мирно дремала на скамейке, проснулась и, видимо, не поняв, что происходит, замахнулась на Леру своей сумочкой. Сумочка выглядела тяжёлой — кажется, там лежал кирпич. Или утюг.
Лера перехватила сумочку, вырвала её из рук старухи и швырнула в ближайшего санитара, который попытался преградить нам путь. Санитар охнул и рухнул на пол.
— Ты не могла бы быть чуть менее... разрушительной? — прохрипела я, придерживая Лику, которая уже едва стояла на ногах.
— Я разрушительна ровно настолько, насколько нужно, — отозвалась Лера, поправляя подол плащ. — Пошли скорее.
Мы двинулись дальше. Лика висит на мне, и я чувствовую, как она слабеет с каждым шагом. Лекарства делали своё дело — её ноги заплетались, дыхание стало тяжёлым, а пальцы, сжимавшие моё плечо, дрожат. А Лера шла впереди, и её лицо было на удивление собранным. Никаких лекций. Никаких «с точки зрения биохимии». Только холодная, расчётливая ярость.
Мы дошли до лестницы. И тут я поняла, что всё гораздо хуже, чем я думала.
На лестнице было полно народу. Пациенты, посетители, медсёстры — все они замерли, услышав крики, и теперь смотрели на нас. А перед нами, перегораживая проход, стояли ещё трое охранников. Один — медведь, двое — волки. Все с дубинками, все в форме охраны. Медведь шагнул вперёд и загородил проход.
— Последнее предупреждение, — прорычал он. — Пациентку — обратно. Или будем стрелять.
— У вас нет оружия, — заметила Лера.
— У нас есть дубинки.
— Это не оружие. Это палки.
Медведь зарычал и бросился на неё. Лера вскинула руку, но медведь оказался быстрее. Он перехватил её запястье и заломил руку за спину с такой силой, что Лера вскрикнула. Я дёрнулась вперёд, но Лика всё ещё висела на моём плече, и я не могла её бросить. Медведь навис над Лерой, прижав её к стене, и прорычал:
— Вот так-то лучше, юная леди. А теперь...
Он не договорил. Лера, извернувшись в его хватке, свободной рукой метнулась к поясу и выхватила перьевую ручку — ту самую, которой она всегда писала в блокноте. Блеснуло острое стальное перо. Медведь даже не понял, что произошло, а Лера уже вогнала ручку ему в живот, как заточкой. Медведь взревел и выпустил её. Лера отскочила и вскинула ручку, как дирижёрскую палочку.
— Цзицюнь идун. Суду цзежу. Фэн бао.
Вихревой поток подхватил огромного, массивного, тяжёлого медведя, как пушинку, и швырнул на лестницу. Он покатился вниз по ступенькам, сбив по пути одного из волков. Толпа на лестнице ахнула и бросилась врассыпную. Кто-то закричал, кто-то прижался к стене, кто-то попытался убежать вверх по лестнице, но там уже стояли другие люди, и началась давка.
— Не дайте им уйти! — закричала какая-то медсестра.
Второй волк попытался зайти сбоку, но Лера уже развернулась к нему. Её кулак врезался ему в челюсть с такой силой, что я услышала хруст. Волк отшатнулся и рухнул на колени, прижимая ладонь к лицу.
— Вихревой поток — лучшее заклинание, — сообщила Лера, и сунула ручку обратно в карман. — Пошли.
Мы спустились по лестнице на первый этаж, переступая через стонущих охранников, и вышли в холл. Здесь было ещё больше народу. Очередь в регистратуру, очередь в аптеку, очередь в уборную — все они замерли, услышав крики, и теперь смотрели на нас. Кто-то в ужасе прижался к стене. Кто-то, наоборот, шагнул вперёд, сжимая кулаки. Какая-то женщина прикрыла собой ребёнка и закричала:
— Не подходите! У меня дети!
Мы прошли мимо регистратуры, где всё та же кошка с идеально ровным пробором подняла голову и уставилась на нас.
— Вы куда? — спросила регистраторша.
— Выписываемся, — бросила я.
— Но процедура...
— Отменяется.
— Но...
— ОТМЕНЯЕТСЯ.
Я даже не замедлила шаг. Регистраторша открыла рот, закрыла и уткнулась в свои бумаги. Видимо, решила, что связываться с грязнокровкой, у которой есть пара чистокровных тигриц, — себе дороже.
Мы вышли на улицу. Такси всё ещё ждало у входа — водитель, увидев нашу процессию, выпучил глаза, но ничего не сказал. Я помогла Лике забраться в карету, Лера села рядом с ней, и она уже собиралась захлопнуть дверцу, когда я вдруг остановилась.
— Я кое-что забыла.
Итак, думаем логически. Максимилиана чуть не убило люстрой. Потом, кто-то сорвал аконит. У меня нет доказательств, но его наверняка хотели использовать по прямому назначению, но неизвестно почему не использовали. И вот теперь чуть не стерилизовали Анжелику, ещё одну Домбровскую.
Совподение? Не думаю.
Тот, кто назначил такое «лечение», почти наверняка связан с устроителем покушения. А может, им и является.
Лера приподняла бровку.
— Что именно?
— Неважно. Поезжайте без меня.
— Ты с ума сошла? — Лика попыталась приподняться, но лекарства всё ещё держали её в своих когтях. — Одна? Обратно?
— Я быстро.
— Нет, — отрезала Лера и скрестила руки на груди. — Одну я тебя не отпущу. После того, что ты там устроила? Охрана тебя в клочья разорвёт.
— Я бессмертная, — напомнила я.
— Это не аргумент!
— Лера, — я посмотрела ей прямо в глаза, — Лике нужно домой. Сейчас. Ты видела, что они ей вкололи, чтобы не брыкалась, пока её оперируют? Она едва на ногах стоит. Если мы будем сидеть здесь и спорить, ей станет только хуже. Отвези её в поместье. Позови бабушку. Расскажи всё. А я догоню.
Лера колебалась. Я видела, как в её глазах борются два желания — остаться со мной и защитить Лику. В конце концов, второе победило.
— Хорошо, — процедила она. — Но если ты не вернёшься через час, я приеду за тобой. С Марго. И с Катей.
— Договорились.
Я захлопнула дверцу и развернулась к больнице.
Внутри творился хаос.
Когда я вошла через главный вход, первое, что бросилось в глаза, — это толпа. Огромная, бурлящая, орущая толпа, которая ломилась к выходу. Все они видели, как мы дрались с охраной. Все они слышали крики и грохот падающих тел. И теперь каждый из них думал только об одном: бежать.
— Пропустите! — кричала какая-то женщина, прижимая к груди младенца. — У меня ребёнок!
— Не толкайтесь! — надрывался старик с клюкой, которого прижали к стене.
— Да что там случилось-то?! — орал кто-то из толпы.
— Говорят, там маги! Настоящие маги!
— Какие маги?! Тут бандиты! Я сам видел — они врача убили!
Я протискивалась сквозь толпу, и никто не обращал на меня внимания. Маленькая грязнокровка в юбке — кто будет на такую смотреть, когда вокруг кричат «убили» и «бандиты»?
Я шла против течения, и меня то и дело толкали локтями, наступали на ноги, обдавали жарким дыханием и запахом пота. Но я шла.
Санитары пытались навести порядок. Пара медбратьев в белых халатах стояли у дверей и кричали, чтобы все сохраняли спокойствие, но их никто не слушал. Какая-то медсестра пыталась вывести из толпы пожилую пациентку на каталке, но каталку зажали со всех сторон, и колёса скребли по полу, не двигаясь с места.
— Дайте пройти! — кричала медсестра. — У неё послеоперационный период! Ей нельзя волноваться!
Но толпа не слышала. Толпа хотела жить.
Я добралась до лестницы. Парализованные охранники всё ещё лежали там, но теперь вокруг них суетились зверолюди — кто-то пытался привести их в чувство, кто-то просто перешагивал через тела, спеша к выходу. Я поднялась на второй этаж.
Здесь было тише. Большинство пациентов и посетителей уже эвакуировались, и только в дальнем конце коридора я увидела санитара, который катил кого-то в инвалидном кресле. Он бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал. Ему было не до меня.
Операционная. Та самая, где должны были стерилизовать Лику.
Я нашла её в конце коридора — холодную, стерильную комнату с металлическим столом с ремнями посредине. На другом столе лежали аккуратно разложенные инструменты, готовые к использованию: cкальпели, зажимы, шприцы с какой-то мутной жидкостью.
Я встала и посмотрела на них.
Тц. Они собирались сделать это. Серьёзно. Просто взять и стерилизовать её. Как будто это была не живая девушка, а бракованный товар на конвейере. «Наследственный дефект». «Риск слепоты». И поэтому — стерилизация. Чтобы не плодить себе подобных.
Я сжала кулаки. Потом развернулась и вышла.
Кабинет главного врача находился в конце коридора. Дверь была приоткрыта, явно приглашая меня внутрь, ну я и вошла.
Главврач сидел за столом. Это был немолодой волк с обвисшими ушами и мешками под глазами. Он выглядел уставшим. Загнанным. Когда он увидел меня, то вздрогнул и выронил трубку.
— Ты... — начал он.
— Я, собственной персоной, — подтвердила я и закрыла дверь. — Садитесь.
Он сел. Его пальцы задрожали.
— Я хочу знать, кому это было нужно, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, почти буднично. — Конкретно. Кто отдал приказ стерилизовать Анжелику Домбровскую?
— Я... я не знаю...
— Вы главный врач. Вы знаете.
Он молчал. Я подошла ближе и положила ладонь на его стол.
— Послушайте меня внимательно, — продолжала я. — Я только что парализовала трёх зверолюдей. Я вырубила охрану. Я вытащила пациентку, которую вы собирались стерилизовать. И я ещё не закончила. Вы меня поняли?
Он смотрел на меня. Его глаза были полны ужаса — того самого, животного ужаса, когда понимаешь, что перед тобой не блефуют.
— Это... это не мы! — выпалил он. — Это стандартная процедура! Её приняли ещё при Авангарде, когда они были в Сейме! Мы просто... мы продолжаем её выполнять! Так было всегда!
Я замерла.
— При Авангарде? — переспросила я. — Когда они были в Сейме?
— Ну да, — он закивал, радуясь, что я, кажется, начинаю понимать. — Когда у них было большинство, они провели этот закон. Евгеническая коррекция. Стандартная процедура для недозверолюдей с наследственными дефектами. Мы просто...
— Авангард, — перебила я, — был в Сейме до переворота. Сейчас Сейм распущен. Все партии разогнаны. Какое отношение они имеют к тому, что происходит сейчас?
Главврач осёкся. Его рот открылся и закрылся.
— Я... я не...
— Вы продолжаете выполнять приказы организации, которой больше не существует? — я наклонила голову набок. — Или она существует, но вы просто не должны об этом говорить?
— Нет! — он вскинул руки, как будто защищаясь. — Нет-нет-нет! Авангарда больше нет! Их запретили! Мы не имеем к ним никакого отношения! Просто процедура... она осталась! Мы к ней привыкли! Это как... как традиция!
— Традиция, — повторила я. — Стерилизовать зверолюдей с плохим зрением — это традиция?
— Ну... да... то есть нет! Это не традиция, это... это просто порядок! Мы всегда так делали! Никто не жаловался!
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная, знакомая ярость.
«Никто не жаловался». Конечно. Потому что те, кого стерилизовали, не могли пожаловаться. Они были грязнокровными. Или больными. Или просто неугодными. Кто будет их слушать?
— Значит, — медленно произнесла я, — вы выполняете процедуру, принятую запрещённой организацией. Без законных оснований. Без согласия пациентов. Просто потому, что «так всегда делали»?
— Это не...
— Это именно то, что вы сказали.
Он замолчал. По его щеке скатилась слеза. Я видела, как он пытается подобрать слова — какие-то оправдания, какие-то объяснения, но в голове у него, кажется, была каша.
— Я не хотел, — прошептал он наконец. — У меня семья. Дети. Если я откажусь, они...
— Кто — они? — перебила я. — Если Авангарда больше нет, кто заставляет вас это делать?
Он открыл рот. Закрыл. И вдруг осёкся — как будто понял, что сказал лишнего.
— Никто, — выдавил он. — Никто не заставляет. Просто... это сложно. Очень сложно.
Я смотрела на него.
Врёт. Определённо. Авангард запрещён, но кто-то продолжает давить на больницы. Кто-то продолжает требовать отчётов. И этот кто-то — не просто «традиция». У этого кого-то есть власть. Деньги. Влияние. И он прячется в тени, пока такие, как этот главврач, выполняют его приказы.
— Убить вас мало, — сказала я и убрала руку со стола. — Но... Вы сказали семья? Дети?
Он побледнел.
— Если я ещё раз услышу, что в этой больнице проводят евгенические процедуры — по чьему угодно приказу, хоть по «традиции», хоть по чему, — Никаких семьи и детей больше не будет. Вы меня поняли?
— Да, — прошептал он. — Да. Я понял.
Я развернулась и вышла из кабинета. Главврач остался сидеть, бледный и трясущийся.
Пусть живёт. Пусть помнит. Пусть каждое утро просыпается и думает: не сегодня ли она придёт снова?
Я хмыкнула посреди пустого коридора.
Ну не прелесть ли я, а? Разрешила конфликт без лишнего рукоприкладства, не то что Лера. Где моя премия мира, в конце концов?
Я вернулась в операционную. Инструменты всё так же лежат на столе.
Я подошла к ним и закрыла глаза, концентрируясь. Эфириалы внутри меня отозвались мгновенно — привычно, послушно, как хорошо обученные слуги.
Цзицюнь шоуцзи. Течжи чжуаньхуань. Мубяо: те, чжуаньхуань вэй мэн. Фуцзя: цзянь шэнчэн цин цити.
Металл под моими пальцами начал светлеть, становиться матовым.
Я превращаю железо в марганец не просто так, а с выделением водорода. Гремучий газ заполняет комнату, смешиваясь с воздухом.
Когда я закончила с инструментами, я перешла к оборудованию. Лампа над столом. Хирургический аппарат в углу. Шкаф с медикаментами. Всё, что могло быть использовано для этих процедур.
Я не спешила. Я работаю методично, как Кира за уборкой, — только вместо пыли я убираю зло.
Я вышла в коридор, отошла на десяток шагов и, не оборачиваясь, запустила огненный шар в дверной проём операционной.
Мир взорвался.
Грохнуло так, что у меня заложило уши. Взрывная волна ударила в спину, швырнула меня на пол, и я проехалась лицом по каменной крошке, обдирая щёку. Сверху посыпалась штукатурка, а воздух наполнился звоном — это стекло из окон операционной разлетелось на тысячу осколков и теперь дождём сыпалось в коридор.
Я прижала голову руками и зажмурилась. Вовремя.
Что-то большое, металлическое, с жутким скрежетом пронеслось над моей головой и врезалось в стену в паре шагов от меня. Я подняла глаза. Это был кусок операционного стола. Того самого. Он застрял в штукатурке, и от него ещё шёл пар.
Ой-ой.
Я медленно, через силу поднялась на ноги. Колени дрожат. В ушах звенит. Перед глазами плывут цветные пятна.
Я оглядела коридор — и только теперь заметила, что стена рядом со мной усеяна осколками. Стекло, металл, куски дерева — всё это торчало из штукатурки, как иглы дикобраза. Один осколок, длинный и острый, вошёл в стену ровно на уровне моей головы. Ещё чуть-чуть — и он прошил бы мне висок.
Бля-я-я... Я же могла умереть. Серьёзно, от собственной дурости. От шрапнели, которую сама же и создала.
Я перевела взгляд на то место, где осколок ударился о стену. Он оставил глубокую выбоину в штукатурке. Ещё немного левее — и он попал бы в несущую колонну, что подпирала потолок всего этажа.
Нет. Нет-нет-нет. Если бы колонна рухнула... Весь этаж. Все, кто был внизу. Пациенты, которых выносили на каталках. Санитары, которые их спасали. Медсёстры. Все они... Из-за меня.
Меня замутило. Я прижала ладонь ко рту и заставила себя дышать ровно.
В следующий раз — отбегать дальше. Гораздо дальше. И вообще подумать, прежде чем устраивать пиротехническое шоу в помещении.
Я отряхнулась и пошла дальше по коридору. Операционная за моей спиной пылает. Языки пламени уже перекинулись на соседние кабинеты — архив, подсобку, ещё одну процедурную.
Но зверолюдей здесь уже не было. Вообще.
Коридоры опустели. Только что здесь кишела толпа, кричали пациенты, метались санитары, а теперь — тишина, нарушаемая только треском огня и далёкими криками с улицы. Все, кто мог, уже эвакуировались. Остались только те, кто боролся с огнём.
Я увидела их, когда спускалась по лестнице. Санитары. Они выстроились цепочкой от главного входа до второго этажа и передавали друг другу вёдра с водой. Обычные деревянные вёдра, которые здесь, видимо, держали на случай пожара. Рядом стояли ящики с песком — кто-то насыпал его в мешки и швырял в огонь. Всё это выглядит отчаянно, безнадёжно, но они не сдаются.
— Быстрее! — кричал кто-то. — Шевелитесь! Пламя уходит в восточное крыло!
— Воды не хватает! Где пожарные?!
— Едут! Уже едут!
Никто не посмотрел на меня. Маленькая грязнокровка в перепачканной сажей блузке, с ободранной щекой и копотью в волосах, спускалась по лестнице — и никому нет до неё дела. Они спасают свою больницу.
Я прошла мимо них, как тень, и выскользнула через чёрный ход.
На улице было холодно. Свежий воздух ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась от удовольствия. За моей спиной гудел огонь, кричали зверолюди, звенели вёдра...
Я подняла воротник и, не оглядываясь, зашагала прочь.
Вернулась домой я уже к обеду. В окнах горит свет — значит, все в сборе.
Я толкнула дверь и вошла.
В гостиной было тихо. Слишком тихо.
Кира сидела за столом и поправляла салфетки. Лия спала на диване, свернувшись калачиком, и её хвост мерно подрагивал во сне. Казика не было — наверное, сидит всё себе на чердаке, забаррикадировавшись от мира. Ян и Леона сидят в углу и о чём-то тихо разговаривают.
А посреди гостиной, скрестив руки на груди, стояла Юлия. Она была одета. Причёсана.
И выражение её лица не предвещало ничего хорошего.
— Маленькая кошечка~, — произнесла она, и в этом «~» не было ни капли игривости. Только сталь. — Ты вернулась~. Как мило~. А теперь расскажи мне, зачем ты парализовала свою мамочку и заставила её описаться~.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Я... э-э-э...
— Хи-хи~. Я слушаю~. Очень внимательно~.
Я сглотнула.
— Это была месть, — честно ответила я.
— Месть~?
— За каждую нападку. За каждый раз, когда ты доводила меня до этого состояния. За то, что ты не хотела просыпаться, в конце концов!
Юлия посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом её губы дрогнули, и она улыбнулась — той самой улыбкой. С прищуром. Многообещающей.
— Что ж~, — проворковала она. — Тогда справедливость требует, чтобы я тоже отомстила~. За лужу на моей кровати~.
— Юлия...
— Беги~.
Я побежала.
Я выскочила из дома через окно, приземлилась на лужайку и рванула прочь, не оглядываясь.
Сердце колотится где-то в горле, а в ушах всё ещё стоит голос Юлии: «Беги~».
Я не уверена, шутит ли она сейчас или всерьёз собирается познакомить меня со снарядом от миномёта, поэтому решила перестраховаться. Лучше перебежать, чем недобежать! В буквальном смысле.
Я выбежала за ворота и остановилась, тяжело дыша.
Мда. У меня же с собой нет ни парвуса. Как я поймаю такси до поместья? Пешком полдня буду. А оставаться возле дома тоже опасно — Юлия за такое же меня всерьёз насадит на черенок швабры целиком.
И тут я увидела Казика. Он стоял на обочине у дороги, прислонившись плечом к фонарному столбу, и курил. Смотрел куда-то вдаль, в темноту, и вид у него был такой тоскливый, будто он только что проиграл последние деньги в карты и теперь размышлял о бренности бытия.
Я схватила его за руку и рванула от дома. Он от неожиданности аж выронил сигарету.
— Эй! — взвыл он. — Ты чего?! Я курил! Это была последняя!
— Потом докуришь! — рявкнула я, не сбавляя шага. — У тебя деньги есть?
— Какие деньги? — он попытался вырваться, но я держала крепко. — Нет у меня денег! Я бедный, несчастный...
— Казик, мне нужно в поместье Домбровских. Срочно. Дай грош на такси.
— У меня нет!
— Я только что слышала, как у тебя в кармане звякнуло.
— Это... это не деньги! Это... э-э-э... мелочь! На сигареты! Ты не имеешь права отнимать у меня нажитое честным трудом!
— Честным трудом?! — я аж поперхнулась. — Ты вчера стащил бутылку из заначки Лики и выпил её залпом! Какой это честный труд?!
— Это был стратегический манёвр! Я проверял, не отравлена ли она! Между прочим, рисковал жизнью!
— Отлично, — я выхватила у него кошелёк и принялась рыться. — Значит, деньги есть.
— Это грабёж! — заныл он, но я уже махала рукой проезжающему паромобилю.
Такси остановилось. Пожилой кот за рулём окинул нас сонным взглядом.
— Куда?
— В поместье Домбровских, — выпалила я и запихнула Казика в карету. — Быстро.
— Это дорого, — заметил водитель.
— Он заплатит, — я ткнула пальцем в Казика.
— Я не согласен! — взвыл он.
— Ты согласен, — отрезала я и захлопнула дверцу.
В паромобиле Казик дулся и прижимал к груди кошелёк. Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома и пыталась унять дрожь в пальцах.
Лика оказалась в больнице. Из-за меня. Из-за того, что я не заметила, не подумала, не сказала ей снять линзы. А теперь ещё и Юлия... когда я вернусь, она меня убьёт. Это факт. Но сначала — Лика.
В поместье мы приехали уже точно после обеда. Я буквально влетела в главный зал, всё ещё в перепачканной и разодранной юбке, с растрёпанными волосами и безумным взглядом. Казик плёлся сзади, но хоть молчал, и на том спасибо.
Марго, Катя и Лера сидели за столом. Лика — в кресле у камина, всё ещё с повязкой на глазах.
Увидев меня, Марго встала.
— Ты сожгла больницу, — произнесла она, и это был не вопрос.
— Да, — ответила я.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом её губы растянулись в широченной, почти волчьей ухмылке.
— Ты психопатка, — сказала она. — И я тебя уважаю.
— Взаимно, — ответила я.
Катя, сидевшая рядом с Ликой, вдруг всхлипнула. Её лицо было бледным, а пальцы нервно теребили край рукава.
— Это я виновата, — прошептала она. — Это я подарила ей линзы. Если бы я знала... если бы я только знала, что так будет...
— Катя, — я подошла к ней и села на стул рядом, — послушай меня. Виноваты не линзы. Виноваты те, кто считает плохое зрение поводом для стерилизации. И они уже наказаны.
— Но...
— Без тебя Лика вообще не видела бы. Ты подарила ей зрение. Пусть на время.
Катя шмыгнула носом и кивнула. Марго положила ладонь на её плечо и чуть сжала.
Лера, сидевшая в углу с блокнотом, отложила его и посмотрела на меня. Её лицо было странным — каким-то... задумчивым.
— Это было эффективно, — произнесла она тихо. — Неэтично. Незаконно. Опасно. Но эффективно.
— Я не веду переговоры с теми, кто калечит мою семью, — ответила я.
Лера кивнула и вдруг надулась.
— А вот меня оставили не у дел, — пробормотала она. — Я, между прочим, недавно выучила заклинание для мощного взрыва с направленным выделением энергии. Теоретически, оно должно создавать ударную волну, способную обрушить небольшую постройку. Я хотела протестировать его в полевых условиях, но меня даже не позвали...
— Лера, — перебила Марго, — ты сейчас серьёзно? Ты обижаешься, что тебе не дали взорвать больницу?
— Я не обижаюсь! Я просто... я просто хотела помочь!
— Ты уже помогла, — сказала я. — Ты вырубила охрану. Ты сломала челюсть тому волку. Без тебя мы бы не выбрались.
Лера чуть заметно улыбнулась и поправила пенсне.
— Ну, — произнесла она, — челюсть — это да.
Лика, которая всё это время сидела молча, вдруг повернула голову в мою сторону. Повязка всё ещё скрывала её глаза, но я видела, как дрогнули её губы.
— Ты сожгла больницу, — произнесла она.
— Да.
— Из-за меня.
— Да.
Она помолчала. Потом чуть опустила голову.
— Врач сказал, что я ослепну. Окончательно. Через год. Может, раньше. Линзы ускорили процесс.
— Мы найдём способ, — сказала я. — Есть магия. Есть...
Лика подняла голову и повернулась ко мне. Повязка скрывала её глаза, но я знала — если бы не она, я бы увидела тот самый, золотисто-карий взгляд. Открытый. Без прищура.
— Мила.
— Есть Академия, где я буду учиться. Я обязательно...
— Мила.
— Запретная магия! Точно, нужно просто найти нужную запретную магию...
— Мила.
Она протянула руку.
Я замолчала и протянула свою.
Наши ладони встретились — её пальцы были холодными, но хватка крепкой.
— Спасибо, — произнесла она.
— Лика, я...
— Спасибо.
Я смотрю на неё, на повязку, на бледное лицо, на плотно сжатые губы, и чувствую, как внутри что-то ломается. Не с грохотом, не с треском — тихо, почти беззвучно. Как трескается лёд весной.
Кого я пытаюсь обмануть?
Я ведь ни за что не дам ей на себе испытать запретную магию. От неё только боль, страдания и закономерная смерть.
Но разве это главное?
Я не смогла спасти Марию. Я не смогла спасти Якуба. Но Лику я успела. Я вытащила её. Я стояла между ней и врачом, и я не дала им сделать это. И она сидит здесь, живая, и говорит «спасибо», и держит меня за руку, и это не исправляет прошлого, но это что-то меняет.
Мария бы сейчас засмеялась. А потом бы взяла и испортила момент.
Я сжала Ликину ладонь.
— Пожалуйста, — ответила я.
И это правда.