Утро началось с привычного ритуала: Зузанна, сияющая и бодрая, стащила с меня ночную рубашку и принялась наряжать в очередное платье. На этот раз — тёмно-зелёное, с глухим воротом и длинными рукавами. Видимо, вчерашний позор с шрамами её чему-то научил. Я стояла смирно, поднимала руки, когда требовалось, и даже не пыталась протестовать. Бесполезно.

Казимир, уже одетый, сидел в кресле у окна и делал вид, что читает какую-то книгу. Но я чувствовала его взгляд. Он ждал. И когда Зузанна закончила застёгивать последнюю пуговицу, он встал, подошёл, взял меня за плечи и с нарочито ласковой улыбкой, за которой явно скрывался намёк, почти вытолкал за дверь.

— Погуляй, сестрёнка. Нам с Зузанной нужно… поговорить.

Дверь захлопнулась перед моим носом. Я постояла пару секунд, глядя на резную деревянную панель, и вздохнула.

Поняла. Жених и невеста будут заниматься там своими делами. И я, разумеется, в этих делах не участвую. Спасибо, что хоть не пригласили остаться. Могли бы. С них станется.

Я развернулась и побрела по коридору. Одна. Маленькая грязнокровка в дорогом платье, с дурацкой полоской на хвосте, без сопровождения, без цели, без защиты. Что может пойти не так?

Вообще-то, одинокая грязнокровка, гуляющая по дворцу, неизбежно привлечёт внимание. Учитывая, как меня позорили… Ладно, кому я вру? Учитывая, как я сама себя многократно опустила ниже грязи на полу, нет никаких сомнений, что на меня смотрят с отвращением вообще все.

Я шла по коридору, и встречные зверолюди — слуги, гвардейцы, какие-то чиновники — провожали меня взглядами. Не просто взглядами. Кто-то кривился, как от зубной боли. Кто-то брезгливо поджимал губы. Кто-то отворачивался демонстративно, будто я была кучей навоза, которую забыли убрать. Одна дама с пышным лисьим хвостом, увидев меня, прижала платок к носу и ускорила шаг, хотя я шла в нескольких метрах от неё и ничем не пахла. Ну, разве что мылом, которым меня тёрла Зузанна.

Эй! Я вообще-то маленький ребёнок! Вы могли бы хотя бы притвориться дружелюбными! Не видите, что ли? Я беззащитная, хрупкая, у меня глазки грустные! Где ваше хвалёное благородство, аристократы хреновы?

Но нет. На меня смотрели как на прокажённую. Даже хуже — как на прокажённую, которая к тому же публично мяукнула и попросила погладить хвост королевы. Репутация, Мила. Ты сама её создала. Теперь пожинай плоды.

Я добралась до столовой исключительно благодаря двум вещам: во-первых, я знала дорогу — вчера Зузанна протащила меня по этому маршруту раз пять. Во-вторых, у меня был бесконечный уровень навыков «актёрское мастерство» и «внеземная милота». Я не шла — я плыла. Опустив глаза, сложив руки на животе, с видом кроткой, запуганной сиротки, которая случайно забрела не туда. И, как ни странно, это работало.

С прислугой. И с охраной.

Когда я проходила мимо двух гвардейцев с алебардами, один из них — молодой волк с серебристыми ушами — сначала нахмурился, узнав меня. Но я подняла на него глаза, полные вселенской печали, и тихо, жалобно спросила:

— Дяденька, а где тут кушают? Я заблудилась…

Он моргнул. Его товарищ — пожилой лис с проседью — хмыкнул. Волк переглянулся с ним, потом снова посмотрел на меня, и его лицо дрогнуло. Не то чтобы он проникся любовью. Скорее, решил, что я настолько жалкая, что даже пинать меня — пустая трата сил.

— Прямо и налево, — буркнул он. — Там столовая.

— Спасибо, дяденька! — я просияла так, будто он подарил мне мешок золота, и пошла дальше, чувствуя спиной их взгляды. Уже не такие враждебные. Скорее, недоумённые.

Забавная закономерность. Если притворяться глупенькой и милой перед прислугой или охраной, они начинают умиляться. Или, по крайней мере, перестают видеть во мне угрозу. А некоторые, возможно, даже помогут, если не будут заняты. Наверное, это срабатывает отцовский инстинкт. Или им просто приятно, что кто-то смотрит на них снизу вверх и называет «дяденькой». Все любят, когда им кланяются. Даже те, кто сам всю жизнь кланяется другим.

Но со знатью этот номер не проходил. Я проверила. Когда я попыталась изобразить ту же кроткую сиротку перед какой-то графиней в коридоре — пожилой кошкой с бриллиантовым браслетом на хвосте, — она посмотрела на меня как на таракана, который выполз на её обеденный стол. Брезгливо, но без страха. Просто гадость, которую нужно раздавить или прогнать.

— Отойди, девочка, — процедила она, обходя меня по широкой дуге, словно я могла её запачкать.

Я послушно отошла, продолжая улыбаться своей лучшей фальшивой улыбкой. Внутри всё кипело, но внешне — ни намёка.

Значит, для знати милая дурочка — не работает. Им подавай достоинство. Этикет. Холодную вежливость. Им нужно показать, что ты знаешь своё место, но держишь спину прямо. Что ты — не животное, а… низший сорт леди. Что-то вроде хорошо выдрессированной слуги. Тогда, возможно, они соизволят тебя не замечать.

Вообще-то, я могла бы резко начать себя вести как нормальная. Соблюдать этикет. Говорить тихо, двигаться плавно, не мурлыкать, не мяукать, обращаться ко всем «пан» и «пани», приседать в реверансах. Я умею. Амалия вдолбила в меня эти правила так глубоко, что они стали частью рефлексов. Я могу быть идеальной маленькой леди. Хотя бы внешне.

Но поможет ли?

Мой «ойк~» не забудут никогда. Это клеймо. Позор на всю жизнь. Я могу хоть на голову встать, хоть королеве ноги целовать — они всегда будут помнить, как грязнокровка мяукнула на весь зал и попросила погладить королевский хвост. В их глазах я навсегда останусь дикаркой. Животным. И никакой этикет этого не изменит.

И, что важнее, разрушать маску в открытую опасно. Сейчас я для всех — глупая, невоспитанная зверушка, которую подобрала богатая дура Зузанна. Это объясняет все мои странности. Это делает меня безопасной. Безвредной. Предсказуемой. Если я вдруг начну вести себя как леди, если покажу, что знаю правила, — это вызовет вопросы. Кто меня научил? Почему я притворялась? Что я скрываю?

А главное — Зузанна. Вдруг её переклинит? Вдруг она поймёт, что я её использую? Что я не милая сестрёнка, а вцепилась в неё, как клещ, чтобы выжить? Она дура, но не настолько, чтобы не заметить резкую перемену. И если она заметит… конец моей золотой клетке.

Нет. Пока рано. Нужно держаться выбранной линии. Для прислуги — милая дурочка. Для знати — пустое место, на которое можно не обращать внимания. Для Зузанны — любимая сестрёнка.

Я вошла в столовую. Она была почти пуста — завтрак уже закончился, обед ещё не начался. Только пара слуг убирала со столов. Я тихо прошла к буфету, взяла тарелку, положила себе булочку, кусочек сыра и яблоко. Села в углу, поджав ноги, и принялась жевать, глядя в окно.

За окном был сад. Зелёный, ухоженный, с фонтаном и аккуратными клумбами. Совсем как в особняке пана Кресовского. Только больше. И фонтан выше.

Интересно, а принцесса Мария тоже смотрит сейчас в это окно? Или у неё свои окна, в другом крыле? Королева сказала, мы «обязательно поладим». Что она имела в виду? Что её дочь — такой же монстр, как и она сама? Или наоборот — что она такая же жертва, как и я?

Я откусила булочку и задумалась. В любом случае, встреча с принцессой неизбежна. Королева не просто так отправила меня к ней. Это либо наказание, либо проверка, либо… что-то ещё. Нужно быть готовой.

Ладно. Пока ем. А там посмотрим. Может, принцесса окажется нормальной? Хотя, о чём я? Нормальных в этом дворце нет. Я сама — лучшее тому доказательство.

Я доела яблоко, вытерла руки салфеткой и пошла обратно в коридор. Одна. Маленькая. С дурацкой полоской на хвосте. Вздохнула и побрела по коридору, снова изображая потерявшуюся сиротку.

У зверолюдей очень тонкий слух. ОЧЕНЬ. Это знают все. Чистокровные кошки слышат, как мышь скребётся в подвале за три этажа. Лисы улавливают шёпот с другого конца бального зала. Волки различают сердцебиение жертвы за сотню шагов. Это дар. И проклятие. Потому что, когда ты слышишь всё, мир становится невыносимо громким.

Я грязнокровная. У меня с физическими параметрами проблемы, я не дотягиваю до чистокровных кошек. Мой слух хуже. Намного. И это, как ни странно, иногда бывает благословением. Мой отец, когда колдовал взрывы, каждый раз вставлял беруши в уши, чтобы не оглохнуть. А мне это не нужно. Я слышу ровно столько, чтобы жить, но не столько, чтобы сходить с ума от каждого скрипа половицы.

Хотя я всё равно сошла с ума из-за звуков родителей. Всё из-за дурацкого слуха. Если бы я не слышала каждый скрип и стон — я бы до сих пор сидела в своей комнате, не было бы убийств, шахты, бандита…

Так, о чём это я? Ах, да. Так вот, гуляя по коридорам я услышала странный подозрительный звук. Как звон колокольчика, но какой-то странный. Он исходил откуда-то из улицы, и, разумеется, я пошла на звук.

Вот я брела уже по другим коридорам, изображая потерявшуюся сиротку, и пыталась сориентироваться. Дворец был огромен, как небольшой город, и найти здесь источник звука — та ещё морока.

Сад встретил меня прохладой и запахом роз. Аккуратные дорожки, посыпанные белым гравием, вели мимо клумб, фонтанов и беседок, увитых плющом. Где-то здесь, по моим расчётам, должен был находиться источник звука.

Я свернула на боковую аллею, подальше от главных дорожек, где прогуливались придворные, и чуть не налетела на неё.

Девочка. Лет девяти, не больше. Худая, маленькая, с большими беличьими ушами — серыми, с кисточками, которые сейчас безвольно висели, как тряпочки. Хвост пышный, но какой-то неухоженный, волочился по гравию. Одета она была в нечто среднее между формой горничной и кукольным платьем: тёмно-синее, с белым передником, с вышитым на спине гербом — какая-то птица, не то орёл, не то ястреб, в золотом шитье. На шее — чокер. Чёрная бархатная лента, а на ней — маленький серебряный бубенчик. Он тихонько звенел при каждом её движении.

Она стояла, опустив руки, и смотрела перед собой пустыми, стеклянными глазами. Увидев меня, она не вздрогнула, не удивилась. Просто перевела взгляд — механически, как заводная кукла.

— Добрый день, госпожа, — произнесла она ровным, лишённым интонаций голосом. — Желаете, чтобы я станцевала? У меня очень красивый танец. Господин говорит, я танцую лучше всех белок.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Что? Что она сказала?

— Я… нет, не надо, — выдавила я, пытаясь справиться с голосом. — Ты… ты кто?

Она моргнула. Медленно, как будто даже это движение требовало усилий.

— Меня зовут Искорка. Я принадлежу графу Радзивиллу. Я умею танцевать, петь и приносить туфельки. Господин говорит, я очень полезная.

Принадлежу. Она сказала «принадлежу». Не «служу». Не «работаю». Принадлежу. Как вещь. Как стул. Как этот чёртов бубенчик на шее.

Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. На её ушах не было серёжек. На хвосте — браслета. Только чокер с бубенчиком, звенящий при каждом шаге. Чтобы хозяин всегда знал, где его вещь. Чтобы не потерялась.

— Искорка, — позвала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Она посмотрела. Глаза у неё были карие, красивые, но абсолютно пустые. Как у дохлой рыбы. Как у тех детей в шахте, которые уже сломались и просто ждали смерти.

— Скажи, ты… ты хочешь танцевать? Прямо сейчас? Для себя?

Она нахмурилась. Чуть-чуть. Видимо, вопрос выходил за рамки заученных инструкций.

— Я танцую, когда господин приказывает. Или когда гости просят. Господин говорит, я должна радовать гостей.

— А если никто не просит? Что ты делаешь тогда?

— Жду. — Она сказала это так просто, как будто «ждать» было единственным возможным состоянием. — Жду, когда господин позовёт. Или когда гости попросят станцевать.

Я сглотнула ком в горле. Она не понимала. Она не могла понять, что я пытаюсь до неё достучаться. Её сломали. Полностью. Выдрессировали, как собачку, и теперь она существовала только для того, чтобы выполнять команды. У неё не было ни желаний, ни страхов, ни надежд.

Это могла быть я. Если бы не моя магия. Если бы не случай. Если бы не Иван, который меня подобрал. Если бы не Зузанна, которая сделала меня своей «сестрёнкой»..

Я смотрела на Искорку и видела себя. Не в зеркале — в кривом, страшном отражении. Моё «сестрёнство» с Зузанной — это просто более мягкая форма того же рабства. Меня не заставляют танцевать, не вешают бубенчик на шею, но я точно так же принадлежу ей. Она меня наряжает, кормит с ложечки, гладит по голове и спит со мной в одной кровати. Я — её живая игрушка. Её питомец. Просто у неё другой стиль. Более «ласковый». Более лицемерный. Но суть та же.

Я — вещь. Как эта белка. Просто моя хозяйка добрее. Пока добрее. А что будет, когда я ей надоем? Когда она найдёт новую игрушку? Когда поймёт, что я не просто милая зверушка, а кое-что посерьёзнее? Меня вышвырнут. Или продадут. Или… сломают. Как Искорку.

Искорка вдруг шевельнулась. Её уши дрогнули, бубенчик тихонько звякнул.

— Госпожа грустит? — спросила она всё тем же ровным голосом. — Я могу станцевать. Господин говорит, мой танец поднимает настроение.

— Не надо, — прошептала я. — Пожалуйста, не танцуй.

Она замерла, ожидая дальнейших указаний. Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела в её пустые глаза. В голове билась одна мысль, страшная и отрезвляющая: Грань между «любимым питомцем» и «сломанной игрушкой» очень тонка. Очень, очень тонка. И я хожу по ней каждый день. Балансирую. Притворяюсь. Играю. А если однажды оступлюсь — стану такой же. Или хуже. Потому что я не умею быть послушной. Я умею только бороться. А тех, кто борется, ломают первыми.

Где-то в глубине сада раздался чей-то голос, зовущий Искорку. Она встрепенулась, как собачонка, услышавшая хозяина, и, даже не взглянув на меня, побежала на зов. Бубенчик звенел, удаляясь, пока не затих совсем.

Я осталась одна. Посреди красивой аллеи, в дорогом платье, с дурацкой полоской на хвосте.

Я не стану ею. Не стану. Я выберусь. Чего бы это ни стоило. Я не буду вещью. Ничьей. Никогда. Я буду сопротивляться. Я не дам себя сломать. Я не буду вещью. Я буду бороться. Даже если меня будут гладить по ушам — я не потеку, как последняя… Я не крольчиха. Я не…

По крайней мере, так я думала.

— НЕ СПИ, КОШКА!!!

Крик раздался прямо в моё левое ухо. Не громкий. ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ. Как будто кто-то взял кувалду, раскалил её добела и со всего размаху ударил меня по голове. Я не была готова. Я не успела напрячься, сжаться, прижать уши. Звук ворвался в мой мозг, как ядро врывается в крепостную стену, разнося всё вдребезги.

Мир взорвался болью. Острой, ослепляющей, пронзившей череп от уха до уха. Перед глазами вспыхнули белые пятна, потом они потемнели, поплыли, закружились, как листья на ветру. Сердце — я физически его услышала, своим собственным, оглушённым, но ещё работающим слухом — сорвалось в галоп. Сто восемьдесят. Двести. Двести двадцать ударов в минуту. Как у загнанной мыши. Дыхание перехватило. Лёгкие сжались, отказываясь впускать воздух. Я покачнулась, попыталась ухватиться за воздух, но пальцы схватили пустоту.

И я упала. Лицом вниз. В грязь.

Холодная, липкая жижа — вчера шёл дождь, и на аллее остались лужи, — приняла меня в свои объятия. Я лежала, уткнувшись носом в мокрый гравий, и пыталась вспомнить, как дышать. В ухе звенело. Нет, не звенело — ВЫЛО. Как будто там поселился рой разъярённых пчёл и никак не мог успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Руки дрожали. Ноги не слушались. Я была абсолютно, полностью, позорно беспомощна.

Медленно, очень медленно, превозмогая звон и боль, я повернула голову и посмотрела вверх.

Надо мной стояла ОНА.

Каждый элемент её внешности кричал: «Я тварь». Беззвучно, но так отчётливо, что даже оглохшая, я это слышала. Девочка. Лет двенадцати-тринадцати. Белоснежные волосы, собранные в небрежный хвост — точь-в-точь как у королевы, только короче, до плеч. Белые, почти прозрачные уши, стоящие торчком, с лёгким розоватым отливом изнутри. Белый хвост с пушистой кисточкой на конце, сейчас распушённый и нервно подрагивающий. Голубые глаза — яркие, льдистые, точь-в-точь как у её матери и отца. И ухмылка. Широкая, до ушей, торжествующая, полная абсолютного, незамутнённого превосходства.

Принцесса Мария. Собственной персоной.

Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня, лежащую в грязи, как на раздавленную лягушку. С интересом. С наслаждением. Её глаза сияли. Она только что — только что! — крикнула мне в ухо. Специально. Зная, что я кошка. Зная, что у меня тонкий слух. Зная, что я упаду. Она всё это просчитала и исполнила с блеском. И теперь наслаждалась результатом.

А потом она рассмеялась.

Не наигранно, не светски, не прикрываясь веером. Она заржала. В голос. От души. Нагнулась, упёрлась руками в колени, и залилась смехом — звонким, заливистым, совершенно искренним. Она смеялась надо мной, лежащей в грязи, оглушённой, дрожащей, жалкой. И ей было весело. По-настоящему весело.

Тварь. Тварь. ТВАРЬ.

Ярость вспыхнула во мне, как сухая солома от искры. Не холодная, расчётливая ярость, с которой я планировала месть. Нет. Горячая, слепая, животная ярость, которая отключает мозг и заставляет тело действовать само. Я не думала. Я просто сделала.

Вскочила на ноги — мышцы, натренированные в шахте, сработали быстрее мысли, — и со всей силы толкнула её обеими руками в грудь.

Принцесса, не ожидавшая такого от жалкой грязнокровки, пошатнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнула. Задницей. Прямо в ту же самую лужу, из которой только что поднялась я.

Грязь чавкнула, принимая новую жертву. Белоснежное платье принцессы — шёлковое, с кружевами, явно стоившее больше, чем я за всю жизнь заработала в шахте, — моментально пропиталось бурой жижей. Белый хвост с кисточкой плюхнулся в лужу и стал серым. Она замерла. Её голубые глаза расширились, рот приоткрылся. На лице застыло выражение абсолютного, вселенского удивления. Как будто ей только что сообщили, что небо зелёное, трава синяя, а грязнокровки умеют давать сдачи.

Ой.

Мысль пронеслась в голове, холодная и отчётливая, пробиваясь даже сквозь звон в ушах.

Ой-ой.

Я посмотрела на неё — принцессу королевства, дочь короля и королевы, львицу-альбиноса, сидящую в грязи с отвисшей челюстью. Потом на себя — грязнокровку, покрытую той же грязью, с бешено колотящимся сердцем и трясущимися руками. Потом снова на неё.

Меня за это убьют, да? Точно убьют. Повесят. Или четвертуют. Или отдадут той белке, чтобы она меня затанцевала до смерти. О боже, что я наделала. Я же только что толкнула принцессу. В грязь. Задницей. Я труп. Я ходячий труп. Мяукающий труп.

Но лицо принцессы вдруг изменилось. Удивление сменилось обидой. Обида — гневом. Гнев — унижением. Её щёки вспыхнули, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Она вскочила на ноги с такой скоростью, что я даже не успела отшатнуться. Её руки вцепились в мои плечи, и в следующую секунду мир перевернулся — она швырнула меня обратно в грязь. Я упала на спину, и сверху на меня полетела она сама, целясь коленями мне в живот.

Ах так?! Ну держись, сестрёнка с веером номер два!

Я перехватила её руку, рванула на себя, и мы обе покатились по аллее, сцепившись, как две уличные кошки. Она пыталась утопить моё лицо в луже — я выворачивалась и пихала её локтем в бок. Я хватала её за хвост — она визжала и дёргала меня за ухо. Мы катались по грязи, молотили друг друга кулаками, царапались, кусались, плевались. Никакой магии. Никакого этикета. Только чистая, животная драка за то, кто кого сильнее унизит.

Я уже почти прижала её лопатками к земле, когда услышала шаги. Несколько пар. И голоса.

— …боже, вы только посмотрите.

— Ая-я-яй. Кто пустил в сад грязнокровок?

— И откуда их столько? Совсем распустились. Уже посреди бела дня дерутся, как животные.

— Идёмте, идёмте. Нечего на это смотреть. Пусть стража разбирается.

Шаги удалились. Я замерла, всё ещё сжимая в кулаке мокрый хвост принцессы. Она тоже застыла, перестав вырываться.

Грязнокровок. Они сказали «грязнокровок». Во множественном числе. Они не узнали её. Они приняли принцессу за грязнокровку. Потому что она вся в грязи. Потому что она дерётся со мной. Потому что…

Я медленно разжала пальцы и посмотрела на принцессу. Она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо. Её белоснежное платье превратилось в бурую тряпку. Волосы слиплись от грязи. На щеке алела царапина — кажется, моя работа. Хвост, мокрый и жалкий, лежал в луже. Она выглядела как… как я. Как никто.

Она медленно села. Посмотрела на себя. На грязное платье. На испорченный хвост. На руки, покрытые коркой засыхающей грязи. Потом перевела взгляд на меня. Её голубые глаза больше не горели гневом или унижением. Они были… спокойными. Уставшими. И, кажется, чуть-чуть удивлёнными.

Она встала. Отряхнула руки от грязи — бесполезно. Протянула руку мне.

— Ладно, — сказала она. Голос был хрипловатым после крика и драки, но уже без издёвки. — Сначала нужно переодеться. Потом продолжим.

Я смотрела на её протянутую ладонь. Белую, тонкую, с изящными пальцами, сейчас испачканную грязью. На запястье блеснул тонкий золотой браслет — не на хвосте, а на руке. Я таких раньше не видела.

Она что, серьёзно? Только что пыталась утопить меня в луже, а теперь предлагает переодеться? И что значит «потом продолжим»? Она меня убьёт в более подходящей обстановке?

Я колебалась. Схватить её руку — значит принять перемирие. Не схватить — значит остаться лежать в грязи, ожидая, когда меня найдут стражники и вышвырнут вон. Или того хуже — когда вернётся принцесса с подмогой. Выбор был очевиден.

Я вложила свою грязную, исцарапанную ладонь в её. Она сжала пальцы — не сильно, но уверенно — и рывком поставила меня на ноги. Мы стояли друг напротив друга, мокрые, грязные, растрёпанные. Две девочки, которых невозможно было отличить: где принцесса, а где грязнокровка.

Она вдруг фыркнула. Я невольно хмыкнула в ответ. Она зажала рот ладонью, пытаясь сдержаться, но смех прорвался — уже не торжествующий, а какой-то… истерический? Нервный? Она смеялась, глядя на меня, на себя, на наши перепачканные платья, и я вдруг поняла, что тоже улыбаюсь.

Сумасшедший дом. Я попала в сумасшедший дом.

— Идём, — сказала она, всё ещё посмеиваясь, и, не отпуская моей руки, потащила меня куда-то в глубину сада. — Тут есть чёрный ход. Никто не увидит.

Я послушно побежала за ней, перепрыгивая через лужи. В ушах всё ещё звенело, сердце колотилось, а в голове крутилась только одна мысль: Что это сейчас было?

Принцесса шла по коридорам быстро, но почти бесшумно. Я едва поспевала за ней, путаясь в мокром, отяжелевшем от грязи подоле. Она двигалась, как хищник, — пригнувшись, прижимаясь к стенам, замирая на углах и прислушиваясь. Её белый хвост, всё ещё серый от грязи, нервно подрагивал.

Каждый раз, когда впереди слышались шаги или голоса слуг, она резко сворачивала. То ныряла в какую-то подсобку, утягивая меня за руку. То пряталась за мраморной статуей какого-то льва, прижимая меня к холодному камню и зажимая мне рот ладонью — на всякий случай, хотя я и не собиралась кричать. То скрывалась за тяжёлой бархатной портьерой, и мы стояли там, в пыльной темноте, прижавшись друг к другу, как два заговорщика. Точнее, как заговорщица и её недоумевающая жертва.

После третьего такого манёвра я не выдержала.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала я, когда мы в очередной раз вжались в нишу за гобеленом, пропуская двух горничных с корзинами белья. — Ты же принцесса. Тебе что, нельзя ходить по собственному дворцу?

Она посмотрела на меня. Медленно. С выражением, которое я хорошо знала, потому что сама часто использовала его, глядя на Зузанну. «Ты что, серьёзно? Ты правда настолько глупая?»

— Сейчас утро, — сказала она таким тоном, будто это всё объясняло. — Я должна быть на уроках. Истории династии. Третий час подряд. Если меня увидят — вернут в учебный кабинет.

Я моргнула.

Понятненько. Прогульщица. Ну, откуда мне это знать было. Я-то думала, принцесса, как и Зузанна, только и делает, что ест пирожные и примеряет короны.

Она снова выглянула из-за гобелена, убедилась, что путь свободен, и рванула дальше. Я потащилась следом, стараясь не отставать.

Мы добрались до массивной дубовой двери с золочёной табличкой, на которой витиеватыми буквами было выгравировано: «Королевская купальная». Принцесса нырнула внутрь, втянула меня за собой и тут же заперла дверь на тяжёлый засов. Ключ провернулся в замке с громким, обнадёживающим лязгом.

Я огляделась. Это было… впечатляюще. Огромное помещение, выложенное белым мрамором с золотыми прожилками. Посередине — бассейн, или, скорее, огромная ванна, способная вместить десять зверочеловек. Вдоль стен — мраморные скамьи, полки с пузырьками масел и стопками пушистых полотенец. В углу — что-то вроде печи с медными трубами, уходящими в стену, и целая система вентилей. Пахло травами, паром и чем-то сладковатым — не то лавандой, не то мёдом.

Принцесса, не обращая на меня внимания, подошла к этой печи и принялась крутить вентили. Сначала один, потом другой, потом третий. Она делала это уверенно, сноровисто, явно не в первый раз. Где-то в трубах зашумела вода, и в бассейн с широкого медного раструба хлынула горячая струя, поднимая клубы пара.

Я смотрела на неё и не могла понять.

— Почему ты сама это делаешь? — спросила я. — Разве слуги не должны…

Она обернулась и снова одарила меня тем же взглядом. «Ты умственно отсталая?»

— Мне. Нельзя. Покидать. Уроки, — произнесла она раздельно, как для маленького ребёнка. — Если я позову слуг, они увидят меня здесь. Доложат матери. Или отцу. И меня вернут в кабинет. А я не хочу в кабинет. Я хочу отмыться.

Она снова отвернулась к вентилям, что-то подкручивая, и буркнула себе под нос:

— И вообще. Это моя купальня. Я здесь хозяйка. Что хочу, то и делаю.

Интересно, она настолько ненавидит учиться? Или настолько любит свободу? Или и то, и другое? В любом случае, у неё есть характер. Не то что у Зузанны.

Бассейн наполнялся быстро. Горячая вода поднималась всё выше, пар становился гуще, в помещении стало тепло и влажно. Я стояла на краю, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась сделать шаг. Моё платье, мокрое и грязное, противно липло к телу. Хотелось содрать его и бросить в угол. Но передо мной была принцесса. Настоящая. Чистокровная. Львица-альбинос. И я понятия не имела, как она отреагирует, если я начну при ней раздеваться. Вдруг это её оскорбит? Вдруг она решит, что я, грязнокровка, слишком много о себе возомнила? Вдруг…

Я не успела додумать.

Сильный, точный пинок под зад — босой ногой, между прочим, она уже скинула туфельки, — отправил меня в полёт. Я взмахнула руками, попыталась ухватиться за воздух и рухнула в бассейн. Прямо в платье. Горячая вода сомкнулась над головой, я вынырнула, отплёвываясь и кашляя.

— Ай! Горячо! Ты что творишь?!

Она стояла на краю и ржала. В голос. Запрокинув голову, придерживая живот руками. Её голубые глаза сияли, с лица исчезло всякое подобие королевского достоинства. Она была просто девчонкой, которая только что засветила другой девчонке пендаль под зад и теперь наслаждалась результатом.

Отсмеявшись, она, ничуть не смущаясь, стянула через голову свою грязную, мокрую рубаху и отбросила в сторону. Потом — трусы. Абсолютно без тени стыда, как будто мы были одни в целом мире, а не в королевской купальне, куда теоретически мог войти кто угодно. Хотя дверь заперта, конечно. Но всё же.

Она разбежалась, оттолкнулась от края и прыгнула в бассейн бомбочкой. Огромный фонтан брызг окатил меня с головой. Я снова закашлялась, вытирая глаза, а она уже вынырнула и, довольно фыркая, плавала на спине, раскинув руки. Её белые волосы разметались по воде, как облако. Грязь с них постепенно смывалась, и они снова становились ослепительно белыми.

— Чего стоишь? — крикнула она, переворачиваясь на живот и подплывая ко мне. — Раздевайся давай. Не будешь же ты в платье сидеть. Оно и так уже всё.

Я колебалась. Но её взгляд был прямым, без тени насмешки или брезгливости. Она смотрела на меня как на… равную? Нет, скорее как на непонятное, но интересное существо, которое она решила изучить.

Я вздохнула и, стараясь не думать о том, что делаю, стянула мокрое, отяжелевшее платье через голову. Потом — нижнюю рубашку, чулки, бельё. Всё это мокрой кучей шлёпнулось на мраморный пол. Я осталась голой, если не считать бинтов, которые Зузанна всё ещё наматывала мне на грудь — зачем, я так и не поняла, груди у меня всё равно не было. Я быстро скользнула в воду, погрузившись по шею. Горячая вода приятно обожгла кожу, смывая остатки грязи и усталость.

Принцесса подплыла ближе. Её голубые глаза изучали моё лицо, плечи, выглядывающие из воды. Она заметила шрамы — я видела, как её взгляд задержался на них на мгновение. Но она ничего не сказала. Только хмыкнула и откинулась на спину, снова глядя в потолок.

— Так кто ты такая? — спросила она лениво, болтая ногами в воде. — И как ты связана с моей матерью? Она тебя усыновила, что ли? Или ты новый питомец?

Я молчала, собираясь с мыслями. Что ей сказать? Правду? Часть правды? Или продолжить играть дурочку?

Но прежде чем я успела ответить, она добавила, всё так же глядя в потолок:

— Не вздумай врать. Я чувствую, когда врут. У меня на это нюх.

Я хмыкнула про себя. Нюх у неё. Посмотрим, какой у тебя нюх, принцесса.

— Меня зовут Мила, — сказала я ровно. — Я не питомец. Я… сестрёнка Зузанны.

— Зузанна? Это та кошка, которая крутит с Казимиром? — Она фыркнула. — Видела я их. Хвостами переплетаются на публике. Позорище. А ты, значит, её сестрёнка. Грязнокровка. С полоской на хвосте.

Она сказала это без издёвки. Просто констатировала факт. Как будто перечисляла приметы: волосы тёмные, глаза разные, хвост с полоской.

— И что ты здесь делаешь? — продолжала она. — Зачем матери понадобилось мне говорить встретиться с тобой?

— Твоя мать сказала, что я должна с тобой подружиться, — ответила я, решив, что часть правды не повредит. — Что мы «обязательно поладим».

Принцесса резко села в воде и уставилась на меня. Её голубые глаза расширились.

— Она так сказала? — переспросила она недоверчиво. Потом её лицо исказилось в гримасе. — Ну конечно. Очередная попытка найти мне «подружку». Чтобы я не скучала. Чтобы не убегала с уроков. Чтобы была «как все нормальные дети».

Она скрестила руки на груди и надулась. Потом вдруг посмотрела на меня с хитрым прищуром.

— А ты умеешь драться. Я видела. Ты меня толкнула. В грязь. Меня. Принцессу. Знаешь, что за это бывает?

Я напряглась. Вот оно. Сейчас начнётся. «Стража! В темницу её!»

— Ничего, — вдруг сказала она и улыбнулась. Широко, почти по-дружески. — Потому что я тебе это разрешила. А теперь давай знакомиться заново. Я Мария. И я ненавижу этот дворец.

Она протянула мне мокрую руку. Я посмотрела на неё, потом на принцессу, потом снова на руку. И пожала её.

— Мила, — сказала я. — И я тоже ненавижу это место.

Она расхохоталась. На этот раз — без злобы, почти радостно.

— Тогда, может, мы и правда поладим, — сказала она. — Но если ещё раз полезешь драться — уши надеру. Поняла?

— Посмотрим, — буркнула я, но уголки губ сами поползли вверх.

Я ведь протянула ей свою руку. В знак дружбы. В знак того, что я, грязнокровка, поверила ей, принцессе. Что я готова попробовать. Она улыбнулась — широко, открыто, почти по-настоящему, — схватила мою ладонь, и в следующую секунду мир перевернулся.

Она дёрнула меня на себя, подсекла ногой под водой и толкнула голову вниз. Я ушла под воду, не успев даже вдохнуть. Горячая вода хлынула в нос, в горло, в уши. УШИ. МОИ УШИ.

Я вынырнула, отплёвываясь и кашляя, и первым делом схватилась за голову. Вода попала в ушные раковины, затекла глубоко внутрь, и теперь я слышала только бульканье и собственное бешеное сердцебиение. Уши зверолюдей нельзя мочить. Это знает каждый. Вода, попавшая внутрь, вызывает дискомфорт, боль, а если не вылить — воспаление и глухоту. А у меня, грязнокровки, слух и так хуже, чем у чистокровных. Если я оглохну, я стану совсем беспомощной.

Я рванулась к бортику, пытаясь выбраться, наклонить голову, вытрясти проклятую воду. Но сильные пальцы сомкнулись на моём хвосте — у самого основания, там, где шерсть переходит в кожу, — и рванули назад. Острая боль пронзила позвоночник, я вскрикнула и снова рухнула в воду, подняв тучу брызг.

— Пусти! — заорала я, уже не сдерживаясь. — Вода в ушах! Мне больно! Отпусти, психованная!

Она не отпустила. Вместо этого она хихикнула — весело, почти ласково, — и, обхватив мою голову сзади, резко запрокинула её назад. Я замерла. Её пальцы нащупали мои уши, аккуратно, но крепко сжали их у основания и наклонили в стороны, заставляя воду вытекать. Было больно. Мышцы шеи натянулись, хвост всё ещё саднило, а она держала меня, не давая вырваться, и тихо посмеивалась.

Но вода выливалась. Я чувствовала, как тёплые струйки стекают по шее, и звон в ушах постепенно стихает, сменяясь нормальными звуками: плеском воды, её дыханием, моим собственным шипением.

Почему она такая сильная? У меня стальные мускулы — я год таскала вагонетки в шахте. Я должна быть сильнее любой изнеженной принцессы. Но она… она держит меня, как котёнка. Я даже дёрнуться не могу. Что она такое? Чистокровная львица? Это всё объясняет. У них там свои звериные бонусы. А я — просто грязнокровка с дурацкой полоской. Нечестно.

Наконец она отпустила мою голову. Я выпрямилась, тряхнула волосами, проверяя, не осталось ли воды. В ушах было влажно, но уже терпимо. Я повернулась к ней, готовая высказать всё, что о ней думаю, но не успела.

Её пальцы коснулись моего уха. Не просто коснулись — нашли ту самую точку, проклятый нервный узел за ухом, и нажали. Сильно. Умело. С каким-то почти научным интересом.

Я даже не успела возмутиться. Мышцы предали меня мгновенно. Шея ослабла, голова безвольно запрокинулась, и я начала заваливаться назад, в воду, не в силах даже взмахнуть руками. Хвост перестал слушаться и безвольно всплыл на поверхность. Всё, что я могла — это смотреть на неё расширенными от ужаса глазами и пытаться вдохнуть, пока горячая вода смыкалась над моим лицом.

Она выдернула меня обратно раньше, чем я успела захлебнуться. Я судорожно вцепилась в бортик, кашляя и отплёвываясь, и услышала собственный голос, вырвавшийся помимо воли:

— Ойк~!

Тот самый позорный полуписк-полумяу, который я издала тогда в холле. Мои щёки вспыхнули от чистой, концентрированной ярости. Со мной снова это сделали. Снова выключили меня, как вещь. Я попыталась отдёрнуть голову, но мышцы всё ещё слушались плохо, и я лишь слабо дёрнулась в её хватке.

А она смеялась. Не зло. Скорее, удивлённо и радостно, как ребёнок, который нашёл новую игрушку.

Ах так? Ну держись, сестрёнка.

Я резко подалась вперёд, выбросила руку и схватила её за ухо. Белое, мягкое, с розоватым отливом изнутри. Мои пальцы нашли точку у основания — я уже знала, где она примерно находится, — и нажали. Сильно. С оттяжкой.

Эффект превзошёл все ожидания. Принцесса не вскрикнула. Она просто обмякла. В один миг её тело потеряло всякий тонус — руки безвольно повисли, голова запрокинулась, и она начала тонуть, уходя под воду с открытыми глазами, в которых застыл шок. Её белоснежный хвост, только что гордо подрагивавший, безвольно растёкся по поверхности, как мокрый шарф. Она издала странный, сдавленный звук — не то бульканье, не то писк, — прежде чем вода сомкнулась над её лицом.

О нет. Я её утоплю! По-настоящему утоплю!

Я ослабила хватку, и она тут же вынырнула, судорожно хватая ртом воздух и кашляя. Её глаза, полные ужаса и — странное дело — восторга, уставились на меня. Она оттолкнулась от бортика и отплыла на пару шагов, тяжело дыша.

Мы замерли друг напротив друга. Тяжело дыша. Глядя в глаза. Её щёки пылали, хвост всё ещё подрагивал, а в голубых глазах плескалась смесь ужаса, стыда и чего-то ещё. Любопытства?

— Значит, ты тоже это чувствуешь, — сказала она. Это был не вопрос. Утверждение.

— Да, — ответила я, не отводя взгляда. — И ненавижу это.

Она выдохнула, и её плечи чуть опустились.

— Я тоже, — призналась она тихо. — Это… стыдно. Как будто ты животное. Как будто ты не контролируешь своё тело.

Мы замолчали. Тишина была не неловкой. Скорее, понимающей. Мы сидели в горячей воде, голые, мокрые, и смотрели друг на друга. Две девочки, которые только что узнали друг о друге нечто очень личное, очень стыдное. И от этого стали чуть ближе.

Но принцесса не была бы принцессой, если бы не попыталась взять реванш.

Её губы растянулись в хитрой улыбке. Она резко выскочила из воды, схватила с бортика толстое махровое полотенце, намочила его в бассейне, скрутила в жгут и с размаху шлёпнула меня по голому плечу. Мокрая ткань хлестнула с отвратительным чавкающим звуком, оставив красный след.

— Ай! Ты что, совсем?! — взвизгнула я.

Она снова замахнулась, но я уже не собиралась терпеть. Губы сами сложились в знакомый транслит, вбитый в память отцовскими уроками.

— Цзицюнь идун. Суду цзежу. Фэн бао.

Вихревой поток. Тот самый, которым я когда-то перемахнула через трёхметровый забор, чуть не убившись. Только сейчас я направила его не на себя, а на воду.

Бассейн взорвался. Вода закружилась, заворачиваясь в тугую воронку, как будто кто-то выдернул пробку из дна. Принцесса, не успевшая даже вскрикнуть, исчезла в бурлящем водовороте. Я видела, как мелькнули её белые волосы, как она попыталась вынырнуть, но поток снова утянул её вниз. Пузыри. Много пузырей. И тишина.

О нет. Нет-нет-нет. Я её утопила. Я убила принцессу. Меня казнят. Четвертуют. Повесят. Сначала повесят, потом четвертуют. О боже, что я наделала, я же просто хотела её проучить, а не…

Я рванулась в водоворот, не обращая внимания на то, что меня саму закручивает и тащит ко дну. Нащупала её руку, вцепилась мёртвой хваткой и, оттолкнувшись от дна, выволокла на поверхность. Заклинание уже рассеялось, вода успокаивалась, а я тащила обмякшее тело принцессы к бортику.

Она закашлялась, когда я вытащила её на мраморный пол. Вода хлынула изо рта и носа, она перевернулась на бок, хрипя и отплёвываясь. Я стояла рядом на коленях, дрожа от ужаса и холода, и ждала. Если она сейчас умрёт — я побегу. Куда? Не знаю. Просто побегу.

Но она не умерла. Откашлявшись, она села, привалившись спиной к бортику, и уставилась на меня. Её глаза были красными, с лица стекала вода, волосы облепили плечи, как мокрые водоросли. И она… рассмеялась.

Сначала тихо, почти беззвучно. Потом громче. И наконец — в голос, запрокинув голову и схватившись за живот. Она смеялась так, будто я только что не пыталась её утопить, а рассказала самую смешную шутку в её жизни.

— Ты… ты… — выдавила она сквозь смех, — ты чуть не убила меня! Принцессу! Вихревым потоком! В собственной купальне! Это было… великолепно!

Я смотрела на неё и не могла понять, шутит она или серьёзно. Но её смех был искренним. Настоящим. Не таким, как тот, когда она ржала надо мной, лежащей в грязи. Это был смех облегчения. Смех зверочеловека, который только что был на волосок от смерти и вдруг понял, что жив.

И тут до меня дошло.

Чтож, теперь я понимаю, почему Зузанна говорила, что у принцессы нет друзей. Да она же невыносимая! Она орёт в уши, валит в грязь, пытается утопить, шлёпает полотенцем, а когда её саму чуть не убивают — ржёт как ненормальная. Кто в здравом уме будет с ней дружить?! С ней же невозможно! Она опасна! Она непредсказуема! Она…

…настоящая.

Я замерла, осенённая этой мыслью. Принцесса Мария не носила маску. Она не притворялась застенчивой, как её мать. Не изображала милую сестрёнку, как я. Она была собой. Взбалмошной, жестокой, любопытной, сильной, одинокой. Она делала что хотела и говорила что думала. И ей было плевать, что о ней подумают.

Она — первый настоящий зверочеловек, которого я встретила за последние недели. Она не притворяется. И при этом она не умственно отсталая, как Зузанна. Она умная. Опасная. И очень, очень одинокая. Как и я.

Я медленно села рядом с ней, привалившись спиной к тому же бортику. Мы сидели на мокром мраморном полу, голые, в луже воды, и тяжело дышали. Она всё ещё посмеивалась, но уже тише, успокаиваясь.

— Знаешь что, принцесса, — сказала я, глядя в потолок. — Ты невыносимая.

— Знаю, — ответила она с гордостью.

— И у тебя нет друзей.

— И это знаю.

— И я, кажется, хочу с тобой дружить.

Она повернула голову и посмотрела на меня. Долго. Изучающе. Потом улыбнулась — не широко, не хищно, а как-то… тепло. Почти по-настоящему.

— Я тоже, — сказала она. — Ты первая, кто дал мне сдачи. И первая, кто не побоялся меня утопить. Это… впечатляет.

Она протянула мне руку. Снова. Я посмотрела на неё с подозрением.

— Без фокусов, — пообещала она. — На этот раз честно.

Я вздохнула и пожала её мокрую, холодную ладонь.

— Если опять утопишь — уши надеру, — предупредила я.

— Посмотрим, — хмыкнула она, и мы обе рассмеялись.

Она наконец отдышалась, кое-как отжала кисточку хвоста и вышла в маленькую комнатку Я последовала за ней. Мы стояли на мраморном полу, мокрые, голые, и выбирали полотенца из стопки на полке. Она бросила мне одно, себе взяла другое. Мы вытирались молча, каждый думая о своём.

— У тебя есть во что переодеться? — спросила она, кивая на мою мокрую кучу тряпья на полу. — Это уже не спасти.

— Нет, — честно ответила я. — Всё, что у меня было, — это платье. Его Зузанна выбирала.

Она фыркнула.

— Зузанна. У неё вкус, как у слепой курицы. Ладно, пойдём. У меня есть кое-что, что должно тебе подойти. Я из этого выросла, а выбросить жаба душит.

Она накинула на себя какой-то халат, висевший на крючке, и бросила мне второй — попроще, но чистый и сухой. Я завернулась в него с наслаждением. Тёплый. Мягкий. Пахнет лавандой.

— Идём, — скомандовала она и, отперев дверь, выглянула в коридор. Убедившись, что никого нет, она поманила меня за собой.

Мы снова крались по коридорам, но теперь уже без паники. Принцесса двигалась уверенно, явно зная каждый закоулок. Через несколько минут мы оказались перед неприметной дверью в дальнем крыле. Она отперла её ключом, который достала откуда-то из складок халата, и втолкнула меня внутрь.

Это была её комната. Не та, парадная, которую показывают гостям. Настоящая. Её логово. Небольшая, но уютная. Кровать, заваленная книгами и какими-то бумагами. Письменный стол, на нём — чернильница, перья, ещё больше книг. На стенах — рисунки. Неумелые, детские, но с характером: какие-то звери, пейзажи, карикатуры на придворных. У окна — мольберт с начатым рисунком. На полу — разбросанные туфли, ленты, карандаши.

Вот это да. У неё своя нора. Как у меня когда-то в особняке отца. Только у меня были книги по магии, а у неё — рисунки.

Она порылась в шкафу и выудила оттуда стопку одежды. Протянула мне. Я развернула. Простое, но добротное платье. Тёмно-синее, почти чёрное. Без кружев, без вышивки. Закрытое. И туфли. Мягкие, кожаные, на плоской подошве.

— Примерь, — бросила она и отвернулась, давая мне возможность переодеться.

Я быстро скинула халат и натянула платье. Оно село почти идеально — чуть великовато в груди, но это и неудивительно, учитывая мою доску. Туфли оказались впору. Я застегнула пуговицы, одёрнула подол и кашлянула.

Она обернулась, окинула меня оценивающим взглядом и кивнула.

— Нормально. Лучше, чем то зелёное уродство.

Я не стала спорить. Зелёное и правда было уродством.

— Спасибо, — сказала я. — Я верну, когда…

— Оставь себе, — перебила она. — Мне оно всё равно мало. А тебе в самый раз. Будешь должна.

Она ухмыльнулась, но в её глазах не было злобы. Скорее, предвкушение.

— И не думай, что я забыла про покушение на убийство, — добавила она. — Это мы ещё обсудим. Но не сегодня. Сегодня я устала. И хочу есть.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Завтра. После обеда. В саду, у старого фонтана. Придёшь?

Это был не приказ. Это был вопрос. Почти робкий. Она смотрела на меня, и в её голубых глазах я видела то же, что чувствовала сама. Надежду. На друга. На кого-то, кто не смотрит на неё как на принцессу, как на вещь, как на монстра. Кто видит просто Марию.

— Приду, — сказала я.

Она кивнула и выскользнула за дверь. Я осталась одна в её комнате. Посмотрела на рисунки на стенах, на разбросанные вещи, на мольберт. Взяла с кровати одну из книг — какая-то история про рыцарей и драконов. Пролистала. Положила на место.

Я вышла из комнаты и побрела обратно в наше крыло. Нужно было вернуться, пока Зузанна не начала искать меня и не подняла тревогу. И пока Казимир не решил, что я сбежала или меня похитили.

Когда я вошла в спальню, Зузанна сидела на кровати и вышивала что-то на пяльцах. Казимир читал книгу у окна. Оба подняли головы.

— Мила! — воскликнула Зузанна. — Где ты была? Мы волновались! И почему на тебе другое платье?

— Я гуляла, — ответила я, стаскивая туфли. — Упала в грязь. Принцесса дала мне своё.

Зузанна округлила глаза. Казимир приподнял бровь.

— Принцесса? — переспросил он. — Ты встретила принцессу Марию?

— Да. Мы подружились.

В комнате повисла тишина. Зузанна смотрела на меня с восторгом и ужасом одновременно. Казимир — с интересом и, кажется, с уважением. Я прошла к кровати, забралась на своё место и натянула одеяло до подбородка.

— Она невыносимая, — добавила я на всякий случай. — Но мне понравилась.

Зузанна захлопала в ладоши. Казимир хмыкнул и вернулся к книге.

В столовую мы отправились втроём. Ну, как «отправились». Зузанна взяла меня за руку, но Казимир, проходя мимо, легко, по-хозяйски, подхватил меня на руки и понёс. Я даже пискнуть не успела. Просто в один момент мои ноги оторвались от пола, и я оказалась прижатой к его груди, как плюшевый медведь. Зузанна умилённо вздохнула и погладила меня по голове.

Чувствую себя унизительно. Не просто унизительно — оскорбительно. Меня носят, как питомца. Как вещь. Как ту белку Искорку с бубенчиком на шее. Я что, сама ходить не умею? У меня ноги есть! Я целый год таскала вагонетки с углём, между прочим! Мои ноги — это стальные пружины, способные выдержать груз, который не всякий взрослый поднимет. А теперь меня носят на руках, как младенца. Или как собачку.

Я хотела было дёрнуться, потребовать, чтобы меня поставили на пол, но сдержалась.

Глупо. Если я начну качать права, это вызовет вопросы. «Почему ты не хочешь, чтобы тебя носили? Ты же маленькая. Ты же устала. Ты же наша любимая сестрёнка». И мне придётся либо врать, либо объяснять, что я не хочу быть вещью. А этого объяснять нельзя. Потому что для них я и есть вещь. Любимая, балованная, но вещь. И любое сопротивление — это бунт. А бунт карается. Может, не сразу. Но карается.

Я хочу быть полноценным зверочеловеком. Не рабом. Не питомцем. Не чьей-то собственностью. Я хочу, чтобы меня воспринимали как равную. Чтобы ко мне обращались как к личности, а не как к «сестрёнке», которую можно таскать туда-сюда, как сумочку. Я хочу…

Я оборвала себя. Мечты. Пустые, бесполезные мечты. Я — грязнокровка. В этом мире у меня нет и не будет прав. Единственный способ что-то изменить — это уничтожить саму систему.

А для этого нужны силы, союзники и план. И пока у меня нет ни того, ни другого, ни третьего, остаётся только терпеть и играть роль. Хотя бы такую малость: когда меня несут на руках, я хотя бы не иду сама, не спотыкаюсь, не привлекаю лишнего внимания.

Я с облегчением заметила, что Казимир сдерживает слово. Его вторая рука была занята — он держал книгу и даже не пытался дотянуться до моего уха. Это хорошо. Может, он и правда способен на договорённости, а не только на шантаж и манипуляции. Хотя верилось с трудом.

Зузанна, едва мы вошли в столовую, сорвалась с места и умчалась в дальний конец зала, где на отдельном столе высились горы десертов. Её хвост мелькнул в толпе и исчез за колонной.

Я проводила её взглядом и перевела глаза на Казимира. Он сидел рядом, методично нарезал мясо на тарелке и жевал с видом абсолютного безразличия. Его взгляд скользнул по мне — короткий, почти ленивый, и в нём читалось яснее слов: «Не бойся, ты мне не интересна. У меня уже есть Зузанна, чтобы её трахать. А ты — просто мелкая грязнокровка, которая случайно оказалась рядом».

Ну и ладно. Всё равно он мне тоже не интересен. В том смысле, в каком он интересуется Зузанной. Пусть трахает свою кошку, а меня оставит в покое. Меня это более чем устраивало.

Я вздохнула и принялась машинально перебирать вилкой овощи на тарелке. Есть не хотелось. Поднесла чашку с чаем к губам, отпила маленький глоток. Горячий, терпкий, с бергамотом. Хороший чай. Не то что в приюте — кипяток с запахом травы и тухлой рыбы.

И тут я поймала на себе взгляд. Один. Второй. Третий. Я подняла глаза. За соседними столами, за колоннами, даже у дверей — на меня смотрели. Придворные. Лисы, кошки, волки, какие-то быки с рогами. Все, кто был в столовой. Их взгляды были разными: кто-то брезгливо морщился, кто-то смотрел с холодным любопытством, кто-то — с плохо скрываемым интересом. Но смотрели все.

Что? Что не так? Я же просто сижу и пью чай. Я ничего не делаю. Я даже не мяукаю. Почему они…

Я опустила глаза и посмотрела на свои руки.

Локти прижаты к телу. Спина прямая, как струна. Вилку держу правильно — указательный палец на верхней грани, большой и средний по бокам, остальные поджаты. Чашку взяла тремя пальцами за ручку, и мизинец — предатель, грязный, мерзкий предатель — сам собой оттопырился, как у благородной леди. Идеальная осанка. Идеальный захват. Идеальный этикет. Всё, чему меня годами учила Амалия, вылезло наружу в самый неподходящий момент.

Блять.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. В голове пронеслась паническая мысль, яркая, как вспышка молнии.

Бля. БЛЯ!

Я веду себя слишком культурно. Как настоящая аристократка. А ведь они должны думать, что я — глупая, невоспитанная, дикая грязнокровка, которую Зузанна подобрала из жалости и теперь учит манерам с нуля. Я же сама создала этот образ! Я мяукала прилюдно! Я просила погладить хвост королевы! Я валялась в грязи с принцессой! Я — позор дворца, ходячее недоразумение, живое доказательство того, что грязнокровные — животные. А теперь я сижу с оттопыренным мизинцем, как будто всю жизнь только и делала, что пила чай в королевской столовой.

Прокол. Чудовищный, непростительный прокол. Я расслабилась. Забылась.

Казимир, видимо, тоже заметил. Он перестал жевать, бросил быстрый взгляд по сторонам — оценил обстановку, эти десятки любопытных, подозрительных глаз, — и вдруг громко, почти на весь зал, произнёс с наигранной гордостью:

— Вот умничка! Как я тебя вчера и учил! А говорила, что не запомнишь!

Я замерла. Он что, серьёзно? Пытается выдать мои манеры за результат своих вчерашних «уроков»? Что он там мне вчера «преподавал»? Как гладить за ухом и мяукать от удовольствия? Но его взгляд, брошенный на меня поверх книги, был красноречив: «Подыграй. Скажи спасибо. Улыбнись».

Я послушно растянула губы в благодарной, смущённой улыбке и опустила глаза, как и подобает прилежной ученице.

— Спасибо, братик Казимир, — пробормотала я достаточно громко, чтобы слышали ближайшие столы.

Но по взглядам окружающих я поняла: не поверили. Ни на грош.

Дворянский этикет — это не то, что можно выучить за полдня. Это не набор правил, которые можно зазубрить. Это образ жизни. Это сотни мелочей: как держать спину, как ставить ноги, как поворачивать голову, как брать приборы, как жевать, как глотать, как смотреть на собеседника, как отвечать на вопросы. Это впитывается с молоком матери. Или, в моём случае, вдалбливается Амалией годами — каждый день, каждая трапеза, каждый выход в сад. Это стало частью меня, как дыхание. Я не могу это «забыть» или «не уметь». Моё тело помнит этикет лучше, чем мой разум помнит лицо матери.

И они это знают. Все они — аристократы, которые сами прошли через эту муштру с пелёнок. Они видят разницу между «выученным за день» и «впитанным с детства». Мои движения — плавные, естественные, без напряжения. Так не бывает после одного урока. Так бывает только после многих лет практики.

Да и к тому же — я же с утра уже позорилась своей некультурностью. Валялась в грязи. Кричала на принцессу. А теперь сижу, как ни в чём не бывало, и держу чашку с мизинцем, достойным королевы. Резкий контраст. Слишком резкий. Слишком подозрительный.

На меня косятся. Теперь уже не просто с отвращением. С отвращением и интересом. Этот интерес — он хуже отвращения. Отвращение — это просто. Оно предсказуемо. Оно означает, что тебя считают грязью и не ждут ничего, кроме грязи. А интерес — это опасно. Это значит, что в тебе видят загадку. Что-то, что нужно разгадать. Изучить. Использовать. Или уничтожить, пока не стало слишком поздно.

Круто. Просто замечательно. Теперь я — не просто грязнокровка-питомец. Я — подозрительная грязнокровка, которая то валяется в грязи, то пьёт чай как герцогиня. Мной заинтересуются. Начнут задавать вопросы. Кто я? Откуда? Почему Зузанна меня держит? Почему принцесса со мной возится? Кто меня научил этикету? Что я скрываю?

Вопросы — это внимание. А внимание — это смерть. Мне нельзя быть интересной. Мне нужно быть скучной, предсказуемой, незаметной. Жалкой зверушкой, на которую можно брезгливо поморщиться и забыть. А теперь…

Я сделала ещё глоток, стараясь, чтобы рука не дрожала. Казимир снова принялся за еду, но я чувствовала его взгляд. Он тоже понимал, что его попытка спасти ситуацию провалилась. Мы оба сидели под перекрёстным огнём любопытных глаз, и каждый думал о своём.

Вернулась Зузанна. С подносом, уставленным пирожными. Она плюхнулась на стул, даже не заметив напряжения за столом, и принялась скармливать мне сладости, как обычно. Я послушно открывала рот, жевала, глотала. Приторный крем обволакивал язык, но я почти не чувствовала вкуса.

Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь нужно придумать, как это исправить. Или не исправлять, а использовать. Может, пусть думают, что я — тайная аристократка, скрывающаяся под маской дурочки? Или что меня учила Зузанна, а я просто очень способная ученица? Или…

Вариантов было мало. И все — плохие.

Я дожевала пирожное, облизнулась и поймала на себе очередной взгляд — какой-то пожилой лисы за соседним столом. Она смотрела на меня с прищуром, и в её глазах читалось не отвращение. Оценка. Она меня оценивала. Как товар. Как загадку. Как потенциальную угрозу или потенциальную пользу.

Вот чёрт. Я влипла. По-настоящему влипла.

Я опустила глаза в тарелку и сделала вид, что меня ничего не интересует, кроме еды. Пусть думают, что я просто глупая обжора. Может, это перевесит интерес. Может, они решат, что я просто случайно выучила пару жестов, а на самом деле осталась дикаркой. Хотя я сама в это не верила. Но надежда умирает последней. Даже у таких, как я.

Обед подходил к концу, а я всё ещё сидела, уткнувшись в пустую тарелку, и делала вид, что меня ничего не интересует. Зузанна рядом щебетала с какими-то дамами о кружевах и фасонах, Казимир куда-то испарился — буквально минуту назад был здесь, и вот уже его стул пуст, словно его и не было. Магия, не иначе.

Я обвела взглядом зал. Короля не было. Королевы не было. Марии тоже не было. Ну, Мария вроде как ушла раньше меня — мы расстались после купальни, и она сказала, что пойдёт есть. Но её отсутствие сейчас всё равно казалось странным. Как и вчера на банкете — она не появлялась. Только её мать, эта застенчивая львица с ледяными глазами, и отец, устроивший представление с диваном. А принцессы не было.

Странно. Принцесса на банкете в честь… а в честь чего он был? Какая разница. Но её не было. И сегодня её нет. Она что, вообще не ест с семьёй? Или её специально прячут?

Тем временем к Зузанне подвели Искорку. Та самая белка с бубенчиком на шее и пустыми глазами. Граф Радзивилл, её хозяин, что-то ворковал Зузанне, а та всплеснула руками и засияла, как ребёнок, которому показали новую игрушку.

— Ой, какая милая! — воскликнула она. — А она умеет танцевать? Пусть станцует! Я хочу посмотреть!

Искорка, не меняя выражения лица, сделала реверанс и начала танцевать. Механически, заученно, как заводная кукла. Её бубенчик тихонько звенел в такт движениям, а глаза смотрели в пустоту. Зузанна хлопала в ладоши и смеялась, придворные вокруг умилялись.

Боже. Тупорылая кошка. Она не понимает. Она смотрит на сломанного ребёнка, которого выдрессировали, как собачонку, и видит в этом «милоту». Она не видит пустых глаз. Не слышит мёртвого голоса. Она просто радуется, что у неё есть живая игрушка, которую можно попросить станцевать. Как и я. Я для неё — такая же игрушка.

Я отвела взгляд. Смотреть на это было невыносимо. Искорка кружилась, её юбка развевалась, бубенчик звенел, а Зузанна смеялась. И никто, ни один зверочеловек в этом зале, не видел в этом ничего плохого. Для них это было нормально. Грязнокровка танцует — что тут такого? Её же для этого и держат.

Я не стану Искоркой. Не стану. Хватит. Нужно уходить.

Я тихо, стараясь не привлекать внимания, сползла со стула и, пригибаясь, двинулась к выходу. Не знаю, как у меня это получилось — может, помогло то, что все были увлечены танцем белки, а может, я просто стала достаточно незаметной, слившись с интерьером, как привыкла делать в шахте, когда надсмотрщик искал, на ком сорвать злость. Так или иначе, через минуту я уже стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной мраморной стене, и переводила дыхание.

Существует ли какая-то магия невидимости? Настоящая, чтобы совсем исчезать? Если существует, я просто обязана её выучить. Это решило бы столько проблем… Но где? В библиотеке отца такого не было. Может, в дворцовой библиотеке есть? Или Мария знает? Она принцесса, у неё доступ к любым книгам. Надо спросить.

Я поправила платье — то самое, тёмно-синее, что дала Мария, — и побрела по коридору. Впереди показалась служанка. Молодая кошка с рыжеватыми ушами, в форменном платье, с корзиной белья. Она не смотрела на меня с отвращением — видимо, ещё не слышала о моих «подвигах» за обедом, или просто была из тех, кто не интересуется сплетнями.

Я изобразила на лице самое жалобное, самое потерянное выражение, на какое была способна. Глаза широко распахнуты, уши чуть прижаты, хвост безвольно волочится по полу. Идеальная картинка «маленькая глупая сиротка, которая ничего не понимает и нуждается в помощи».

— Тётенька, — пискнула я, дёргая её за передник, — а где все? Где король? Где королева? Где принцесса? Я их ищу-ищу, а никого нет…

Служанка уставилась на меня сверху вниз, и её лицо медленно расплылось в умилённой улыбке. Как у ребёнка, который увидел котёнка.

— Ой, какая ты миленькая! — проворковала она, наклоняясь. — А ты чья такая? Новенькая, что ли? Из этих… ну, которых богатые держат?

— Я сестрёнка Зузанны, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более наивно. — Меня Мила зовут. А где король? Я хотела на него посмотреть. Говорят, он красивый.

Лицо служанки мгновенно перекосилось. Умиление сменилось гримасой отвращения и злости.

— Король? — прошипела она, оглядываясь по сторонам и понижая голос. — Этот… этот мразь! Мудак! Тварь! Извращенец! — Она выплюнула эти слова с такой яростью, что я даже отшатнулась. — Не ходи к нему, девочка. Не смотри на него. Он ни одной юбки не пропускает. Ко мне приставал, под хвостом трогал, скотина. Еле вырвалась. А что про него говорят… — Она снова оглянулась и зашептала, почти мне в ухо: — Говорят, он даже дочь свою насилует. Принцессу. Представляешь? Родную дочь!

Внутри у меня что-то оборвалось. Холодная, липкая волна прошла от затылка до кончика хвоста. Я вспомнила пана Кресовского. Его жирную тушу, навалившуюся на горничную. Его хрюканье. Его дырку во лбу.

Очередная тварь. Как тот пан Кресовский. Только этот — король. И он насилует собственную дочь. Марию. Ту самую Марию, с которой я час назад дралась в бассейне, которая пыталась меня утопить, а потом массировала мне уши. Которая дала мне платье и сказала «приходи завтра». Её насилует отец. А мать… мать, наверное, знает. И молчит.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость — та самая, холодная, расчётливая, из шахты — начала подниматься из глубин, но я задавила её. Не сейчас. Не здесь. Сначала — узнать всё.

— А королева? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она где? Тоже… плохая?

Служанка снова переменилась в лице. На этот раз — в благоговейный восторг.

— Королева? Ой, что ты! Королева — просто золотце! Умная, добрая, красивая. Всю себя посвящает государственным делам. Даже приёмы пищи пропускает, всё работает, работает… Настоящая мать народу. Не то что этот… — Она снова сплюнула на пол, забыв о приличиях.

Хах. Ну-ну. «Добрая и милая». Какое из этих слов означает «унизить маленькую грязнокровную девочку перед всем двором, ткнув её носом в её происхождение»? Она не добрая. Она — лицемерка. Как и все здесь. И она умеет пускать пыль в глаза прислуге. А прислуга и рада верить — ведь нужно же хоть кого-то считать хорошим.

— А принцесса? — спросила я, уже догадываясь, что сейчас услышу очередную сказку. — Где принцесса Мария?

Служанка просияла.

— Ой, принцесса — умница-красавица! Вся в мать! Очень покладистая, всегда старается. Ни одного урока не пропускает! Ни свет ни заря — а она уже за книгой. И сейчас, наверное, на уроках. Она такая прилежная, такая послушная…

Мда. А вот тут у меня закрадываются сомнения в твоих словах, тётенька. Я-то знаю, какая из себя принцесса. Она орёт в ухо, валяет в грязи, дерётся, как портовая кошка, и прогуливает уроки, прячась от слуг по подсобкам. И она явно не «покладистая».

— Тётенька, — я снова дёрнула её за передник и посмотрела снизу вверх самыми несчастными глазами, — а можно мне к принцессе? Я её вчера видела, она мне понравилась. Я хочу с ней поиграть. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Служанка растаяла окончательно.

— Ой, ну конечно, маленькая! Пойдём, я тебя провожу. Учебный кабинет тут недалеко. Только ты тихо, хорошо? Принцесса, наверное, занимается, не надо ей мешать.

— Я тихо-тихо, — пообещала я, изображая святую невинность.

Она взяла меня за руку и повела по коридорам. Я послушно семенила рядом, опустив глаза, и думала о том, что только что услышала.

Король — насильник. Как пан Кресовский. Возможно, даже хуже — потому что у него власть, и ему никто не смеет слова сказать. И он, по слухам, насилует собственную дочь. Марию. Может, поэтому она такая? Может, это не просто характер, а… защита? Способ выжить? Крик в ухо — чтобы отогнать. Драка — чтобы показать, что она не жертва. Прогулы уроков — чтобы не сидеть в четырёх стенах и не ждать, когда придёт отец. А мать… мать, «добрая и милая», всё знает и молчит. Или делает вид, что не знает. Или даже… покрывает?

Я должна её увидеть. Марию. Не завтра. Сегодня. Сейчас. Понять, правда ли то, что говорит служанка. И если правда… что я могу сделать? Что я, маленькая грязнокровка, могу сделать против короля?

Ответа не было. Но холодная ярость внутри меня уже не молчала. Она ждала. Пока — ждала.

Мы остановились у высокой резной двери. Служанка отпустила мою руку, приложила палец к губам и прошептала:

— Вот. Здесь принцесса занимается. Ты тихонько постучи. И не шуми. А мне пора, у меня ещё бельё не глажено.

Она ушла, а я осталась стоять перед дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Я подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни голоса учителя, ни шелеста страниц, ни скрипа пера. Тишина.

Она там? Или… она снова сбежала? Или…

Я постучала. Костяшками пальцев, три раза, как учила Амалия — не слишком громко, но отчётливо. Приличная девочка именно так и стучится в дверь к принцессе. Тишина. Я подождала, считая про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Ни шагов, ни голоса, ни шороха платья. Ничего. Только тишина, густая, как кисель.

Я нахмурилась и постучала снова. Громче. Уже без всякого этикета — просто кулаком по дереву. Тишина. Внутри что-то неприятно сжалось. Служанка сказала, что принцесса на уроках. Что она «ни свет ни заря уже за книгой». Тогда почему заперто? Почему никто не отвечает?

Я дёрнула ручку. Заперто. Не просто закрыто — именно заперто. Но замка снаружи не было. Ни замочной скважины, ни засова. Значит, заперто изнутри.

Мария говорила, что будет на уроках. Служанка сказала, что она никогда их не пропускает. Но я-то знаю, что она прогуливает. Она сама мне призналась. Так почему дверь заперта изнутри? Кто там внутри? И почему так тихо?

Сердце забилось быстрее. В голову, против воли, полезли картины одна страшнее другой. Король. Эта тварь, которая, по словам служанки, не пропускает ни одной юбки и насилует собственную дочь. Что, если он там? Что, если он прямо сейчас…

Вдруг Мария там?! Вдруг её прямо сейчас насилует отец?! А она заперлась, чтобы никто не вошёл, но он всё равно там, и она не может кричать, потому что он зажимает ей рот, и…

Я перестала дышать. Перед глазами вспыхнула картина: не Мария, а я. Чулан. Грязные доски. Запах перегара и угольной пыли. Грубые руки, срывающие одежду. Боль. Кровь. Собственный хрип, уткнувшийся в пол.

Нет. Нет-нет-нет. Я не допущу. Не с ней. Не сейчас. Держись, подруга, я тебя спасу!

«Основы элементарной трансмутации», страница тридцать седьмая. Заклинание обращения цинка в медь удалением протона из ядра. Бесполезное, потому что цинк стоит дороже меди. Но принцип я запомнила. И сейчас он мне пригодится.

Железо в марганец и водород. Отсечь протон и электрон, сформировать отдельный атом водорода. Марганец — хрупкий, ломкий металл. Если превратить в него железные петли и ручку, дверь можно будет выбить.

Я закрыла глаза, представила атомную структуру железа, поток эфириалов, который проникает в металл и перестраивает его. Губы зашевелились, произнося транслит — тихо, почти беззвучно, чтобы не привлекать внимания раньше времени.

Цзицюнь шоуцзи. Течжи чжуаньхуань. Мубяо: те, чжуаньхуань вэй мэн. Фуцзя: цзянь шэнчэн цин цити.

Собрать кластер. Трансформировать материю. Цель: железо, преобразовать в марганец. Дополнительно: выделить газообразный водород.

Эфириалы внутри меня отозвались, заструились по рукам, устремились к дверной ручке и петлям. Я почувствовала, как металл поддаётся, меняется, становится другим. Ручка в моей ладони вдруг стала чуть светлее, чуть более матовой. Повеяло чем-то едва уловимым — водород, невидимый и безвкусный, улетучивался в воздух.

Я отошла на пару шагов, примерилась и ударила ногой. Той самой ногой, которая месяцами упиралась в скользкий пол шахты, сдвигая с места гружённые углём вагонетки. Мышцы, закалённые адским трудом, напряглись, и удар пришёлся точно в центр двери, рядом с замком.

Раздался грохот. Не просто громкий — ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ. Дверь, лишённая прочных железных петель, слетела с коробки, как картонная, и рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли. Я замерла на пороге, тяжело дыша и готовая ко всему. К крикам, к борьбе, к тому, что сейчас увижу то, что нельзя развидеть.

В кабинете был только один зверочеловек.

Пожилой волк. Серебристо-серая шерсть на ушах, с проседью. Хвост, пушистый, но уже потерявший былую густоту, лежал на полу. Он сидел за столом, уронив голову на сложенные руки, и… спал. Просто спал. Громко, с присвистом, даже слюна пузырилась в уголке рта.

Дверь рухнула в паре шагов от него. Он вздрогнул, подскочил на стуле, потерял равновесие и с глухим стуком сверзился на пол, ударившись головой о ножку стола. Раздался сдавленный вой, потом ругань — на каком-то странном диалекте, которого я не поняла, но интонация была очень выразительной.

Он поднялся, потирая ушибленный затылок, и уставился на дверь. Потом на меня. Его жёлтые глаза медленно обвели дверной проём, ручку, петли. Задержались на светлых пятнах там, где раньше было железо. Потом он перевёл взгляд на меня, и его губы растянулись в улыбке. Медленной, понимающей, и от этой улыбки у меня внутри всё похолодело.

Он облизнул губы. Медленно. Как будто пробовал на вкус воздух. Мерзко, противно, как извращенец.

Вот чёрт. Вот чёрт. ЧЁРТ. Он всё понял. Он посмотрел на петли и всё понял. Он знает, что это трансмутация. Он — маг.

— Ого, — произнёс он низким, хрипловатым голосом. — Какая интересная девочка. И какая… сильная. Железо в марганец. Непростое заклинание. Где же ты ему научилась, маленькая кошка?

Я молчала, вжав голову в плечи. Бежать? Бесполезно. Он маг, и наверняка стрельнет в спину. Драться? Тоже не вариант — я не знаю, на что он способен. Остаётся только ждать и надеяться, что он не сдаст меня страже.

Он подошёл ближе. Я не двигалась. Его рука — большая, с грубыми пальцами и ногтями, которые явно давно не стригли, — легла мне на голову. Погладила. Задела ту самую точку за ухом — случайно или намеренно? По телу пробежала знакомая дрожь, но я сдержалась, не мяукнула. Только зубы сжала до скрипа.

Он наклонился, взял прядь моих волос — тёмных, всё ещё чуть влажных после купальни, — и поднёс к носу. Принюхался. Глубоко, с наслаждением, как гурман нюхает редкое вино.

— Пахнет лавандой, — произнёс он задумчиво. — Таким же как и у принцессы. Вы моетесь одним мылом, или же…

ИЗВРАЩЕНЕЦ! Я не такая! Ну, я просто покупалась в ванной с принцессой. Мы просто дрались там голые и трогали друг друга за уши. Это ничего не значит! Ничего!

Но вслух я, конечно, этого не сказала. Я заставила себя дышать ровно и напомнила себе: он волк. У волков отличный нюх. Они различают других по запаху. Для него понюхать волосы — всё равно что для меня посмотреть на хвост, чтобы определить, грязнокровный передо мной или нет. Это не извращение. Это инстинкт. Наверное.

Успокойся, Мила. Успокойся. Он просто старый волк с хорошим нюхом. И он маг. И он, кажется, не злится из-за двери. Это уже хорошо.

Он отпустил мои волосы, выпрямился и отошёл к столу. Уселся на стул, закинул ногу на ногу и уставился на меня с тем же изучающим, почти научным интересом.

— Где принцесса Мария?

— Принцессы здесь нет, — сказал он спокойно. — Она сейчас где-то гуляет. У неё, видишь ли, нет способностей к магии. Совсем. Печально, конечно, но что поделать. Не мучить же бедную девочку тем, что ей не даётся?

Он вздохнул, покачал головой, и в его голосе мне послышалась искренняя грусть. Как будто он и правда жалел, что не может учить Марию.

— Но, кажется, — продолжил он, и его глаза блеснули, — я нашёл себе куда более способную ученицу. Девочку, которая владеет трансмутацией на таком уровне, что может выбить дверь с петель. Это впечатляет. Очень впечатляет.

Он снова облизнулся, но на этот раз это выглядело не мерзко, а скорее… предвкушающе. Как у учёного, который обнаружил редкий образец.

— Как тебя зовут, маленькая кошка?

— Мила, — ответила я, решив, что врать бесполезно.

— Мила, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Короткое. Звучное. А меня зовут пан Войцех. Я придворный маг, алхимик, исследователь и, по совместительству, учитель всего, что связано с эфириалами. Принцессу я учу… вернее, пытался учить. Но она предпочитает прогуливать. А ты, я вижу, прогуливаешь не уроки, а что-то другое.

Он хмыкнул и подался вперёд, опираясь локтями на колени.

— Скажи, Мила, ты хотела бы учиться? По-настоящему? Не по книжкам, которые ты где-то нашла и прочитала тайком, а с наставником, который объяснит тебе теорию, покажет практику и не будет задавать лишних вопросов о том, откуда у грязнокровки такие глубокие познания в трансмутации?

Я молчала. Сердце колотилось. Он предлагал мне то, о чём я даже не смела мечтать. Учитель. Придворный маг. Который знает то, чего нет в книгах. Который может научить меня управлять эфириалами так, как я даже не представляю. Который не будет меня осуждать или бояться.

Но почему? Почему он это делает? Что ему от меня нужно? Взрослые никогда ничего не предлагают просто так. Может, он хочет использовать меня, как все? Сделать своим инструментом? Или…

Я вспомнила Ивана. Тот тоже помогал мне без видимой выгоды. И Казимир — предложил сотрудничество. Может, не все взрослые — твари?

— Я… я подумаю, — выдавила я наконец.

Он кивнул, ничуть не удивившись.

— Конечно, думай. Я никуда не спешу. Приходи сюда завтра, в это же время. Если решишься — начнём. Если нет — что ж, я найду другого ученика. Или ученицу. Но таких, как ты, Мила, мало. Очень мало. Ты — уникум. И я бы очень хотел посмотреть, на что ты способна, если тебя правильно направить.

Он улыбнулся — на этот раз почти по-доброму, без мерзкого блеска в глазах, — и махнул рукой в сторону выхода.

— А теперь иди. И постарайся больше не выбивать двери. Это привлекает внимание. А тебе, я вижу, внимание не нужно.

Я кивнула, развернулась и быстро вышла из кабинета, переступая через обломки двери. В коридоре я прислонилась к стене и перевела дыхание. Сердце всё ещё колотилось, но уже не от страха. От волнения. От предвкушения.

Учитель. Настоящий учитель магии. Который не боится меня и не хочет использовать. Может, это шанс? Шанс стать сильнее. Узнать больше.

Я встряхнула головой, прогоняя остатки наваждения от предложения мага. Ладно, Марии здесь нет. Но это не значит, что я перестану её искать. Наоборот. Если она не на уроках, если она где-то гуляет, значит, она одна. А если она одна, то с ней может случиться что угодно. Особенно если её отец — та ещё тварь, как говорит служанка.