Вечером во дворце давали банкет. Огромный зал сиял сотнями свечей, отражавшихся в хрустале люстр и золоте канделябров. Столы ломились от яств — запечённые фазаны, целиком зажаренные поросята, горы фруктов, пирамиды пирожных, фонтаны из вина. Знать расхаживала по залу, звенела бокалами, смеялась наигранными смехами и бросала друг на друга оценивающие взгляды. Обычный дворцовый вечер.

Я, как послушный питомец, тёрлась рядом с Казимиром и Зузанной. Сидела на стуле, подобрав ноги, и делала вид, что меня полностью устраивает роль живой декорации. Зузанна время от времени совала мне в рот кусочки сладкого, и я послушно жевала, глядя по сторонам.

Казимир и Зузанна сидели, обвившись хвостами. Это по-прежнему мозолило глаза знати — я видела, как какая-то пожилая лисица за соседним столом поджала губы и демонстративно отвернулась. Но, по крайней мере, сейчас Казимир не позволял себе гладить Зузанну по ушам.

Видимо, всё-таки имел совесть. Или просто не хотел провоцировать скандал в присутствии королевской семьи. И то хлеб.

— Мила, — тихо сказал Казимир, наклонившись ко мне, пока Зузанна отвлеклась на десерт, — запомни: короля зовут Георг. Королеву — Беатриса. Когда они войдут, просто сиди тихо и не привлекай внимания. Хотя бы попытайся.

— Хорошо, братик, — кивнула я, изображая послушание.

Но кое-что меня задело. Я действительно не знала их имён. Отец, когда учил меня, всегда делал упор на другое. Мы разбирали родословные великих магов — тех, кто открыл трансмутацию, кто разработал первые боевые заклинания, кто оставил после себя трактаты, которыми я зачитывалась ночами. Их имена я знала наизусть.

А королевская семья… Они были где-то на периферии. Отец говорил о них с пренебрежением: «Они не маги, Мила. Они просто правят. Им не нужна сила — они родились с золотой ложкой во рту. Им не нужно учиться, не нужно бороться, не нужно выживать. Они — просто декорация».

Забавно. Я выросла, презирая королей за то, что они не маги. А теперь сижу в их дворце, жду их выхода и думаю: может, отец был не совсем прав? Может, чтобы править, нужна другая сила? Не та, что в заклинаниях, а та, что в интригах, в деньгах, в умении носить маску?

Я покосилась на Казимира. Он тоже носил маску. Зузанна, ничего не замечая, радостно поглощала пирожное, и крошки сахарной пудры прилипли к её щеке. Казимир, вздохнув, потянулся и аккуратно стёр их салфеткой. Она посмотрела на него влюблёнными глазами и что-то прошептала. Он улыбнулся — тепло, почти искренне.

Или, может, не все здесь притворяются. Может, кто-то просто живёт, как умеет. Как Зузанна. Глупая, но настоящая. И, наверное, самая честная из всех нас.

И тут в зал вошла Она.

Королева Беатриса появилась не через главные двери, а откуда-то сбоку, в сопровождении двух фрейлин и невзрачного секретаря с папкой. Она двигалась медленно, словно плыла, и при этом постоянно прикрывала лицо веером — белым, с вышитыми серебром львиными головами.

Я уставилась на неё, забыв прожевать пирожное.

Выглядела она… молодо. Очень молодо. Я знаю, что у неё есть дочь примерно моего возраста. Получается, родила она её совсем юной. Лет в?.. Я помотала головой, отгоняя эту мысль. Не хочу знать. Не моё дело.

Причёска у королевы была как грива — белоснежные волосы, густые, волнистые, ниспадали почти до бёдер. Настоящая львиная грива, только шёлковая и ухоженная. Голубые глаза — яркие, как северное небо зимой, — выделялись на бледном, почти фарфоровом лице. Уши — белые, с лёгким розоватым отливом изнутри. И хвост — абсолютно белый, пушистый, с кисточкой на конце, которая покачивалась при каждом шаге.

Она села на небольшой трон рядом с основным — королевским, — который пока пустовал. Фрейлины тут же подали ей бокал с чем-то прозрачным — вода, наверное, — и она, спрятавшись за веером, сделала крошечный глоток.

И тут началось представление.

К ней подошёл слуга — что-то доложить, кажется, о меню. Королева вздрогнула, покраснела — натурально так, до корней белых волос, — и ещё глубже спряталась за веером. Слуга, ничуть не смутившись, поклонился и отошёл. Потом к ней приблизилась какая-то дама — кажется, жена советника. Королева выслушала её, кивая, и вдруг снова залилась краской, пробормотала что-то невнятное и прикрыла лицо веером так, что видны остались только голубые глаза, полные вселенского смущения.

Вы серьёзно?

Я смотрела на это и не верила своим глазам. Это было… наигранно. До отвращения наигранно. До такой степени, что даже я — я, которая притворяется тупой зверушкой двадцать четыре часа в сутки, — так не умею. Или не хочу. Или и то, и другое.

Даже я не играю НАСТОЛЬКО фальшиво. Это же видно за версту! Она краснеет по команде, что ли? У неё там под платьем какой-то механизм, который кровь к щекам пригоняет? Или она просто щиплет себя за ляжку каждый раз, когда к ней обращаются?

Я перевела взгляд на придворных. Они, казалось, ничего не замечали. Вернее, замечали, но принимали за чистую монету. Лисы, кошки, волки, какие-то быки с рогами — все смотрели на королеву с умилением или почтительным сочувствием. «Ах, наша бедная, застенчивая королева. Такая хрупкая, такая нежная. Настоящая леди».

Слепые. Вы все слепые. Или просто не хотите видеть. Вам удобно думать, что она — слабая, безвольная дурочка, которая прячется за веером. Потому что если она не такая, если она притворяется… то что?

Я снова посмотрела на Беатрису. Она сидела, опустив глаза, и теребила край веера. Идеальная картинка невинности. Но что-то в её позе, в том, как она держала спину — слишком прямо для застенчивой скромницы, — в том, как её голубые глаза на долю секунды задержались на мне, оценивающе, холодно, прежде чем снова наполниться притворным смущением, заставило меня похолодеть.

Она меня заметила. И она — не дура. Совсем не дура.

Я опустила взгляд в тарелку и сделала вид, что меня интересует только пирожное. Сердце колотилось где-то в горле. Я откусила пирожное и медленно прожевала, глядя в пустоту.

Королева Беатриса, грациозно обмахиваясь веером, подплыла к нашему столу. Её белоснежный хвост с золотой кисточкой плавно покачивался, а голубые глаза смотрели на Зузанну с притворным добродушием. Зузанна тут же вскочила, неуклюже присела в реверансе, едва не опрокинув бокал. Казимир напрягся, но остался сидеть, лишь хвост его нервно хлестнул по ножке стула.

— Ах, панна Зузанна, — проворковала королева, прикрывая веером нижнюю часть лица, — это ваша… воспитанница? Какая милая. И хвостик у неё такой необычный. С полоской. Это сейчас модно среди грязнокровных?

Зал затих. Буквально. Смолкли разговоры, замерли лакеи с подносами, даже музыканты на балконе, казалось, перестали играть. Десятки глаз уставились на меня. Я физически ощутила этот взгляд — липкий, оценивающий, брезгливый. Как будто меня выставили голой посреди площади и предложили всем желающим рассмотреть получше.

Зузанна покраснела. Заливисто, до ушей. Её уши прижались к голове, хвост безвольно повис. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, но не издала ни звука. Казимир сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Его пальцы, лежавшие на столе, побелели.

А я стояла и улыбалась. Своей лучшей фальшивой улыбкой. Той самой, которой улыбалась Амалия, когда гладила меня по голове, уже зная, что сдаст в приют.

Вот оно. Меня только что публично раздели. Ткнули носом в мою «грязь». И никто не придёт на помощь. Зузанна — дура, она не умеет отвечать на такие удары. Казимир — умнее, но он сейчас на грани, и любое его слово может обернуться против него самого. А я… я просто грязнокровка. Моё дело — стоять и улыбаться, пока в меня кидают дерьмом.

Это не изнасилование. Не кнут надсмотрщика. Не тухлая рыба в миске. Это медленное, изящное уничтожение личности. Удар, нанесённый с улыбкой и под видом светской беседы. К нему не подкопаешься, от него не защитишься, его даже не заметят те, кто не хочет замечать. Просто королева пошутила. Просто спросила про моду. Ничего такого.

Здесь, среди шёлка и золота, я ещё более бесправна, чем в шахте. Там был простой враг — надсмотрщик с кнутом. Удар — боль — ярость. Всё честно. Здесь враги улыбаются и говорят комплименты, а удары наносят так, что ты даже не можешь ответить, не выставив себя дикаркой. Там меня могли убить. Здесь — уничтожить. Медленно. Со вкусом. Не оставив следов.

Я перевела взгляд на королеву. Она стояла, поигрывая веером, и смотрела на меня поверх его края. В её голубых глазах плясали искорки. Интерес? Предвкушение? Она ждала. Ждала, что я сломаюсь. Заплачу. Убегу. Или, наоборот, нагрублю и дам повод вышвырнуть меня вон. Она играла со мной, как кошка с мышью.

Ну уж нет. Если ты хочешь моего позора — ты его получишь.

Уголки моих губ поползли вверх. Я распахнула глаза как можно шире, изобразила на лице детский восторг и выпалила звонким, радостным голосом, который разнёсся по притихшему залу:

— Сестрёнка с веером! А можно погладить твой хвостик?!

Зал взорвался.

Возмущённые возгласы, ахи, охи, кто-то поперхнулся вином, кто-то выронил вилку. Пожилая лисица за соседним столом схватилась за сердце. Молодой гвардеец у дверей вытянулся по стойке смирно, не зная, то ли хватать меня, то ли делать вид, что он ничего не слышал. Так королеву не оскорблял ещё никто при жизни. Обратиться к ней «сестрёнка с веером» — это даже не нарушение этикета. Это плевок в лицо. Нет, хуже. Это плевок в лицо с невинной улыбкой, когда даже не понятно, нарочно или по глупости.

Я смотрела на королеву и видела, как у неё дрогнуло веко. Всего на миг. Микроскопическое движение, которое заметил бы только тот, кто сверлит её взгядом. Её голубые глаза на долю секунды стали холодными, оценивающими, а потом снова наполнились притворным смущением. Она прижала веер к губам и тихо, мелодично рассмеялась.

Хах. Дёргается глазик. Значит, проняло. Значит, я попала.

Но тут же меня накрыло запоздалое осознание. Она на меня как-то смотрит. Не так, как раньше. Не как на грязь под ногами. А как на… равную? Нет. Как на угрозу. Её взгляд стал цепким, изучающим. Как будто она увидела то, чего не ожидала, и теперь пытается понять, что со мной делать.

Прокололась. Я снова прокололась. Должна была просто проглотить оскорбление, сделать вид, что не поняла, заплакать, в конце концов. А я ответила. Показала, что умею бить в ответ. Что я не просто тупая грязнокровка. Что я опасна. Дура. Какая же я дура.

Зузанна, бледная как смерть, наклонилась к моему уху и зашептала срывающимся голосом:

— Мила! Что ты делаешь?! Нельзя так обращаться к королеве! Её Величество — это… это… о боже, нас сейчас казнят…

Казимир смотрел на меня со смесью скорби и сочувствия. В его глазах читалось: «Ты сама себе вырыла могилу, девочка. Я пытался тебя предупредить». Но он молчал. Потому что… А что он мог сказать? Любое слово в мою защиту — и он станет соучастником оскорбления короны.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи и, глядя прямо в голубые глаза королевы, громко, почти на весь зал, спросила с наивной детской обидой в голосе:

— Почему? Сестрёнка с веером же добрая! Сестрёнка с веером же не обидится? Она же сама спросила про мой хвостик! Значит, ей интересно! А мне интересен её хвостик! Он такой красивый, беленький, с кисточкой! Почему нельзя погладить?!

В зале повисла мёртвая тишина. Слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах. Королева замерла. Её веер застыл на полпути к лицу. Она смотрела на меня, и в её взгляде больше не было ни капли притворного смущения. Только холодный, оценивающий интерес. Как будто она только что обнаружила в своей коллекции фарфоровых кукол одну, которая оказалась живой.

Я стояла, улыбалась своей лучшей фальшивой улыбкой и ждала. Что она сделает? Прикажет страже увести меня? Рассмеётся и сведёт всё к шутке? Или… что-то ещё?

Ну же, сестрёнка с веером. Покажи, кто ты на самом деле. Сними маску. Хотя бы на секунду. Давай играть по-настоящему.

Королева расплылась в улыбке. Не в той, притворно-застенчивой, с которой она щебетала со слугами, а в другой — натянутой, словно кожа на барабане. Уголки губ дрожали, глаза смотрели куда-то сквозь меня, и весь её вид говорил: «Я сейчас сделаю вид, что ничего не произошло, и ты мне подыграешь, если хочешь жить».

— Ах, дитя, — проворковала она, и её голос звучал так, будто она внезапно вспомнила что-то очень далёкое и очень личное. — Ты так напоминаешь мне… Марию. Мою маленькую Марию. Она тоже когда-то была такой же… непосредственной.

Марию? Кто это? А, ну да. Принцесса. Я думала, её дочь — просто строчка в генеалогическом древе, а тут, оказывается, у неё ещё и характер есть. «Непосредственная». Звучит как диагноз.

Королева тем временем продолжала, и её голос приобрёл мечтательные, почти ностальгические нотки:

— Она всё время задавала вопросы. Почему небо голубое? Почему птицы поют? Почему у мамы такой красивый хвостик? — Она хихикнула, прикрывшись веером. — И всё пыталась его погладить. Как ты сейчас. Это было так… мило.

Я слушала и не верила своим ушам. Она что, реально сравнивает меня со своей дочерью? С принцессой? С чистокровной львицей-альбиносом, у которой даже кисточка на хвосте, небось, золотом расшита? Я — грязнокровка из шахты, с дурацкой полоской, и она говорит, что я «напоминаю ей Марию»?

Либо она издевается, либо… Либо её дочь — тот ещё подарочек, и меня сейчас вежливо отправляют на съедение местному чудовищу.

Королева вдруг протянула руку и — я даже дёрнуться не успела — погладила меня по голове. Её пальцы, холодные и сухие, коснулись моего уха, но не той точки, а где-то выше, почти невесомо. Жест был машинальным, отработанным, как у куклы, которую запрограммировали на «материнскую ласку».

— Тебе стоит подружиться с моей дочуркой, — сказала она, и её голубые глаза на мгновение стали серьёзными, почти жёсткими. — Я уверена, вы обязательно поладите. У вас… много общего.

Она убрала руку, снова спряталась за веером и, кивнув Зузанне и Казимиру, поплыла обратно к своему трону. Её белоснежный хвост с кисточкой покачивался в такт шагам, и я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком.

«Вы обязательно поладите». «У вас много общего». Бог ты мой, а вот это уже звучит страшно. Что там за монстр такой у неё дочь? Если она говорит это с таким лицом, значит, принцесса — это не просто избалованная дура вроде Зузанны. Это кто-то похуже. Кто-то, кто ломает игрушки. Кто-то, кому скармливают грязнокровок на забаву. И меня только что туда сосватали. В наказание. За «сестрёнку с веером».

Я перевела взгляд на Зузанну и Казимира. Они оба стояли с таким видом, будто только что избежали публичной казни. Зузанна судорожно кивала, прижимая руки к груди, а Казимир уже что-то горячо шептал королеве вслед — видимо, заверения в том, что они непременно исправят моё чудовищное поведение.

— Ваше Величество, мы обязательно научим её манерам! — выпалила Зузанна, и её голос сорвался на фальцет. — Обещаем! Она будет самой воспитанной девочкой во дворце!

Казимир энергично закивал, добавив что-то про «глубочайшие извинения» и «недопустимую фамильярность». Я смотрела на них и думала: Научить меня манерам? Вы? Два извращенца, которые гладят друг друга за ухом прилюдно и спят в одной кровати с несовершеннолетней грязнокровкой? Чему вы можете меня научить? Только одному. И этого я всеми силами пытаюсь избежать.

Королева уже сидела на своём троне, снова превратившись в застенчивую скромницу. Она прикрылась веером, покраснела, когда к ней обратился секретарь, и выглядела так, будто последних пяти минут просто не было. Будто она не стояла только что передо мной с холодным, оценивающим взглядом хищника.

А мы остались. В окружении гостей банкета. Они смотрели на нас — нет, на меня — с неподдельной, чистой, концентрированной яростью. Лисы, кошки, волки, быки — все, кто стал свидетелем моего «выступления». Их глаза горели. Челюсти были сжаты. Хвосты хлестали по воздуху. Они не говорили ни слова, но их взгляды кричали громче любого оскорбления: «Как ты посмела? Грязнокровка. Мразь. Ты оскорбила королеву. Ты должна была упасть на колени и молить о прощении, а вместо этого ты… ты попросила погладить её хвост?!»

Я обвела их взглядом, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.

Да, смотрите. Злитесь. Задыхайтесь от ненависти. Я здесь. Я жива. И я только что сказала вашей драгоценной королеве то, что никто из вас не посмел бы даже подумать. И мне за это ничего не было. Она сама меня погладила. Сама отправила к своей дочери. Так что вы мне сделаете? Ни-че-го.

Но где-то глубоко внутри, под слоем бравады, билась паническая мысль: Что теперь? Кто такая эта Мария? И почему королева так уверена, что мы «поладим»? Что она знает такого, чего не знаю я?

Я прижалась к Зузанне, сделав вид, что испугалась гневных взглядов. Она тут же обняла меня, зашептала что-то утешительное. Казимир встал рядом, заслоняя нас от толпы. Его рука снова легла мне на голову, и пальцы привычно нашли ту самую точку за ухом. Я не сопротивлялась. Сейчас мне было не до этого. В голове крутилось только одно имя. Мария.

Ладно, я действительно думала, что на сегодня представление закончено. Что королева, эта застенчивая львица с ледяными глазами, была финальным аккордом. Что теперь можно будет тихо-мирно досидеть остаток банкета, притворяясь сломленной дурочкой, и уползти в нашу общую спальню, где меня ждут новые пытки в виде поглаживаний и мурлыканья.

Я ошибалась.

Развлечь публику сегодня постарается целый Король и шут в одном лице.

Сначала я услышала звук. Приглушённый хлопок, как будто где-то наверху взорвался паровой котёл. Потом — треск. Нарастающий, угрожающий. Я подняла голову и увидела, как в центре потолка, прямо над огромной люстрой, расходятся трещины. Они ползли, ветвились, и с каждым мгновением становились шире. Кто-то из гостей закричал, кто-то бросился врассыпную, но большинство просто застыли, задрав головы, не в силах поверить в происходящее.

А потом потолок рухнул.

Не весь, конечно. Только часть. Прямо над центральным проходом между столами. Вместе с кусками штукатурки, деревянными балками и облаком белой пыли в зал влетел диван. Огромный, бордовый, с золочёными ножками в виде львиных лап. Он падал, вращаясь, как неуклюжая птица, и с грохотом приземлился прямо на мраморный пол, подмяв под себя стул с каким-то невезучим лисом.

На диване, раскинув руки, лежал Король.

Он был пьян. В стельку. Это было видно даже с моего места — по тому, как безвольно моталась его голова, как съехала набок корона, как он пытался сфокусировать взгляд на люстре, которая теперь висела под углом и угрожающе раскачивалась. Белоснежная грива, такая же, как у королевы, была вся в пыли и мелкой каменной крошке. Голубые глаза — точь-в-точь как у жены — смотрели в пустоту с выражением полного, абсолютного блаженства.

Зал взорвался криками.

Дамы визжали, кавалеры вскакивали, опрокидывая бокалы, стража ринулась к королю, но замерла на полпути, не зная, что делать. Раненые — а их было несколько, тех, кого задело обломками, — стонали, прижимая окровавленные салфетки к головам.

Один гость, пожилой кот в дорогом камзоле, поднял настоящую истерику. Он стоял над своей женой — полной дамой с кошачьими ушами, которой на ногу упал кусок карниза, — и орал, брызжа слюной:

— Моя жена! Вы видите?! Моя жена ранена! Это покушение! Это…

Король, даже не взглянув на него, перегнулся через подлокотник дивана, и его вырвало. Прямо на камзол кричащего волка. Густая, вонючая жижа потекла по дорогой ткани, и кот замер, открыв рот, не в силах осознать произошедшее.

Король вытер рот рукавом, с трудом поднялся на ноги, покачнулся, ухватился за спинку дивана, чтобы не упасть, и громко, на весь зал, провозгласил заплетающимся языком:

— С Новым годом, господа! С новым счастьем!

На улице было лето. За окнами зеленели деревья, и солнце только недавно зашло.

Он, шатаясь, побрёл к трону. По пути наступил на чей-то хвост, даже не заметив, споткнулся о лежащего без сознания лиса, которого придавило диваном, и, наконец, рухнул на трон рядом с королевой. Его корона окончательно свалилась и покатилась по ступенькам, но он этого даже не заметил. Он откинулся на спинку, закрыл глаза и, кажется, тут же заснул.

Королева Беатриса сидела вся красная. Не та красная, как когда она притворно смущается, а по-настоящему. Её щёки пылали, веер ходил ходуном, а голубые глаза метали молнии. Она не смотрела на мужа. Она смотрела в зал, на гостей, и её взгляд говорил: «Только попробуйте что-нибудь сказать. Только попробуйте».

Никто не пробовал. Все были слишком заняты — кто вытирал вино с одежды, кто помогал раненым, кто просто стоял с открытым ртом, пытаясь переварить увиденное. Я сидела, вжавшись в стул, и чувствовала, как уголки моих губ предательски ползут вверх.

Это было самое эффектное появление в моей жизни. Нет, правда. Я думала, что королева — мастер эпатажа с её застенчивостью и оскорблениями под видом комплиментов. Но это… это просто шедевр.

Я покосилась на Зузанну. Она сидела белая как мел и, кажется, забыла, как дышать. Казимир прижимал салфетку ко рту, и я не могла понять, то ли его тошнит от увиденного, то ли он пытается скрыть смех. Я перевела взгляд на короля, спящего на троне, на королеву, пылающую от гнева, на гостей, которые суетились вокруг раненых и делали вид, что ничего необычного не произошло.

По крайней мере, меня никак не задело. Ни осколком, ни рвотой, ни вниманием.

Я просто сидела и смотрела. Опустила глаза в тарелку и медленно, с чувством, откусила пирожное. Сладкое. Мягкое. С кремом.

Банкет был окончательно и бесповоротно сорван. Сначала моё выступление с «сестрёнкой с веером», потом явление пьяного короля с небес — точнее, с потолка — и его новогоднее поздравление в середине лета.

Гости, ещё недавно смотревшие на меня с яростью, теперь выглядели так, будто пережили артиллерийский обстрел. Дамы поправляли растрёпанные причёски, кавалеры стряхивали пыль с камзолов, раненых уносили слуги. Королева, пунцовая от гнева, что-то шипела своему секретарю, бросая испепеляющие взгляды на спящего на троне мужа. Король, впрочем, никак не реагировал — он спал сном праведника, приоткрыв рот и свесив одну руку с подлокотника.

Меня, как и подобает послушному питомцу, подхватили на руки. На этот раз — Казимир. Он нёс меня по коридорам, а Зузанна семенила рядом, придерживая мой хвост, чтобы не волочился по полу. Я не сопротивлялась. Сил не было. После всех событий этого бесконечного дня я чувствовала себя выжатой, как тряпка.

В спальне Казимир аккуратно поставил меня на кровать и, к моему удивлению, деликатно вышел, притворив за собой дверь. Зузанна тут же принялась меня раздевать — стащила платье, чулки, перчатки, натянула через голову ночную рубашку, белую, с кружевами, до самого пола. Я стояла, как кукла, поднимая руки, когда требовалось, и даже не пыталась протестовать.

Потом Зузанна начала раздеваться сама. Я отвернулась к стене. Слышала, как шуршит ткань, как она возится с пуговицами на спине — видимо, не могла расстегнуть. И тут дверь скрипнула.

Я обернулась. Казимир, даже не постучавшись, вошёл и, как ни в чём не бывало, подошёл к Зузанне, начал помогать ей с пуговицами. Его пальцы ловко справлялись с мелкими застёжками, и при этом он смотрел на меня. С той самой шуточной, понимающей улыбкой.

Эй-эй-эй! Вы что, собираетесь прямо при мне?! Вы не можете просто взять и заняться сексом у меня на глазах! Я ребёнок! У меня психика хрупкая! Я вообще-то еще не оправилась от того, что вы со мной делали в паромобиле!

Я вжалась в подушки, готовая в любой момент зажмуриться или спрыгнуть с кровати. Но, к моему безмерному облегчению, ничего не произошло. Зузанна, оказавшись в одной сорочке, просто юркнула под одеяло, прижалась к моему боку и блаженно вздохнула. Казимир, сняв сюртук и оставшись в рубашке, лёг с другой стороны. Я оказалась зажатой между ними, как начинка в пироге.

Ловушка. Я в ловушке. Между двумя извращенцами, которые не знают стыда. Бежать некуда. Кричать бесполезно.

Казимир повернулся на бок, подпёр голову рукой и уставился на меня. Его рыжие уши стояли торчком, хвост лениво перекатывался по одеялу, а на губах играла та самая шуточная улыбка. Он смотрел на меня и явно наслаждался моими муками. Видел, как я напряжена, как вжалась в подушку, как стиснула зубы. И ему было смешно.

Смешно тебе, падла?! Только попробуй протянуть руки! Я тебя кастрирую! У меня есть магия! Я тебе молнию в штаны запущу!

В ответ на мою мысленную угрозу — я, кажется, даже взглядом это показала — Казимир медленно, демонстративно поднял руку и погладил моё ухо. Не просто погладил — его пальцы нашли ту самую точку, нажали, и знакомая проклятая волна пробежала по позвоночнику. Плечи моментально обмякли, шея ослабла, и я начала сползать с подушки, как кукла, у которой разом обрезали все ниточки.

Кх… мудак. Снова.

Я стиснула зубы так, что челюсть заболела, и зажмурилась. Внутренности горели от ярости, но внешне я была совершенно беспомощна. Ноги сами разъехались, руки безвольно легли поверх одеяла, хвост перестал двигаться. Я превратилась в тряпичную куклу, и всё, что я могла, — это смотреть на него с бессильной ненавистью и ждать, когда он прекратит.

Он нажал чуть сильнее, и из моего горла вырвался тихий, сдавленный писк. Это было уже даже не мурлыканье довольной кошки — скорее, жалобный звук загнанного зверька, который устал сопротивляться.

НЕТ! Я не проиграю! Я не…

Он снова погладил, теперь уже медленнее, вкрадчивее, и я почувствовала, как по телу разливается предательская слабость. Мышцы, которые я пыталась напрячь, отказывались слушаться, и я окончательно обмякла, уткнувшись носом в подушку. Сознание оставалось кристально ясным, и именно поэтому унижение было таким полным.

Казимир тихо, едва слышно хмыкнул. Он видел, что я борюсь. Видел, что проигрываю. И продолжал гладить — теперь уже почти невесомо, едва касаясь, как будто дразнил. Я лежала, вжавшись в подушку, и сквозь зубы вырывалось короткое, злое мяуканье — не от удовольствия, а от бессилия.

Ладно. Сдаюсь. На сегодня. Только на сегодня. Завтра я придумаю, как тебе отомстить. А сейчас… сейчас я просто буду лежать и терпеть. Потому что у меня нет выбора. Потому что я устала бороться. Потому что… потому что это всё равно выключает меня, чёрт возьми.

Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в это тёплое, стыдное, унизительное расслабление. Где-то на грани сознания мелькнула мысль: «Интересно, Зузанна тоже это чувствует? Или она просто дура и не понимает, что её вырубают одним пальцем?» Но думать об этом не было сил.

Казимир продолжал гладить моё ухо. И, наверное, улыбался. Мудак.

Я уже почти сдалась. Почти позволила себе провалиться в сон, согретая теплом Зузанны и унизительным, но таким приятным поглаживанием Казимира. Моё тело предало меня, разум отключился, и я уже плыла по волнам темноты, когда сильные руки вдруг подхватили меня и подняли в воздух.

Я моментально проснулась. Рефлексы, выработанные в шахте, сработали раньше, чем мозг: тело напряглось, глаза распахнулись, рука дёрнулась, чтобы ударить или вцепиться. Но я сдержалась. Казимир держал меня аккуратно, почти бережно, и через мгновение усадил на край кровати со своей стороны. Сам сел рядом, свесив ноги.

— Ну и что ты думаешь по поводу предложения? — спросил он вполголоса, глядя не на меня, а куда-то в тёмное окно.

Я помолчала, пытаясь собраться с мыслями. Сонливость как рукой сняло. Я сижу на краю огромной кровати, рядом с лисом, который только что довёл меня до позорного писка.

— Что ты вообще от меня хочешь? — мой голос прозвучал ровно, почти без эмоций.

— Глаза и уши, — ответил он просто.

— А у тебя своих что ли нет? — я не удержалась от шпильки.

Он даже не улыбнулся. Только уголок губы дрогнул.

— Мне нужна твоя помощь в поиске убийцы, — продолжал он, игнорируя мою шутку. — Ты постоянно находишься рядом, когда что-то происходит. Это магия какая-то.

— Не магия, — ответила я, качнув головой.

— Магия. Даже во время убийства ты стояла рядом и смотрела, как пан Кресовский насиловал ту… служанку.

Я вздрогнула. Не сильно. Просто короткая судорога прошла по позвоночнику, и я надеялась, что он не заметил. Но он заметил. Конечно, заметил. Он всё замечает.

Он знал. Знал, что я там была. Знал, что я видела. И молчал. Всё это время молчал. И полиции не сказал. Почему?

Я сглотнула, пытаясь унять внезапно пересохшее горло. Если он знает это… что ещё он знает? Видел ли он, как я смотрела на убийство? Видел ли моё лицо в тот момент? Понимает ли, что я не просто свидетель, а… кто? Соучастница? Потенциальная убийца?

— Так вот, — продолжал Казимир, и его голос стал жёстче, — кто-то охотится на мою семью. Подставил моего дядю, из-за чего я его чуть не убил, якобы за похищение Зузанны. То же убийство пана Кресовского — вряд ли снайпер ночью в темноте видел, в кого стреляет со ста метров. Он просто стрелял в движущуюся тень в коридоре.

Он замолчал, переводя дыхание. Я слушала, не перебивая. В голове щёлкали шестерёнки.

Он прав. Снайпер не целился именно в пана Кресовского. Он стрелял в силуэт. В любого, кто оказался бы в том коридоре в тот момент. Это могла быть Зузанна. Или Казимир. Или даже я, если бы вышла чуть раньше. Убийце было всё равно, кого убивать. Лишь бы убить.

— И ты, — Казимир наконец повернулся и посмотрел мне прямо в глаза, — словно чудом появилась в самый неожиданный момент. И оказываешься рядом, когда что-то происходит. Совпадение?

Я молчала. Смотрела в его жёлтые, светящиеся в полумраке глаза и молчала. Что я могла сказать? Что я — просто жертва обстоятельств? Что меня везде таскает Зузанна, и я не выбираю, где мне быть? Что я сама не понимаю, почему оказываюсь в эпицентре событий? Это всё правда. Но он не поверит. Он уже решил, что я — часть чего-то большего. Что я либо шпионка, либо ещё какая-то тёмная лошадка.

И он, в общем-то, не так уж далёк от истины. Я действительно опасна. Но я не заодно с теми, кто охотится на его семью. Я вообще ни с кем не заодно. Я сама по себе.

— И что ты предлагаешь? — спросила я наконец, решив не отрицать и не оправдываться.

— Сотрудничество. Ты помогаешь мне найти убийцу. Взамен я защищаю тебя. И не рассказываю никому о том, что ты видела в коридоре. И, разумеется, ты получишь награду.

Шантаж. Ну конечно. Добрый братик Казимир оказался тем ещё манипулятором. Впрочем, чего я ожидала?

Я усмехнулась про себя. Он думает, что держит меня за горло. Не знает, что я сама могу его уничтожить одним словом. Но… его предложение не лишено смысла. Мне нужна защита. Мне нужен доступ к информации. Мне нужен кто-то, кто будет прикрывать меня, пока я сама ищу тех, кто борется с этой системой. Казимир — не враг. По крайней мере, пока. Он — временный союзник.

— Хорошо, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я помогу тебе. Но у меня есть условия.

— Какие? — он приподнял бровь.

— Ты перестанешь гладить меня по ушам без моего разрешения.

Он моргнул. Явно не ожидал такого поворота. Потом уголки его губ поползли вверх.

— Договорились. А если ты сама попросишь?

— Не попрошу.

— Посмотрим.

Он протянул мне руку. Я посмотрела на неё, потом на него, потом вложила свою ладонь в его. Пожатие было коротким, но крепким.

— Тогда спокойной ночи, сестрёнка Мила, — сказал он с лёгкой улыбкой и, подхватив меня, снова уложил на кровать, между собой и Зузанной.

Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как его рука снова ложится мне на голову. Но на этот раз он не гладил. Просто держал ладонь на моих волосах, как будто обозначая: ты под моей защитой. Или под моим контролем.

Ладно, братик. Поиграем. Ты думаешь, что заполучил ценного шпиона. А я думаю, что заполучила полезного идиота, который будет меня прикрывать. Посмотрим, кто кого переиграет.

Я закрыла глаза и на этот раз действительно уснула. Без снов. Без мурлыканья. Просто провалилась в темноту, где не было ни стыда, ни страха, ни предательского расслабления. Только пустота. И это было прекрасно.

В казино «Золотой фазан» было накурено так, что хоть топор вешай. Сигарный дым слоями висел под потолком, смешиваясь с запахом дешёвого вина, пота и азарта. За длинными столами, покрытыми зелёным сукном, теснились зверолюди всех мастей: лисы в потёртых сюртуках, волки с голодными глазами, пара медведей, угрюмо бросающих кости, и даже одна белка, которая с невероятной скоростью тасовала карты, явно мухлюя, но никто не решался её обвинить.

В углу, у стойки с выпивкой, стояли трое. Перед ними на столике возвышалась гора фишек — настоящий маленький Эверест из обожжённой глины. Казик, зажав в зубах дешёвую сигару, лениво перекатывал фишки между пальцами, всем своим видом изображая скуку. Ян нервно озирался по сторонам, то и дело поправляя свои висячие уши, которые от волнения совсем обмякли. Иван просто стоял, сложив руки на груди, и смотрел на эту гору с непроницаемым выражением лица.

— Казик, — робко начал Ян, понизив голос до шёпота, — ты правда думаешь, что нам это выплатят? Это же… это же целое состояние!

— Да у них, наверное, столько денег нету, — подал голос Казик, выпуская струйку дыма в потолок. Он говорил небрежно, но в глазах у него плясали бесенята. — Придётся заведение продавать. Или дочку хозяина в рабство отдавать. Я, так и быть, возьму её себе. Будет носки штопать.

Ян побледнел и открыл рот, чтобы возразить, но Иван опередил его:

— Гильдия Воров — богатая организация, — сказал он спокойно, без тени сомнения. — Пускай расчехляют запасы.

Казик присвистнул, но ничего не ответил. Ян только нервно сглотнул и ещё выше поджал жидкий хвост торчком.

Наконец к ним подошёл крупье — холёный лис с серебряным браслетом на хвосте и фальшивой улыбкой, которая явно давалась ему с трудом. За ним двое охранников-медведей тащили здоровенный сундук, обитый железом. Сундук с глухим стуком опустили на пол. Крупье щёлкнул замком и откинул крышку.

Внутри, переливаясь в свете масляных ламп, лежали монеты. Золотые, серебряные, медные — целое состояние, аккуратно рассортированное по мешочкам.

Ян издал сдавленный писк. Казик перестал жевать сигару и уставился на сундук с таким выражением, будто увидел голую женщину. Иван же просто наклонился и взял одну из монет — маленькую, тёмную, похожую на медную, но с тусклым блеском.

Он повертел её в пальцах, рассматривая стёртый профиль какого-то давно почившего короля на аверсе, потом поднёс ближе к глазам, изучая насечки по краю.

— Что это? — спросил он наконец.

Казик и Ян переглянулись. Потом уставились на Ивана, как на умалишённого.

— Ты… не знаешь, что такое деньги? — осторожно спросил Ян, наклоняясь к нему, будто к больному.

— Деньги я знаю. Я не знаю эту систему. Объясните.

Казик хмыкнул, взял из сундука три монеты разного размера и цвета и разложил их на стойке перед Иваном, как учитель перед нерадивым учеником.

— Смотри, дед. Вот это, — он ткнул пальцем в самую мелкую, тусклую монетку, — парвус. Самая мелкая деньга. Двенадцать парвусов — это один грош.

Он подвинул к Ивану серебряную монету, побольше и потяжелее.

— Грош. Вот это уже серьёзно. За грош можно нормально пообедать в таверне. Снять комнату на пару дней. Купить дешёвую шлю… кхм, крольчиху на ночь. Ну, ты понял. Основная валюта, в общем. Всё меряется в грошах.

Иван кивнул, перевёл взгляд на золотую монету, самую крупную и яркую.

— А это? — он взял её, ощущая приятную тяжесть.

— А это, — Казик понизил голос, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение, — червонный злотый. Один злотый — это пятьсот сорок грошей. Пятьсот сорок! Ты понимаешь? На один злотый можно месяц жить как король. И купить хорошую лошадь. И пневматическую винтовку. И… — он мечтательно закатил глаза, — целый год играть в рулетку, не просыхая.

Ян, который до этого молчал, вдруг подал голос, решив блеснуть знаниями:

— А ещё есть банкноты, но их только богатые используют. Там суммы от сотни злотых и выше. Мы такие даже в руках не держали.

Иван медленно кивнул, всё ещё разглядывая монеты. Он положил злотый обратно, взял грош, повертел, потом парвус. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появился странный блеск — смесь понимания и горечи.

—…Значит, — медленно произнёс он, — ребёнок в шахте получает один-два парвуса в день. Этого хватает только на то, чтобы не умереть с голоду. А обед в приличном месте стоит грош. Квалифицированный рабочий зарабатывает грош в день. Магнат получает сотни грошей ежедневно?

Казик и Ян снова переглянулись. На этот раз в их взглядах читалось что-то вроде уважения пополам с неловкостью. Они не привыкли, чтобы кто-то вот так, с ходу, переводил абстрактные цифры в зверочеловеческие страдания.

— Ну… да, — протянул Казик, почёсывая ухо. — Как-то так. А что?

Иван ничего не ответил. Он только положил монеты обратно в сундук и выпрямился.

— Ничего. Просто интересно. У нас… там, откуда я родом, было по-другому. Не так… контрастно.

Ян хотел спросить, что значит «контрастно» и откуда именно Иван родом, но Казик уже хлопнул крышкой сундука и довольно потёр руки.

— Ладно, философы, хорош болтать. У нас тут гора бабла. Предлагаю отметить это дело. Ян, тащи сундук. Иван, прикрой нам спину. В «Фазане» народ нервный, могут и ножичком под ребро ткнуть из-за такой кучи.

Ян, пыхтя, подхватил сундук с одной стороны, Казик — с другой. Иван, бросив последний взгляд на стол, где ещё недавно лежала его выигрышная комбинация, молча двинулся за ними.

В голове у него крутились цифры. Парвус. Грош. Злотый. И где-то там, в шахтах, дети, которые никогда не увидят даже серебряного гроша, таскают уголь, чтобы эти самые злотые оседали в сундуках таких вот казино.

Интересный мир. Очень интересный. И очень, очень больной.

Он поправил нейроинтерфейс под волосами, который привычно кольнул виски, и вышел вслед за парнями в промозглую ночную тьму.

Едва они переступили порог казино, как весенняя ночь встретила их не только промозглой сыростью, но и блеском десятков глаз.

Улица перед «Золотым фазаном» была запружена зверолюдьми. Не просто зеваками — бойцами. Волки, лисы, пара медведей, какие-то юркие белки с арбалетами на изготовку. У каждого в руках оружие: блочные арбалеты с уже взведёнными тетивами, пневматические ружья с баллонами, полными сжатого воздуха, у кого-то — просто дубины с гвоздями. Десятки стволов смотрели на троицу, и ни один не дрожал.

А впереди, опершись плечом о фонарный столб, стояла она.

Девушка. Лисьи уши — острые, рыжие, с тёмными кисточками. Короткий лисий хвост, едва достающий до колен, нервно подрагивал из стороны в сторону. Одета неброско: кожаная куртка, высокие сапоги, перчатки без пальцев. В руке — узкий, хищный кинжал с тёмным лезвием, которое она медленно, почти ласково облизнула, не сводя с троицы глаз.

Глаза у неё были безумные. Не пьяные, не злые — именно безумные. Как будто она смотрела не на зверолюдей, а на что-то за их спинами, что-то, видимое только ей одной. Тоннельное зрение хищника, выбравшего жертву.

— Господа, — промурлыкала она, и её голос, тихий, вкрадчивый, разнёсся в ночной тишине, — казино никогда не проигрывает. Вам следовало знать это, прежде чем садиться за стол.

Казик, ещё мгновение назад сиявший как начищенный грош, моментально сник. Его уши прижались к голове, хвост безвольно повис. Но он всё же нашёл в себе силы возмутиться:

— Это нечестно! Мы выиграли по правилам! Гильдия Воров не может просто так отнять честно выигранные деньги!

— Честно? — Агата перевела на него взгляд, и Казик невольно отступил на шаг. — А кто сказал, что в этом городе вообще есть что-то честное?

Толпа вокруг загоготала. Смех был не злым — скорее, снисходительным. Так смеются взрослые над ребёнком, который спросил, почему небо голубое.

Ян, всё ещё сжимавший ручку сундука побелевшими пальцами, смотрел на Агату с ужасом. Его висячие уши дрожали, хвост буквально вжался между ног, а в глазах стояли слёзы — не от страха, от обиды.

— Но… но мы же… мы же честно… — пролепетал он.

Иван молчал. Он обводил взглядом толпу, считал. Десять? Пятнадцать? Двадцать? За спинами первых рядов виднелись ещё силуэты. У каждого — оружие. Арбалеты эти блочные — мощные, заразы. Пневматические винтовки — двадцать выстрелов без перезарядки, пуля летит почти бесшумно и попадает туда, куда целится стрелок.

Я мог бы попытаться. Активировать протоколы, усилить рефлексы, уйти с линии огня, ударить первым. Может быть, даже убить половину. Но эти двое…

Он перевёл взгляд на Казика, который всё ещё хорохорился, хотя руки у него уже дрожали, и на Яна, готового вот-вот разрыдаться. Они не выживут. Даже если он прикроет их, даже если возьмёт на себя первый залп — их убьют. Слишком много стволов, слишком мало пространства для манёвра. Слишком всё просто.

Иван вздохнул. Тяжело, обречённо, как вздыхает человек, который уже понял, что проиграл, но ещё не смирился.

— Ян, — сказал он тихо, но твёрдо. — Отдай сундук.

Ян уставился на него, не веря своим ушам.

— Что?! Иван Андреевич, вы… вы серьёзно?! Это же… это же наше! Мы выиграли! Мы…

— Отдай.

Голос Ивана прозвучал так, что Ян осёкся на полуслове. Он перевёл взгляд на Казика, ища поддержки, но тот лишь отвёл глаза и сжал челюсти. Тогда Ян, всё ещё дрожа, сделал шаг вперёд и с глухим стуком опустил сундук на брусчатку перед Агатой.

Та расплылась в улыбке. Широкой, почти до ушей, обнажившей ровные белые зубы. Улыбка безумца, довольного тем, что всё идёт по плану.

— Умное решение, — промурлыкала она, кивнув. — Передайте моё почтение пану Казимиру. И его маленькой… воспитаннице.

Она махнула рукой, и толпа расступилась, образуя узкий проход. Агата, даже не взглянув больше на троицу, развернулась и исчезла в темноте, а за ней потянулись и бойцы — бесшумно, как тени, растворились в переулках.

На улице снова стало пусто. Только фонарь сиротливо качался на ветру, да где-то вдалеке лаяла собака.

Казик сплюнул на брусчатку.

— Вот же ж… — он осёкся, не в силах подобрать достаточно грязное ругательство. — Гильдия Воров. Честность. Справедливость. Дерьмо всё это.

Ян молчал. Он стоял, опустив плечи, и смотрел на то место, где только что стоял сундук. Его глаза были сухими, но в них застыла такая вселенская обида, что Иван на мгновение почувствовал укол совести. Хотя он-то в чём виноват? В том, что не дал им умереть?

— Пойдёмте, — сказал он, кладя руку на плечо Яна. — Деньги — это всего лишь деньги. Жизнь дороже.

— Жизнь, — горько усмехнулся Казик, закуривая новую сигару. — Ага. Жизнь у нас есть. А жрать мы что будем? Воздух?

— Придумаем что-нибудь, — ответил Иван, хотя сам не верил в свои слова.

Они побрели прочь от «Золотого фазана», в сторону своего жилища. Трое неудачников, у которых только что отняли целое состояние, которые осмелились подумать, что в этом мире можно выиграть по-честному.

Ночь была холодной, и звёзд не было видно за тучами. Иван шагал, глядя под ноги, и думал о том, что этот мир устроен даже хуже, чем он предполагал. Здесь даже воровство — узаконенная привилегия сильных. А слабым остаётся только одно: выживать. И ждать своего часа.

До поместья Кресовских они добрались уже глубокой ночью. Луна, робко выглянувшая из-за туч, серебрила острые шпили крыши и пустые глазницы окон. Парадные ворота были заперты, но Казик, недолго думая, перемахнул через невысокую каменную ограду и отворил калитку изнутри. Ян, пыхтя, протиснулся следом, Иван замыкал шествие.

Внутри было тихо. Мёртво. Фонтан в саду, ещё недавно журчавший хрустальными струями, замер, и в его чаше скопилась дождевая вода с опавшими лепестками роз. Дорожки, посыпанные белым гравием, уже начали зарастать сорной травой. Где-то в глубине сада уныло скрипела незапертая ставня.

— Ну и дыра, — прокомментировал Казик, закуривая очередную сигару. — И это элитное поместье? Я думал, тут мрамор и золото на каждом шагу.

— Ты просто не видел его при жизни, — тихо ответил Иван. — Здесь было… многолюдно. И шумно.

Ян, прижимавший к груди тощий узелок со своими пожитками, восхищённо вертел головой. Его висячие уши, обычно понурые, сейчас стояли почти торчком.

— Это всё… наше? — прошептал он, не веря. — Вот так просто? Мы теперь здесь живём?

— Ну, не совсем наше, — поправил Казик, выпуская дым в ночное небо. — Формально мы тут на правах… как это… арендаторов с особыми полномочиями. Исследуем место преступления. Охраняем имущество. Ищем улики. А то, что прислуга разбежалась и жрать некому готовить, — так это издержки профессии.

Они поднялись на крыльцо. Тяжёлая дубовая дверь была не заперта — видимо, последние слуги, покидая дом, не позаботились о такой мелочи. Внутри пахло пылью, остывшим воском и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым. Запахом смерти, который ещё не до конца выветрился из коридора, где погиб пан Кресовский.

Иван замер на пороге, прислушиваясь. Тишина. Только где-то на втором этаже поскрипывали половицы — дом дышал, оседал, привыкал к новым хозяевам.

— Значит так, — деловито заговорил Казик, проходя в гостиную и плюхаясь на диван, подняв облако пыли. — Комнаты распределяем по старшинству и наглости. Я беру хозяйскую спальню. Всё равно покойнику она без надобности.

— Но там же… там же убили… — начал Ян.

— Вот именно. Лучшее место для частного детектива — в эпицентре преступления. Буду просыпаться и сразу вдохновляться на расследование.

Ян перевёл умоляющий взгляд на Ивана, но тот лишь пожал плечами:

— Мне всё равно. Я могу и в кабинете на диване. Главное, чтобы крыша не текла.

— А мне? — робко спросил Ян. — Мне где?

— Выбирай любую гостевую. Их тут, кажется, шесть. Или семь. — Казик махнул рукой куда-то в сторону лестницы. — Только не заходи в коридор, где на ковре кровь. Или заходи, мне-то что.

Ян сглотнул и, кажется, решил, что лучше будет спать в одной комнате с Иваном.

Они разбрелись по дому. Иван, захватив свечу, отправился в библиотеку — он ещё в прошлый визит заметил там собрание старых книг, и теперь, когда суета улеглась, хотел изучить их повнимательнее. Казик, насвистывая, поднялся наверх — инспектировать «свои» владения. А Ян остался в гостиной, сидя на краешке дивана и боясь прикоснуться к чему-либо.

Через час они снова собрались внизу. Казик притащил откуда-то бутылку вина из хозяйских запасов, Ян разжёг камин — в доме было промозгло, — а Иван разложил на столе кипу бумаг, найденных в кабинете.

— Ну, за новоселье, — провозгласил Казик, разливая вино по трём разномастным бокалам. — И за то, чтобы следующие деньги нам не пришлось отдавать всяким психованным лисицам с кинжалами.

— Гильдия Воров, — задумчиво произнёс Иван, вертя бокал в руке. — Они везде. И они явно что-то знают об убийстве. Или даже причастны.

— Или просто крышуют казино, — буркнул Казик. — Обычный рэкет. Ничего личного, просто бизнес.

— А эта… Агата, — Ян поёжился. — У неё глаза такие… пустые. Как будто она вообще не здесь. Как будто она смотрит сквозь тебя и видит что-то другое.

— Психованная, — резюмировал Казик. — Но красивая. Я бы с ней… э-э… не отказался бы от сотрудничества.

Ян поперхнулся вином. Иван только покачал головой.

— Ладно. Давайте по делу. — Он подвинул к себе один из документов. — Пан Кресовский был председателем торговой палаты. У него были конкуренты, должники, завистники. Плюс его связь с королевским двором через будущего зятя. Убить его мог кто угодно. Но снайпер, стрелявший ночью в движущуюся тень, — это профессионал. Такие не работают бесплатно.

— Значит, заказ, — подхватил Казик. — Кто-то с деньгами и мотивом. Кто-то, кому смерть Кресовского была выгодна настолько, что он оплатил услуги наёмника из Гильдии Воров. Или откуда-то ещё.

— Или это была сама Гильдия, — тихо сказал Иван. — У них свои интересы.

Повисла пауза. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Ладно, — Казик допил вино и со стуком поставил бокал. — Завтра начнём с опроса соседей. Может, кто что видел. А сейчас — спать. У меня от этой ночи уже голова кругом. Сначала выигрыш, потом эта чокнутая, теперь вот особняк… Я слишком стар для таких приключений.

— Тебе двадцать два, — напомнил Ян.

— Я слишком стар для своих лет, — отрезал Казик и, подхватив бутылку, отправился наверх — в спальню покойного хозяина.

Ян и Иван остались вдвоём. Волк смотрел на огонь, обхватив колени руками, и о чём-то сосредоточенно думал.

— Иван Андреевич, — спросил он наконец, — а как вы думаете… мы найдём убийцу?

Иван помолчал, глядя на пляшущие языки пламени.

— Не знаю, Ян. Но мы попробуем. А пока — давай-ка спать. Завтра будет тяжёлый день.

Он поднялся, потушил свечи, и они вместе поднялись на второй этаж — каждый в свою комнату. Дом затих, погрузившись в ночную тьму.