Я сидела смирно, как фарфоровая кукла, пока Зузанна священнодействовала над моим телом. Стянула с меня старую рубашку, отбросила в сторону, точно тряпку, и принялась перебирать платья в шкафу. Я осталась сидеть в одних трусах, зябко обхватив плечи.

Холодно. У неё совесть есть вообще? Я, вообще-то, ещё кашляю. А она устраивает тут показ мод.

Зузанна извлекла на свет что-то голубое, с оборками и открытыми плечами. Натянула на меня, отступила на шаг, склонила голову к плечу — и замерла. Взгляд её упёрся в мои руки, в плечи, в шею. Шрамы. Белые, розовые, бугристые полосы, перекрещивающиеся, словно карта железных дорог. На открытой коже они были видны во всей красе.

— Ой, — выдохнула она.

«Ой». Гениально. Ты только сейчас заметила, что я похожа на разделочную доску?

Она стянула платье обратно, бросила на кровать и снова нырнула в шкаф. Я опять осталась голой. Поёжилась, поджала ноги, обхватила колени руками. Зубы начали выбивать мелкую дробь.

Эй. Эй! Я замёрзла. Ты вообще помнишь, что я болею? Что у меня лёгкие, как старые меха? Мне нельзя простужаться. Но кого это волнует? У нас же важное дело — нарядить питомца.

Дверь скрипнула. Я машинально повернула голову.

Казимир. Вошёл, не постучавшись, с какой-то бумагой в руке.

— Зузанна, я договорился насчёт экипажа, выезжаем в восемь, нужно успеть собрать…

Он осёкся. Его взгляд скользнул по комнате, наткнулся на меня — полностью голую, с торчащими рёбрами и уродливыми шрамами на бледной коже, — и застыл.

Повисла пауза. В тишине было слышно, как тикают часы на каминной полке.

Казимир моргнул. Его уши, до того стоявшие торчком, медленно опустились, прижались к голове. На скулах проступил слабый, но заметный румянец.

— Я… э-э… прошу прощения, — выдавил он деревянным голосом, развернулся на каблуках и вышел так быстро, что едва не зацепился хвостом за дверной косяк.

Дверь захлопнулась.

Я перевела взгляд на Зузанну. Та стояла с очередным платьем в руках — на этот раз тёмно-синим, закрытым, с длинными рукавами — и растерянно хлопала глазами.

— Чего это он? — спросила она вслух, ни к кому не обращаясь.

Серьёзно? Ты правда не понимаешь? В комнате голая девочка, твой жених — чистокровный лис с понятиями о приличиях — заходит без стука и видит ЭТО. Конечно, он выбежал. Любой нормальный зверочеловек выбежал бы. Кроме тебя, видимо.

Зузанна пожала плечами и, отбросив размышления о странном поведении жениха, вернулась к насущной проблеме — мне.

— Вот это подойдёт, — пробормотала она, встряхивая тёмно-синее платье. — Рукава длинные, воротник высокий. Никто ничего не увидит. Ты будешь самой красивой.

Самой красивой. Смешно. Я буду похожа на чучело, замотанное в тряпки, лишь бы не пугать приличных зверолюдей своими шрамами. Но мне, если честно, плевать. Главное — чтобы тепло было.

Я послушно подняла руки, позволяя натянуть на себя платье. Ткань была мягкой, приятной к телу. Зузанна застегнула пуговицы на спине, одёрнула подол, поправила воротник и отступила, любуясь.

— Чудесно! — выдохнула она.

Я промолчала. Смотрела в зеркало на незнакомую девочку в дорогом тёмно-синем платье, с бледным лицом и голубыми глазами. Она выглядела как маленькая аристократка. Только шрамы, спрятанные под тканью, напоминали, что это — не она. Это — я.

Ладно. По крайней мере, меня наконец одели. Может, я не умру от воспаления лёгких по дороге во дворец. Уже прогресс.

— Сестрёнка Зузанна, — пискнула я самым жалобным голоском, — а у тебя есть ещё тёплые чулки? У меня ножки мёрзнут.

Зузанна всплеснула руками и ринулась к комоду.

— Ой, конечно! Сейчас, сейчас, моя хорошая!

Я сидела и ждала, пока она копается в ящиках, и думала о том, что Казимир теперь, наверное, до вечера не решится зайти в нашу комнату. А может, и до завтра.

И поделом. Будет знать, как вламываться без стука. Хотя, если честно, мне почти жаль его. Почти.

Зузанна, воодушевлённая идеей согреть мои «ножки», выудила из комода пару длинных чулок. Светлые, почти прозрачные, с кружевной каймой. Она присела на корточки передо мной и принялась натягивать первый.

Чулок не налезал.

Ну, как не налезал. Он застрял чуть выше колена и категорически отказывался двигаться дальше. Зузанна нахмурилась, подёргала, потом выдохнула, стянула его обратно и взяла другой — явно большего размера.

Второй налез. Но сидел так плотно, что кружево врезалось в кожу, а выше, там, где бедро переходило в ягодицу, ткань натянулась до полупрозрачности.

— Надо же, — пробормотала Зузанна себе под нос, поправляя чулок. — Ты вроде худенькая, а бёдра… крепенькие. Как у маленькой леди.

Я замерла.

Крепенькие.

Внутри что-то оборвалось и ухнуло в ледяную пустоту.

Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Я тощая. Я год голодала. У меня рёбра торчат, как стиральная доска. Откуда у меня «крепенькие» бёдра?!

Зузанна, ни о чём не подозревая, уже натягивала второй чулок, что-то напевая. А я сидела, глядя в одну точку, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

Крольчиха. Моя мать была крольчихой. У неё были широкие бёдра. И огромная, отвратительная, вываливающаяся из всех вырезов грудь. Она трясла ею перед отцом, перед Амалией, передо мной. Она гордилась этим. Она думала, что это красиво. А меня тошнило. Меня до сих пор тошнит, когда я вспоминаю.

Я опустила взгляд на свою грудь. Пока ещё плоскую, как у мальчишки. Но что, если…

Воображение услужливо нарисовало картинку: я, лет через пять, с огромными, уродливыми грудями, выпирающими из любого платья, с широкими бёдрами и этим дурацким, вечно виляющим задом, как у портовой шлюхи. На меня будут смотреть. Мужчины. Женщины. Все. И думать: «Ну конечно, крольчиха. Что с неё взять».

Я зажмурилась.

Я не крольчиха. Я кошка. У меня уши кошачьи. И хвост. Я — кошка. Чёрная кошка. Грязнокровная, но кошка. Я не стану такой, как она. Не стану распущенной, вечно текущей, готовой лечь под первого встречного. Я лучше сдохну. Я лучше отрежу себе грудь, если она начнёт расти. Я не буду как мать. НЕ БУДУ.

Зузанна закончила с чулками, поднялась, отряхнула колени и улыбнулась мне — тепло, по-настоящему, без тени насмешки.

— Ну вот, теперь тепло. А то замёрзла совсем, бедняжка.

Я посмотрела на неё. Она не видела во мне крольчиху. Она вообще ничего не видела, кроме своей «маленькой сестрёнки». Ей было всё равно, какие у меня бёдра и что будет с моей грудью через пять лет. Для неё я была просто Милой.

Дура. Слепая, глупая дура. Ты не понимаешь, что я — бомба. Что во мне течёт кровь самой отвратительной расы. Что однажды моё тело предаст меня, и я стану такой же, как она. И тогда ты, может быть, тоже посмотришь на меня с отвращением. Как все.

Я заставила себя улыбнуться в ответ.

— Спасибо, сестрёнка. Тепло.

Зузанна просияла и чмокнула меня в макушку. Затем, по-видимому впечатлённая моими «крепенькими» бёдрами, извлекла из комода пару длинных оперных перчаток. Белые, до локтя, с крошечными перламутровыми пуговками. Очевидно, комплектные с чулками. Она взяла мою руку и принялась натягивать первую.

Перчатка пошла туго. Очень туго. Зузанна пыхтела, я сжимала пальцы, ткань скрипела, но выше запястья двигалась с явным сопротивлением.

— Да что ж такое, — пробормотала кошка, подтягивая край. — Ты вроде худенькая, а руки… крепенькие.

Я замерла во второй раз за это утро.

Руки. Крепенькие. Как у матери? У неё были пухлые, мягкие руки, которые она вечно ко мне тянула, гладила, лапала…

Перчатка наконец села, обтянув предплечье как вторая кожа. Зузанна взялась за вторую. А я смотрела на свою руку — и не видела там ни материнской пухлости, ни мягкости. Только жилистые пальцы, выступающие вены и плотные, словно деревянные, мышцы под бледной кожей.

Стоп.

Я моргнула.

Мышцы. Это мышцы. Я год таскала вагонетки. Гружёные. По скользкому полу. В упряжи, которая врезалась в плечи. Я впрягалась и тянула, тянула, тянула, день за днём. У меня не могли не развиться мышцы. На руках. На ногах. На бёдрах.

Вторая перчатка села с тем же трудом. Зузанна застегнула последнюю пуговку, отступила и удовлетворённо кивнула. А я сидела, глядя на свои обтянутые белым шёлком руки, и чувствовала, как внутри что-то медленно, со скрипом, отпускает.

Это не кроличья кровь. Это вагонетки. Это уголь. Это кнут надсмотрщика, который заставлял меня вставать и тянуть дальше. Я не становлюсь матерью. Я становлюсь… сильной. У меня просто мышцы. От работы. От выживания.

Облегчение накатило такой волной, что перед глазами поплыло. Я покачнулась, вцепилась пальцами в край кровати и едва не рухнула на пол. Зузанна ахнула, подхватила меня под мышки.

— Мила! Ты чего?! Тебе плохо?!

— Нет, — выдохнула я, выпрямляясь. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Всё хорошо. Просто голова закружилась. От голода, наверное.

Нет, дура. От облегчения. От того, что я — не крольчиха. Не шлюха. Я — просто сильная, жилистая, перекачанная физическим трудом грязнокровка. И это лучшее, что я о себе узнала за последние полгода.

Зузанна, поверив в голод, покачала головой, взяла меня за руку и вывела в коридор. Я послушно переставляла ноги, стараясь не споткнуться о подол нового платья. Ткань была непривычно длинной, путалась в ногах, и я чувствовала себя коровой, которую нарядили в цирковой попон.

У двери стоял Казимир. Он бросил на меня короткий, быстрый взгляд — один глаз, не больше — и тут же отвёл, уставившись куда-то в стену. Кончики его рыжих ушей едва заметно порозовели.

Хах. Стыдно ему. Вспомнил, как я голая сидела. Ну-ну. Хоть у кого-то в этом доме совесть не до конца атрофировалась.

Впрочем, радовалась я рано. Казимир, видимо чтобы заглушить неловкость, решил переключиться на более приятное занятие. Он прильнул к Зузанне, обхватил её за талию, и они слились в поцелуе. Долгом. Мокром. С причмокиванием.

Мою руку, разумеется, отпустили. Я стояла рядом, как мебель, и считала про себя.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Вы вообще дышать умеете? Сорок. Пятьдесят. Да сколько можно-то?!

Наконец они отпрянули друг от друга. Зузанна раскраснелась, её глаза блестели, хвост ходил ходуном. Казимир прокашлялся и заговорил деловым тоном, будто ничего не было.

— Слуги уже грузят вещи. Паромобиль у входа. Зузанна, собери пока одежду на первое время, самое необходимое. Остальное довезём позже.

Что? Что ты сказал? «Довезём позже»? То есть ты уже распоряжаешься её имуществом, как своим? Эй! Вообще-то это был мой план — отжать у неё хату! Мой! Я тут, понимаешь, строила из себя умирающую сиротку, втиралась в доверие, терпела эти кормёжки с ложечки и облизывания щёк, а ты просто взял и всё присвоил? Где справедливость?!

Я перевела взгляд на их уши. Парные серёжки — золотые, с мелкими изумрудами — поблёскивали в свете ламп. У него в левом ухе, у неё в левом. Символ их связи. Их «любви».

А что, если… Что, если этот лис вовсе не так прост, как кажется? Он — жених. Единственный наследник, если Зузанна вдруг… исчезнет. Или если её признают недееспособной. А она ведь дура. Полная, абсолютная дура. Кто будет управлять состоянием? Конечно, любящий муж. Или любящий жених, который очень вовремя оказался рядом.

Я покосилась на Казимира. Он стоял, спокойный, уверенный, и что-то тихо говорил Зузанне, поглаживая её по плечу. Ни тени сомнения, ни капли жадности в глазах.

А может, это маска? Как у меня? Если он умнее, чем притворяется… Если он сам подстроил убийство пана Кресовского, чтобы через Зузанну получить всё… Тогда мне придётся несладко. У меня конкурент. Серьёзный конкурент. И он на шаг впереди.

Казимир, не спрашивая разрешения, вдруг наклонился и легко подхватил меня на руки. Я даже пискнуть не успела — просто оказалась прижатой к его груди, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Он понёс меня к выходу, а Зузанна засеменила следом, глядя на нас преданными, влажными глазами.

Смотрит, как собачка на хозяина. Или как мать на «счастливую семью». Тьфу. Мерзость.

Нужно было срочно что-то предпринять. Проверить его. Понять, кто он — наивный дурак или расчётливый убийца. Я обвила руками его шею, прижалась щекой к плечу и выдохнула самым сладким, самым детским голоском, на какой только была способна:

— Братик Казимир… Я тебя так люблю. Ты самый лучший братик на свете.

Он замер. Прямо на ходу. Я чувствовала, как напряглись его плечи, как на секунду сбилось дыхание. Зузанна позади нас издала умилённый вздох и прижала ладони к груди.

Казимир молчал. Он просто стоял соляным столбом, держа меня на руках, и не знал, что сказать. Его уши дрогнули, хвост нервно хлестнул по воздуху. Я затылком чувствовала, как он переглянулся с Зузанной, ища поддержки, но та лишь улыбалась, как дурочка, и явно не собиралась его спасать.

— Э-э… Спасибо, Мила, — выдавил он наконец. Голос был деревянным, неестественным. — Я… я тоже рад, что ты… с нами.

И это всё? «Рад, что ты с нами»? Не «я тоже тебя люблю», не «ты моя любимая сестрёнка», не даже «ты милая». Просто «рад, что ты с нами». Как будто я — новый сервиз, который удачно вписался в интерьер.

Он снова зашагал к выходу, уже быстрее, словно хотел поскорее сбагрить меня в паромобиль и забыть об этом неловком моменте. Я прижалась к нему крепче, делая вид, что вот-вот усну.

Чёрт. Как его проверить-то? Если он притворяется, то должен был сыграть ответную любовь. Сказать что-то ласковое, погладить по голове, улыбнуться. Он же просто растерялся. Как обычный, нормальный зверочеловек, которому внезапно призналась в любви чужая грязнокровка, которую он знает всего ничего.

Или это и есть его игра? Притворяться смущённым, чтобы я ничего не заподозрила? Слишком сложно. Слишком тонко. Нет, для такой игры нужно быть либо гением, либо полным идиотом. А он… он пока не тянет ни на того, ни на другого.

Я закрыла глаза и решила пока отложить расследование. В конце концов, время у меня будет. Во дворце. Где у него наверняка есть свои интересы. И где я смогу за ним понаблюдать подольше.

Посмотрим, братик. Посмотрим, кто из нас двоих на самом деле играет.

Паромобиль пыхтел у крыльца, исторгая клубы белёсого пара, которые тут же таяли в промозглом утреннем воздухе. Здоровенная железная коробка на четырёх колёсах, с медными трубками, змеящимися по бокам, и высокой трубой, уходящей в небо. Выглядел он так, будто его собрали из котла, кареты и чьих-то несбыточных мечтаний о скорости. Я такие видела и раньше — они иногда проезжали мимо нашего особняка, обдавая забор грязью и грохотом. Тогда я думала: вот бы прокатиться. Глупая.

Меня аккуратно, словно хрустальную вазу, усадили на заднее сиденье. Кожаное, потрескавшееся, но мягкое. Пахло углём, машинным маслом и чем-то сладковатым — не то духами Зузанны, не то какой-то жидкостью, которой протирали панель.

Я провела пальцем по обивке. Интересно, сколько таких паромобилей сходит с конвейера в день? Отец как-то обмолвился, что заводы штампуют их десятками, потому что «стандартизация» и «менеджмент». Я тогда не поняла, просто кивнула. Сейчас тоже не понимаю, если честно. Просто так всегда было: есть книги, в них написано, как делать вещи. Книги были всегда, знания были всегда.

Та же трансмутация — ну откуда бы ей взяться, если бы не трактаты по ядерной физике? Они лежали у отца в кабинете, пыльные, с выцветшими схемами атомов. Я листала их, когда учила цепную молнию. Странные слова: «протон», «нейтрон», «квантовый переход». Но ведь это естественно. Без этого не было бы магии. Без этого не было бы ничего. Откуда взялись книги? Да какая разница. Они были всегда.

Паромобиль дёрнулся и плавно покатил по брусчатке. Меня качнуло, и я вцепилась в сиденье. Рядом, слева, уселся Казимир. А ещё левее — Зузанна. Я оказалась зажатой между ним и стеной. Прекрасно.

Паромобиль тронулся, и я мысленно приготовилась к спокойной поездке. Сидеть, смотреть в окно, притворяться спящей. Ничего сложного.

Я ошиблась.

Казимир сидел между мной и Зузанной — классическая поза «счастливого семейства». Его правая рука легла на голову невесты, пальцы зарылись в её светлые волосы, принялись поглаживать уши. Зузанна моментально обмякла, прижалась к его плечу, обвила его запястье хвостом и замурлыкала. Громко. На весь салон.

Ну конечно. Ей же только дай повод — сразу в экстаз впадает. Что с неё взять.

А потом его левая рука — тяжёлая, тёплая, чужая — опустилась на мою голову.

Что ты делаешь. Что ты делаешь?! Убери руку, извращенец! Это… это домогательство! Я не давала согласия! Я вообще ребёнок, если ты не заметил!

Его пальцы коснулись моего уха. Того самого места. У основания, где шёрстка самая мягкая, а под ней — проклятый узел нервов, о котором я старалась не думать. Я попыталась отдёрнуть голову, но тело предало меня быстрее, чем я успела отдать команду. Мышцы шеи ослабли, голова мотнулась и безвольно повисла. Я ощутила, как по позвоночнику, от затылка до поясницы, прокатывается горячая волна стремительного, неконтролируемого расслабления. Плечи обмякли, спина перестала держать, и я начала сползать с сиденья, как тряпичная кукла.

Нет! Нет-нет-нет!

Я вцепилась пальцами в край сиденья, пытаясь удержать тело в вертикальном положении, но оно меня не слушалось. Мышцы, ещё секунду назад послушные, превратились в студень. Хвост, всегда готовый хлестнуть в знак протеста, безвольно свесился и замер. Я открыла рот, чтобы выкрикнуть ругательство, но из горла вырвалось лишь сдавленное, короткое мурлыканье и жалкий, беспомощный писк, какой издаёт котёнок, когда его тащат за шкирку.

Ужас накатил ледяной волной, смывая остатки мышечного тонуса. Я не могла пошевелиться. Вообще. Только глаза бешено вращались, прожигая дыру в обивке сиденья. Я была в полном сознании, но моё тело мне не принадлежало. Оно лежало, обмякшее и жалкое, прижатое к плечу этого проклятого лиса, и ничего не могло с этим поделать.

Как он смеет! Как он смеет выключать меня, как какую-то куклу! Я — не беспомощный котёнок! Я — Мила! Я выжила в шахтах! Я таскала вагонетки! Я… я сейчас разревусь от ярости!

Казимир, кажется, что-то почувствовал. Его пальцы на мгновение замерли. Я услышала его тихий, удивлённый вздох. А потом он слегка сместил нажатие — и хватка ослабла. Контроль над телом начал возвращаться. Сначала я ощутила, как могу пошевелить кончиками пальцев. Потом — как напряглись мышцы живота. Я рывком выпрямилась, отшатнувшись от его руки так, словно это была раскалённая кочерга. Меня трясло от бессильной, унизительной ярости. Я посмотрела на свою ладонь — она дрожала. Я закусила губу до крови, пытаясь унять эту дрожь.

Он знает. Он, конечно, знает. И он только что показал мне, кто здесь хозяин. Не гладил, а продемонстрировал власть. Выключил меня. Как вещь.

Зузанна рядом со мной издала протяжный, довольный вздох и обвила его руку хвостом. Её глаза закрылись, она прижалась щекой к его плечу и замурлыкала — громко, откровенно, по-кошачьи.

Тьфу. Ни стыда, ни совести. Распущенная кошка.

А его пальцы всё гладили. Нашли ту самую точку — проклятую, ненавистную точку за ухом, от которой по всему телу разливалось предательское, тёплое, почти приятное онемение. Я стиснула зубы. Сжала кулаки на коленях. Попыталась думать о шахте. О кнуте. О тухлой рыбе. О чём угодно, только не об этом.

Не помогло.

Из моего горла вырвался звук. Тихий, вибрирующий, совершенно непроизвольный. Я замурчала.

Нет. Нет-нет-нет. Я не крольчиха. Я не шлюха. Я не моя мать. Это просто… рефлекс. У всех кошек есть эта точка. Это физиология. Это ничего не значит. Я не виновата. Моё тело — просто тело. Оно не я. Я — это я. Я не хочу этого. Не хочу.

Но я не отодвинулась. И не сбросила его руку. И даже не попыталась. Я сидела, зажмурившись, вжавшись в спинку сиденья, и мурлыкала, как последняя дура, пока пальцы Казимира вытворяли с моим ухом нечто, от чего хотелось одновременно провалиться сквозь землю и попросить добавки.

Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу Зузанну. Ненавижу этот чёртов паромобиль. И себя ненавижу. Больше всех.

Паромобиль полз. Именно полз — другого слова я подобрать не могла. Грохотал, пыхтел, плевался паром, но едва обгонял телегу с сеном, которую мы нагнали на дороге. Я смотрела в окно, как мимо проплывают дома, деревья, заборы, и думала, что пешком, наверное, было бы быстрее. Если бы я могла ходить пешком, не шатаясь.

И всё это время его пальцы возвращались к моему уху.

Не всё время, конечно. Иногда он отвлекался на Зузанну, гладил её, и она мягко обмякала, прижимаясь к его плечу с блаженным вздохом. А я в эти моменты выпрямлялась, разминала затёкшую шею и пыталась убедить себя, что всё в порядке. Я контролирую ситуацию. Я просто терплю. Но когда его рука возвращалась и пальцы снова ложились на проклятый узел за ухом, я чувствовала, как внутри закипает бессильная, унизительная злость. Потому что моё тело снова предавало меня. Плечи обмякали, голова запрокидывалась, и я сползала по сиденью, как тряпичная кукла, не в силах даже сжать кулаки.

Ненавижу. Ненавижу это ощущение. Я не могу ему помешать. Я не могу даже отдёрнуть голову. Я просто сижу и жду, когда он закончит. Как лабораторная мышь.

В какой-то момент он задел что-то особенно чувствительное — где-то рядом, глубже, прямо над выступом кости за ухом. Нажатие вышло более сильным, чем обычно — возможно, он сам не ожидал, что попадёт именно туда.

И тогда случилось то, чего я боялась больше всего. Мышцы отказали полностью.

В один миг всё тело обмякло, как будто из меня вынули скелет. Руки безвольно упали с колен и повисли плетьми, ноги соскользнули с сиденья и растеклись по полу паромобиля. Я начала заваливаться вбок, даже не могла подставить локоть, чтобы смягчить падение, и просто рухнула щекой на холодную кожаную обивку сиденья. Хвост, всегда готовый хлестнуть в знак протеста, лежал неподвижно, как мёртвая змея. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только сдавленный, жалкий писк — не громкий, но в тишине салона он прозвучал как пощёчина. Мои глаза оставались открытыми и бешено вращались, пока всё остальное тело было парализовано этим проклятым рефлексом.

Зузанна хихикнула. Она подумала, что это мило.

— Ой, кажется, ты нашёл у неё точку полного расслабления! — проворковала она. — Я так и не смогла её нащупать, а у тебя получилось. Мила, ты как маленький котёнок, которого мама несёт за шкирку!

Заткнись. Заткнись, дура. Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, каково это — быть запертой в собственном теле и не мочь пошевелить даже пальцем. Ты не понимаешь, что он может сделать со мной прямо сейчас, а я бы даже не сопротивлялась. Просто лежала бы и смотрела.

Казимир осёкся, убрал руку, пробормотал что-то невнятное — кажется, извинение. Контроль начал возвращаться рывками. Сначала я смогла моргнуть. Потом — сжать пальцы в кулак. Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, я выпрямилась и прижалась спиной к сиденью.

Меня трясло. От ярости. От унижения. Щёки горели огнём от осознания того, что кто-то чужой только что полностью отключил моё тело одним прикосновением. Что я была абсолютно, чудовищно беспомощна перед ним. Что он это знает.

И что я ничего не могу с этим сделать.

Я хочу это контролировать. Я должна научиться блокировать этот рефлекс. Должна найти способ, чтобы никто — никто! — больше никогда не мог выключить меня, как вещь.

Но как?! Где этому учат? В каких книгах описывают, как перебороть собственное тело? Отец не учил меня этому. Никто не учил. Я одна.

СТОП. Дыши. Ты справишься. Ты выжила в шахтах. Ты пережила бандитов. Ты переживёшь и это. Найдёшь способ. Закалишь волю. И тогда... тогда никто больше не посмеет.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать медленно и глубоко, считая до десяти.

Где-то рядом Зузанна всё ещё щебетала, а Казимир молчал. Я не смотрела на него. Я боялась, что если встречу его взгляд, то либо разревусь, как ребёнок, либо попытаюсь вцепиться ему в лицо. Ни то, ни другое мне было не нужно. Пока не нужно.

Внутренний спор продолжался до самого дворца. Когда паромобиль наконец замер у высоких кованых ворот, Казимир вышел первым, подал руку Зузанне, потом аккуратно, как фарфоровую куклу, вытащил меня и поставил на брусчатку. Ноги затекли после долгого сидения, и я покачнулась, но устояла.

Передо мной возвышался дворец. Огромный, белокаменный, с колоннами, барельефами и золочёными шпилями, уходящими в серое небо. Красиво. Подавляюще. И совершенно мне не интересно.

Потому что всё, о чём я могла думать, — это то, что его рука больше не касается моего уха.

Почему я вообще об этом думаю?

Плечи, ещё пять минут назад абсолютно расслабленные, снова начали каменеть. Шея, которую его пальцы словно освободили от вечного зажима, опять наливалась привычной тяжестью. Я и забыла, каково это — когда мышцы не сводит судорогой от постоянного напряжения.

В шахтах я спала на холодных досках, свернувшись в комок, а просыпалась с такой болью в спине, будто меня всю ночь били. С тех пор я и не помнила, что значит — быть по-настоящему расслабленной.

До сегодняшнего дня.

Это было... как хороший массаж. Очень хороший. Такой, после которого хочется просто лежать и не двигаться, потому что впервые за многие месяцы ничего не болит. Я презирала себя за то, что мне это понравилось. Не он. Не его прикосновения. А сам эффект — это плывущее, ватное тепло в мышцах, наконец-то отпустивших свой вечный спазм.

Может, это не так уж и плохо? Ну, поглаживания. Все же гладят кошек. Это как размять затёкшую шею. Это естественно. Я же устала. Я же больна. Мне можно хоть иногда чувствовать себя не зажатой пружиной, а просто... телом, которому немного полегчало.

НЕЛЬЗЯ! Ты не кошка! Ты не питомец! Ты — Мила! Ты дочь Лоренса, чёрт возьми! Что подумают зверолюди, если увидят, как ты выпрашиваешь, чтобы тебя потискали, словно ручного зверька? Увидят, как ты обмякаешь и теряешь контроль, и скажут: вот, грязнокровка, даже стоять ровно не может без хозяйского пальца за ухом. Жалкое зрелище.

Я огляделась. Вокруг уже собирались зеваки. Слуги, прохожие, какие-то чиновники с папками. Все смотрели на нашу троицу. На Казимира, который стоял столбом и явно не знал, куда девать руки. На Зузанну, прижимавшуюся к нему всем телом. На меня — маленькую, в дорогом платье, с дурацкой полоской на хвосте.

Да плевать. Плевать я хотела на этикет. У меня шея сейчас треснет от напряжения, если он меня не коснётся. Я — больной, измученный ребёнок. Я не знаю правил. Я хочу, чтобы это дурацкое тепло снова разлилось по позвоночнику и убрало этот проклятый зажим между лопаток. Хотя бы на минуту. Я хочу ещё.

— Братик Казимир, — громко, на всю площадь, заявила я, дёргая его за рукав, — я хочу ещё! Погладь меня!

Он замер. Его уши дрогнули, хвост нервно хлестнул по ногам. Он бросил быстрый взгляд на Зузанну — ища спасения, поддержки, хоть чего-нибудь. Но Зузанна, вместо того чтобы одёрнуть меня или его, вдруг подошла с другой стороны, обвила его талию хвостом и положила голову ему на плечо.

— Да, милый. Погладь нас. Мы же твои девочки.

Казимир издал странный звук — не то вздох, не то стон обречённого. Потом его плечи опустились, он сдался, поднял руки и положил ладони нам на головы. Его пальцы коснулись моего уха, нашли проклятый узел, и я едва не застонала вслух.

Да. Вот так. Ещё. Глубже. Сильнее.

Тепло потекло от затылка вниз по позвоночнику, и мышцы, о существовании которых я забыла, начали отпускать свой мёртвый хват. Я чувствовала себя тряпичной куклой, которой наконец-то развязали тугие узлы на нитках. Это было унизительно. И это было самое приятное, что я ощущала за последний год.

Ненавижу себя за это. Но пусть продолжает.

Мы двинулись к воротам дворца. Медленно, шаг за шагом. Казимир шёл, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом, и механически перебирал короткую шёрстку на наших ушах. Зузанна мурлыкала, прижавшись к его боку. Я старалась не отставать, переставляя ватные ноги, и тоже мурлыкала — тихо, почти беззвучно, но мурлыкала.

Встречные зверолюди шарахались от нас, как от прокажённых. Лисы, кошки, волки, какие-то важные чиновники с браслетами на хвостах — все они смотрели на нашу троицу с одинаковым выражением. Не просто с осуждением. С отвращением. С таким, какое приберегают для чего-то особенно мерзкого, что даже разглядывать противно. Их взгляды скользили по сплетённым хвостам Казимира и Зузанны, по моей руке, вцепившейся в его рукав, по нашим прижатым друг к другу телам. Один пожилой лис с браслетом на хвосте сплюнул на брусчатку и отвернулся, будто увидел груду нечистот.

Смотрите, смотрите. Я знаю, что вы видите. Лис и кошка — нарушители табу, позор общества. И их ручная грязнокровка, которая трётся об их ноги и мурлычет, как последняя шлюха. Вы правы. Это отвратительно. Я сама себе отвратительна.

Его пальцы нашли ту самую точку, и я прикусила губу, чтобы не заскулить. Ммм…

Но я хочу ещё. И буду брать, пока дают. А вы — смотрите. Запоминайте. Однажды я заставлю вас всех смотреть на меня иначе. Со страхом. А пока…

Я прижалась к Казимиру сильнее и закрыла глаза. Приятно. Унизительно. Но приятно. И плевать на всех.

Мы вошли во дворец. Огромный холл с мраморными колоннами и росписями на потолке, от которых рябило в глазах, встретил нас гулом голосов, шелестом платьев и запахом дорогих духов, смешанным с угольной гарью из каминов. Знать прогуливалась, беседовала, пила чай из крошечных чашек — и все как один поворачивали головы в нашу сторону.

Я шла, вцепившись в рукав Казимира, и ловила эти взгляды. Сначала — недоумение. Потом — узнавание. Лис и кошка, переплетённые хвостами, нарушители табу. А с ними — маленькая грязнокровка в дорогом платье, с дурацкой полоской на хвосте, которую гладят по голове, как породистого зверька.

Их лица менялись. Губы поджимались, ноздри раздувались, глаза сужались. Отвращение. Самое настоящее, чистое, незамутнённое отвращение. Как будто они увидели, как кто-то вытер грязные сапоги о белоснежную скатерть. Как будто я — эта грязь.

И знаете что? Мне это нравится.

Странно. Очень странно. Я думала, меня это будет злить. Или ранить. Но… Я смотрю на этого толстого лиса с золотым браслетом на хвосте, на то, как он кривится, глядя на меня, и чувствую… Как будто я его ударила. Но я же ничего не сделала. Просто иду. Просто мурлычу…

Я попыталась разобраться в этом ощущении. Вот стоит богатый зверочеловек в цилиндре. У него власть, деньги, чистая кровь. Я не могу его ударить — меня тут же схватят, изобьют, вышвырнут, а то и убьют. Но я могу просто быть. Быть собой — грязнокровной, невоспитанной, мурлыкающей на публике. И этого достаточно, чтобы его перекосило. Чтобы у него испортилось настроение на весь день. Чтобы он пошёл домой и сорвал злость на жене или слугах, потому что какая-то мелкая дрянь посмела своим видом оскорбить его чувство прекрасного.

И он ничего не может мне сделать. Потому что я — с Зузанной. А Зузанна богата. Ей нельзя просто сказать: «Леди, ваша грязнокровка мурлычет, уберите её с глаз долой». Это будет оскорбление. Вызов. Ссора между домами. А они этого не хотят. Им проще терпеть. Смотреть и терпеть. Давиться своей злобой.

Я ухмыльнулась. Широко, открыто, не скрывая. И перестала сдерживать мурчание. Пусть слышат. Пусть знают: я здесь, я грязная, я мурлычу, и вам придётся с этим жить.

Зузанна, конечно, тоже нарушает этикет. Леди не должна мурлыкать на публике — это считается вульгарным, животным, неприличным. Но она является чистокровной кошкой, богатой наследницей, и ей многое сходило с рук. А я — грязнокровка. И то, что этикет нарушаю именно я, бесило их вдесятеро сильнее. Для них этикет — священное писание. А я, как уличная кошка, просто беру и гажу на их алтарь. И улыбаюсь.

Давитесь. Задыхайтесь. Мне нравится.

И тут пальцы Казимира снова нашли ту проклятую точку за ухом. Не просто коснулись — нажали, помассировали, с каким-то особенно точным, выверенным движением. Тепло знакомо растеклось от затылка вниз по позвоночнику, и я почувствовала, как мышцы одна за другой начинают предательски расслабляться. Плечи опустились, спина обмякла, живот перестал быть жёстким комком. Я почти парила — настолько всё тело вдруг стало ватным и безвольным.

Слишком. Слишком сильно… Он нажал глубже, чем обычно…

Расслабление прокатилось ниже, до самого таза, и вдруг я с ужасом поняла, что теряю контроль не только над мышцами спины, но и над теми, о которых даже думать стыдно.

Мочевой пузырь, всегда послушный, вдруг напомнил о себе резким, требовательным сигналом. Мышцы тазового дна, обычно напряжённые сами собой, ослабли так же, как и всё остальное. Я почувствовала, как внизу разливается предательское, тёплое давление, готовое вырваться наружу, и меня захлестнула паника.

Нет! Нет-нет-нет, только не это!

Я судорожно сжала бёдра, пытаясь перекрыть то, что сейчас случится. Я вложила в это сжатие всю свою волю, всю ярость, всё отчаяние. Ещё мгновение — и я бы опозорилась прямо здесь, в мраморном холле, на глазах у всей этой расфуфыренной знати. Лужа на полу. Мокрая ткань платья. Запах. Позор, который не смыть никогда. Я представила их лица — ужас, брезгливость, насмешку — и от этой картины мышцы наконец подчинились. Сжались. Удержали.

Но напряжение этого рывка, этот мгновенный переход от полного расслабления к паническому контролю, вырвался из моего горла в одном-единственном звуке.

— Ойк~!

Звук вырвался сам. Нечто среднее между испуганным «ой» и сдавленным мяуканьем котёнка, которого внезапно окатили холодной водой. Громкий, звонкий, совершенно неуместный в мраморной тишине дворцового холла. Эхо подхватило его и разнесло под сводами.

Я стояла, красная как свёкла, с предательски дрожащими коленями, и молилась всем богам, в которых не верила, чтобы никто не догадался, почему именно я издала этот звук. Чтобы они подумали что угодно — что я просто глупая зверушка, что меня напугал громкий голос, что угодно! Но не то, что я едва не обмочилась посреди дворца, потому что один лис нажал пальцем на точку за моим ухом.

Лис с золотым браслетом поперхнулся чаем. Дама с пушистым рыжим хвостом выронила веер. Какой-то молодой волк в мундире гвардейца замер с открытым ртом, не донеся руку до эфеса. Десятки глаз уставились на меня с выражением, которое невозможно описать словами. Ужас. Стыд. Неверие. Как будто я прилюдно сняла трусы и сделала то, чего боялась.

Зузанна прыснула в кулак. Казимир закашлялся и сделал вид, что поправляет воротник. А я стояла, красная, с горящими щеками, и не могла решить: провалиться мне сквозь землю или рассмеяться им всем в лицо.

Ну всё. Теперь меня точно запомнят. Как «грязнокровку, которая мяукнула во дворце». Прекрасная репутация, Мила. Просто великолепная.

Но под слоями стыда и злости на собственное тело теплилится странное, извращённое удовольствие. Я заставила их всех смотреть. Заставила их всех почувствовать себя неловко. И пусть это вышло случайно — результат был достигнут.

Ладно. Пусть думают, что я дикая. Пусть презирают. Мне не привыкать. Зато я знаю, что могу сделать им больно одним своим присутствием. И это знание… приятно. Очень приятно.

Я подняла голову, посмотрела прямо на остолбеневшего лиса с браслетом и медленно, нарочито громко, снова замурчала. Прямо ему в лицо. Он побагровел, развернулся и почти бегом покинул холл.

Вот так-то. Беги, лис. Беги и знай: я здесь. И я никуда не уйду.

Впрочем, я не настолько тупая, чтобы не сложить два плюс два. Кхм, пять.

Я заставила себя дышать ровно, хотя пальцы Казимира всё ещё выписывали круги за моим ухом, и каждая клеточка тела молила о продолжении.

Стоп. Собраться. Проанализировать.

Я — не животное. У меня есть мозг. Я могу думать, даже когда моё тело превращается в предательский кусок мурчащей плоти.

Факт первый: когда нажимают на точку за ухом, мышцы отказывают. Просто выключаются. Как будто кто-то перерезал ниточки, на которых держалось моё тело. И я ничего не могу с этим сделать. Вообще ничего. Лежу, как тряпка, пока кто-то чужой решает, когда мне можно будет снова двигаться.

Факт второй: это произошло уже дважды. Не совпадение. Причинно-следственная связь.

Факт третий: Зузанна, когда он гладит её уши, тоже сжимает бёдра. Я видела. Украдкой, но видела. Она тоже это чувствует.

Блять.

Медленно, как ледяная вода, просачивающаяся под одежду, до меня дошло осознание.

Я снова попала в семью извращенцев.

Нет, ну серьёзно! Мои родители трахались каждый день, не стесняясь того, что я всё слышу. Я сбежала из того ада, прошла через шахты, через работорговцев, через всё это дерьмо, и где я оказалась? В объятиях парочки, которая занимается ЭТИМ на публике! Гладить друг друга за ухом, посреди дворцового холла, на глазах у всей знати! Это же… это же…

Я перевела взгляд на них. Казимир стоял с каменным лицом, но кончики его ушей горели алым. Он хотя бы понимал, что происходит что-то неприличное. Ему было стыдно. Чуть-чуть. А Зузанна? Зузанна мурлыкала, как довольная кошка на солнышке, и даже не думала смущаться. Её хвост обвивал его ногу, бёдра были плотно сжаты, а глаза — полузакрыты, с поволокой.

Они жених и невеста. Им можно. Наверное. Не знаю, что там в их извращённых правилах этикета написано про публичные ласки, но, по крайней мере, они не трахаются при мне. Спасибо и на этом. Хотя, судя по тому, как развиваются события, это вопрос времени.

А я? Я — просто питомец. Сестрёнка. Маленькая грязнокровка, которую подобрали из жалости. Но он гладит и меня. Точно так же. Теми же пальцами. И я мяукнула. Вслух. Громко. На весь дворец. И мне понравилось. И я хочу ещё~.

НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ! Молчать! Убери пальцы! Сейчас же!

Я попыталась дёрнуть головой, но тело отказалось подчиняться. Вместо этого я лишь сильнее прижалась к его ладони, выгибая шею.

Тцк. Грязный извращенец. Лис поганый. Убери руку, говорю! Я же сейчас… я же… трусы обмочу! Прямо здесь! Перед всеми!

Я сжала бёдра так сильно, что мышцы заныли. Сцепила зубы. Зажмурилась. Представила шахту. Кнут. Тухлую рыбу. Лицо надсмотрщика. Что угодно, лишь бы не это тепло, разливающееся по телу.

Получилось. Чуть-чуть. Волна отступила, оставив после себя ноющую пустоту и желание вернуть её обратно.

Фух. Сдержалась. Не мяукнула. Я молодец. Я сильная. Я не извращенка~.

Но пальцы всё ещё были там. И они продолжали гладить.

Что мне делать? Я не могу заставить себя отстраниться. Не физически — морально. Это как... как зависимость. Знаешь, что это унизительно, что ты выглядишь как тряпичная кукла, которую выключили одним пальцем, но остановиться не можешь. Потому что это единственная минута за долгие месяцы, когда у меня ничего не болит. Когда мышцы, вечно сжатые в ожидании удара, наконец отпускает. И это приятно. Отвратительно, стыдно, но приятно.

Может, поэтому Зузанна всё время к нему льнёт? Не потому что дура, а потому что подсела на это ощущение? Может, если я просто позволю ему это делать, я тоже стану такой же — спокойной, расслабленной, ни о чём не думающей? Может, стать его... домашней кошкой?

Мысль вспыхнула и погасла, оставив после себя выжженную пустошь из ужаса и отвращения к себе.

ЧТО Я ВООБЩЕ НЕСУ?! БЛЯТЬ! БОЖЕ, НЕТ! НЕТ! Я НЕ МОЯ МАТЬ! Я НЕ КРОЛЬЧИХА! Я НЕ БУДУ ТЕРПЕТЬ УНИЖЕНИЕ РАДИ КУСОЧКА ТЕПЛА И ЛАСКИ! Я НЕ СОБИРАЮСЬ СТАТЬ ВТОРОЙ ЗУЗАННОЙ — БЕЗВОЛЬНОЙ КУКЛОЙ, КОТОРАЯ ОБМИРАЕТ ОТ ОДНОГО ПРИКОСНОВЕНИЯ! Я — МИЛА! Я УБИЛА СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ! Я ВЫЖИЛА В ШАХТЕ! Я НЕ КАКАЯ-ТО ТАМ РУЧНАЯ ЗВЕРУШКА, КОТОРУЮ ВЫКЛЮЧАЮТ ОДНИМ ПАЛЬЦЕМ!

Пальцы Казимира снова нажали на ту точку, и по позвоночнику прокатилась тяжёлая, тёплая волна. Мышцы предали меня мгновенно. Я обмякла, как сдувшийся воздушный шарик, и из моего горла вырвался сдавленный, жалобный писк. Не мяу. Хуже. Звук, полный мольбы и капитуляции.

«Ещё. Пожалуйста, ещё....»

Я так устала быть напряжённой. Я так устала бороться. Дай мне просто несколько минут покоя… Я пропала.

Я уткнулась в пол, делая вид, что смущена вниманием толпы. На самом деле — чтобы никто не видел моих глаз. В них сейчас было то, чего я сама боялась. Не просто желание. Зависть. Зависть к Зузанне, у которой есть право на эти прикосновения. И ненависть к себе за эту зависть.

Терпи. Просто терпи. Это всё физиология. Ты не виновата. Ты просто… маленькая, глупая кошка, у которой чешут за ухом. Это ничего не значит. Ни-че-го~.

Я повторяла это как мантру, пока мы шли через бесконечные коридоры дворца. И почти поверила. Почти. Если бы не тепло внизу живота, которое возвращалось с каждым движением его пальцев. И если бы не мысли о том, что когда это кончится, я, наверное, умру. Или убью кого-нибудь. Или и то, и другое.

Мы остановились у высоких резных дверей. Казимир наконец убрал руки с наших голов — я едва не заскулила от потери тепла, но сдержалась, стиснув зубы, — и постучал. Дверь отворилась, и мы вошли в кабинет.

За огромным дубовым столом, заваленным бумагами, сидел пожилой лис. Тот самый, которого я видела мельком на банкете. Рыжий с проседью, уши чуть обвисшие, хвост с потускневшей, но всё ещё благородной шерстью, и браслет на нём — серебряный, с каким-то гербом. Он поднял глаза, и его лицо озарилось мягкой, почти отцовской улыбкой. Голос у него оказался под стать внешности — тихий, умиротворяющий, обволакивающий, как тёплое молоко с мёдом.

— Зузанна, дитя моё. Казимир. Проходите. Я уже распорядился насчёт покоев для вас.

Они заговорили. Я не слушала. Смысл? И так всё ясно. «Зузанна, дорогая, ты поживи пока во дворце, отдохни от пережитого ужаса, а все дела, бумаги, заводы и шахты оставь моему сыну, он разберётся». Может, не такими словами, но суть та же. Вежливое, обставленное заботой отжатие наследства у дурочки, которая даже не поймёт, что её обокрали.

Я перевела взгляд на Казимира. Он стоял рядом с Зузанной, положив руку ей на плечо, и смотрел на отца с почтительным вниманием. Весь такой правильный. Весь такой заботливый жених.

Хах. А что, если…

Мысль оформилась не сразу. Я смотрела на его руку, ту самую, что минуту назад гладила моё ухо, и пыталась сложить кусочки в картину.

Зузанна тупая. Как пробка. Как ребёнок, честное слово. Что, если Казимир её не «встретил случайно на балу», а просто подошёл где-нибудь в безлюдном месте? В саду, в коридоре, в подворотне — не важно. Подошёл, заговорил зубы, а потом — взял и погладил её по уху. Вот так же, как меня сейчас. Она, дура, никогда раньше такого не испытывала — по этикету же нельзя, никто не трогает уши леди без разрешения. А тут — бац! — и волна расслабления, и ноги подкашиваются, и мозг отключается. А он, может, ещё и дальше пошёл. Трахнул её где-нибудь в укромном уголке, пока она мурлыкала и ничего не соображала. И всё. Готова. «Я люблю тебя, Казимир!».

Я прищурилась, разглядывая лиса. Он выглядел таким искренним. Таким… невинным. Но если моя догадка верна, то он — расчётливый манипулятор, который знает об этой зоне за ухом и пользуется ею, чтобы привязывать к себе богатых наследниц.

Но тогда зачем он гладит меня?

Вот тут моя стройная теория дала трещину.

Я — грязнокровка. Одиннадцать лет. Без гроша за душой. У меня нет ни наследства, ни титула, ни влиятельных родственников. Я ему бесполезна. Если он хочет соблазнить кого-то ради денег, то я — пустая трата времени. Если он просто извращенец, который любит домогаться до детей… то почему так тупо палится? Гладит меня прилюдно, при Зузанне, при всей знати? Это же подозрительно! Рано или поздно кто-нибудь заметит закономерность: все, кого он гладит по ушам, вдруг начинают мурлыкать и жаться к нему, как кошки на гоне.

Я нахмурилась. Что-то не сходилось.

Может, он просто глупый? Нет, не похож. Вон как с отцом говорит — уверенно, спокойно. Может, он не понимает, что делает? Что эти поглаживания — не просто дружеский жест, а почти что… почти что секс? Вдруг он искренне думает, что это просто приятно и всё? Как гладить кошку?

Я вспомнила его лицо, когда я мяукнула в холле. Он покраснел. Смутился. Но руку не убрал.

Нет, он понимает, что это неприлично. Понимает, но продолжает. Почему? Зачем ему я?

— …Мила? Мила, ты меня слышишь?

Я вздрогнула. Оказалось, пожилой лис обращался ко мне. Зузанна и Казимир уже отошли к окну, а я так и стояла столбом посреди кабинета, глядя в одну точку.

— Простите, пан… — я запнулась, не зная его имени.

— Пан Станислав, — мягко подсказал он. — Я лишь хотел сказать, что рад видеть тебя здесь. Казимир много о тебе рассказывал. Ты очень добрая девочка.

Много рассказывал? Когда? Мы знакомы всего ничего. Или он… заранее готовил почву? «Папа, я привезу грязнокровку, будь с ней поласковее, она нам пригодится»?

Я изобразила смущённую улыбку и кивнула.

— Спасибо, пан Станислав.

Он улыбнулся и вернулся к разговору с Зузанной. Я снова перестала слушать.

Так. Сосредоточься. У тебя есть загадка. Казимир — манипулятор или нет? Если да, то зачем ему я? Если нет, то почему он ведёт себя как извращенец?

Ответа не было. Только его пальцы, которые — я точно знала — скоро снова окажутся на моём ухе, как только мы выйдем из кабинета. И я снова потеку, как последняя…

Тцк. Ненавижу. Ненавижу загадки без ответов. Ненавижу его. Ненавижу себя. Но больше всего ненавижу то, что я жду. Жду, когда он снова меня погладит. Даже сейчас, стоя перед его отцом, я думаю только об этом.

Я сжала кулаки и уставилась в пол. Думать о заговорах и манипуляциях было невозможно. Всё, что занимало мой жалкий, предательский мозг, — это предвкушение тепла от его пальцев за ухом.

Я точно пропала.

Пан Станислав лично проводил нас по коридорам, заботливо поддерживая Зузанну под локоть и что-то вполголоса ей рассказывая. Я плелась позади, стараясь не отставать и не споткнуться о собственный хвост. Казимир шёл рядом со мной, но, к счастью, больше не пытался меня гладить. Видимо, при отце стеснялся. Хоть какая-то совесть у лиса проснулась.

Комната, в которую нас привели, оказалась… роскошной. По-настоящему. Высокие потолки с лепниной, тяжёлые бархатные шторы цвета спелой вишни, паркет, натёртый до зеркального блеска. Огромная кровать под балдахином, застеленная шёлковым покрывалом с золотыми кистями. Туалетный столик с зеркалом в резной раме, шкаф для одежды, пара кресел у камина. И граммофон.

Я замерла, уставившись на него. Медная труба, поблёскивающая в свете ламп, чёрный вращающийся диск, тонкая игла, скользящая по бороздкам. Из раструба лилась музыка — энергичная, быстрая, с чёткими ритмичными ударами. Что-то вроде марша или танцевальной пьесы. Я никогда не видела граммофон вживую.

Вот как живут богатые. Им даже музыка не нужна живая — машина играет. Интересно, а если её разобрать, что внутри?

Я подошла ближе, заворожённая вращением диска. Мелодия была настолько бодрой, настолько заразительной, что я едва не начала притопывать ногой в такт. Глупо. Но приятно. Хотелось просто стоять и слушать, забыв обо всём.

Зузанна и Казимир тем временем обходили комнату. Она — с восторженными охами и ахами, он — с деловым видом, проверяя, видимо, нет ли сквозняков или ещё каких неудобств. Я краем уха слышала, как Зузанна восхищается видом из окна, как Казимир открывает и закрывает дверцы шкафа, как они переговариваются вполголоса.

А потом музыка кончилась. Игла со скрежетом соскочила с дорожки, и в наступившей тишине я вдруг осознала одну простую, но чудовищную вещь.

Комната одна. И кровать одна.

Я медленно, словно во сне, обвела взглядом помещение. Шкаф. Кресла. Камин. Граммофон. Кровать. Одна. Большая, королевских размеров, но одна.

Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Мне должны были дать отдельную комнату. Или хотя бы чулан. Или угол в коридоре. Я же грязнокровка. Я же никто. Почему… почему меня селят с ними?!

— Сестрёнка Зузанна, — мой голос прозвучал тихо, почти жалобно. — Братик Казимир. А мне… комнату дадут?

Зузанна обернулась ко мне, и её лицо озарилось той самой дурацкой, сияющей улыбкой, от которой у меня всегда сводило скулы.

— Мила, сестрёнка моя! — почти прокричала она, всплеснув руками. — Ты будешь спать вместе со своей любимой сестрёнкой Зузанной! Мы же семья!

У меня подкосились ноги. Я покачнулась и едва не рухнула на паркет. Мир перед глазами потерял краски, стал серым, плоским, нереальным.

Нет. Нет, пожалуйста. Я не хочу. Я не хочу спать с ними в одной кровати. Я не хочу слышать, как они… как они будут… Или видеть. Или чувствовать. Я не хочу быть между ними, когда они начнут свои «игры». Я не хочу.

Я открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что я лучше буду спать на полу в коридоре. Что я привыкла к холоду и жёстким доскам. Что мне не нужна эта роскошная кровать, только дайте мне одеяло и угол, где меня никто не тронет.

Но слова застряли в горле.

А есть у меня выбор? Кто-то здесь будет слушать грязнокровку? Кто-то выдаст мне отдельную комнату во дворце? Скажу «не хочу» — и меня просто отправят в каморку для прислуги. Или в карцер. Скажут: «Радуйся, недозверочеловек, что тебе вообще позволили спать в господской постели». И будут правы. Моё мнение весит меньше, чем пыль под подошвами.

Я сглотнула ком в горле. Натянула на лицо самую жалкую, самую благодарную улыбку, на какую была способна. Голос дрогнул, но я заставила его звучать радостно.

— Сестрёнка Зузанна… Я… э-э… так рада! Спасибо! Я так люблю тебя, сестрёнка!

Она просияла ещё больше — казалось, её лицо сейчас треснет от счастья — и бросилась меня обнимать. Я стояла, вжав голову в плечи, и терпела её объятия, её мокрые от слёз щёки, её дурацкое мурлыканье.

Казимир, стоявший у окна, бросил на меня короткий взгляд. Я встретилась с ним глазами — всего на мгновение. В них мелькнуло что-то странное. Не похоть. Не жалость. Скорее… понимание? Он тоже этого не хотел? Или мне показалось?

Он отвёл взгляд и снова уставился в окно.

Ладно. Допустим. Я буду спать с ними в одной кровати. Что я могу сделать? Только одно: притворяться спящей. Забиться в самый край, свернуться калачиком и молиться всем богам, в которых я не верю, чтобы они просто уснули.

Я отстранилась от Зузанны, вытерла её слюни со своей щеки и улыбнулась ещё шире.

— Сестрёнка, а можно я буду спать в одежде? Ночью холодно, кхе-кхе.

— Конечно, моя хорошая! Всё, что захочешь!

Всё, что захочешь, кроме права не участвовать в вашем семейном междусобойчике.

Я прошла к двери и жалобным голоском пропищала, что хочу кушать. Зузанна подорвалась моментально. Чтож, хоть тут меня слушают.

Казимир, не переставая поглаживать нас обеих по головам, повёл нас через анфиладу коридоров в дворцовую столовую. Ещё хоть немного, и я всерьёз обмочу трусы. Ах~

Столовая оказалась огромной — длинные столы, заставленные блюдами, снующие слуги, гул голосов знати. Зузанна, едва переступив порог, взвизгнула, как ребёнок, и умчалась к отдельному столу с десертами. Её хвост мелькнул в толпе и исчез. Казимир проводил её взглядом, вздохнул — так вздыхают уставшие отцы непослушных детей — и вдруг подхватил меня на руки.

Я не успела даже пискнуть. Он прижал меня к груди, как плюшевую игрушку, отошёл в относительно тихий угол у окна и поставил на пол. Его рука снова легла мне на голову, пальцы нашли ту самую точку за ухом и начали её поглаживать — медленно, почти лениво.

Я замерла. Тело предательски отозвалось знакомой волной расслабления, но мозг остался холодным. Потому что он заговорил.

— Мила, скажи честно, чего ты добиваешься?

Его голос звучал спокойно, без угрозы, почти дружелюбно. Но я уловила в нём сталь. Так говорят, когда маски сброшены и играть больше нет смысла.

Я подняла на него глаза, изобразив самое невинное, самое детское недоумение, на какое была способна.

— Что братик Казимир имеет в виду? Я не понимаю…

— Хватит притворяться. — Он чуть сильнее нажал на точку за ухом, и по моему телу прокатилась судорога удовольствия-я-я~. Я стиснула зубы, чтобы не мяукнуть. — Я знаю, что ты умнее, чем кажешься.

Я продолжала хлопать глазами, изображая святую простоту. Не дождёшься, лис. Сам признавайся, что тебе нужно, а я послушаю.

Он вздохнул, но руку не убрал. Наоборот, его пальцы задвигались мягче, вкрадчивее, словно он пытался выманить у меня правду через это проклятое тепло.

— Не хочешь раскрывать себя? Можешь не говорить. Я просто хочу тебя предупредить. Если ты и дальше будешь так наигранно притворяться, то это заметят не только здесь. Есть те, кто хочет избавиться от Зузанны, а я хочу её защитить. И мне нужно знать, враг ты или друг.

Я молчала. Смотрела ему в глаза, уже не притворяясь дурочкой, но и не раскрывая карт. Он ждал.

— А если ни то, ни другое? — ответила я наконец. Голос прозвучал ровно, без детских интонаций. Впервые за долгое время — мой настоящий голос.

Казимир чуть заметно улыбнулся. Не той дурацкой улыбкой, которой он одаривал Зузанну, а другой — острой, понимающей.

— Тогда мы можем подружиться. Я же вижу, что ты умная девочка. Что ты особенная.

Его голос стал ниже, обволакивающим, чарующим. Пальцы на ухе задвигались с какой-то гипнотической ритмичностью, и я почувствовала, как сознание начинает плыть, как мысли становятся вязкими, как хочется просто закрыть глаза и…

Стоп. Стоп-стоп-стоп. Это он специально. Он знает, что делает. Он использует эту точку, чтобы меня размягчить, чтобы я стала податливой, как Зузанна. Чтобы я, как она, смотрела на него преданными глазами и делала всё, что он скажет.

Я резко встряхнула головой, сбрасывая его руку. Ухо обожгло холодом, но мозг прояснился.

— Я похожа на Зузанну, чтобы на это купиться?

Он не смутился. Не отшатнулся. Только улыбнулся шире, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вот видишь. Об этом я и говорю. Как насчёт сотрудничества?

Я не успела ответить. От стола с десертами к нам уже неслась Зузанна — раскрасневшаяся, с тарелкой, на которой громоздилась гора пирожных, и с совершенно счастливым лицом.

— Мила! Казимир! Смотрите, сколько я взяла! Тут с кремом, тут с ягодами, а это шоколадное! Я попробовала, оно такое вкусное!

Она подлетела к нам и сунула мне в руки пирожное. Я машинально взяла, не сводя глаз с Казимира.

— Поговорим позже… бра-тик Казимир, — сказала я тихо, с нажимом на «братика».

Он кивнул, и его лицо снова стало прежним — добрым, немного глуповатым, заботливым. Маска вернулась на место.

— Конечно, сестрёнка. А сейчас ешь. Тебе нужно набираться сил.

Зузанна, ничего не заметив, уже уплетала второе пирожное и что-то щебетала о том, какой прекрасный вид из окна столовой.

Я откусила кусочек. Шоколад таял на языке, но я почти не чувствовала вкуса. В голове крутилось только одно.

Он меня раскусил. Не до конца. Но он понял, что я играю. И он предлагает сотрудничество. Зачем? Чтобы использовать меня? Чтобы я помогла ему защитить Зузанну? Или чтобы я стала его инструментом в какой-то более крупной игре?

Я посмотрела на Казимира. Он стоял рядом с Зузанной, гладил её по голове, улыбался, и выглядел абсолютно безобидным.

Ладно, братик. Ты хочешь дружить? Посмотрим. Я тоже умею играть в долгую.

Я доела пирожное, облизнулась и улыбнулась Зузанне самой милой улыбкой.

— Сестрёнка, дай ещё одно! Очень вкусно!

Она просияла и сунула мне в руки сразу два. Я вгрызлась в них, чувствуя, как сахарная пудра тает на языке, и думала о том, что как будто о чём-то забыла.

О чём? Забыла.

Следующие полдня прошли как в тумане. Зузанна таскала меня за собой по всему дворцу, крепко держа за руку, и я послушно переставляла ноги, как заводная кукла.

Мы побывали в оранжерее, где она восторгалась какими-то экзотическими цветами. В портретной галерее, где она пыталась мне объяснить, кто все эти важные зверолюди в золочёных рамах, а я не слушала. В малой гостиной, где она пила чай с какими-то дамами, а я сидела рядом на пуфике и изображала милую зверушку.

Хах. Забавно. Не хватает только ошейника на шею и поводка в её руку. Чтобы каждый встречный видел: вот идёт богатая дура, а на верёвочке — её ручной грязнокровный питомец. Полная картина.

Хотя, если подумать, светлая полоска на моём хвосте действует примерно так же. Ошейник. Клеймо. Каждый, кто бросает взгляд на мой хвост, сразу понимает: скот. Низшее существо. Можно не церемониться.

Да что там хвост — после моего публичного «мяу» во дворце, наверное, не осталось ни одного зверочеловека, который не знал бы, кто я такая. Маленькая грязнокровка, которая мурлычет и мяукает, когда ей чешут за ухом. Позор.

Боже, ну зачем я это сделала? Зачем не сдержалась? Это же… это же хуже, чем просто быть грязнокровкой. Это выставить себя посмешищем. Животным.

Я вспомнила лица придворных в тот момент. Лис с золотым браслетом, поперхнувшийся чаем. Дама с рыжим хвостом, выронившая веер. Молодой гвардеец с отвисшей челюстью. Их глаза, полные ужаса, отвращения и… чего-то ещё. Растерянности? Шока? Они не знали, как реагировать. Они просто застыли, как статуи, а я стояла посреди холла и чувствовала, как горят щёки, но при этом — странное, извращённое удовлетворение. Я заставила их смотреть. Заставила их почувствовать себя неловко.

Может, оно того стоило? Вы бы видели их лица. Это было… почти смешно. Если бы не было так стыдно.

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Стыд — бесполезное чувство. Его надо запихнуть поглубже и забыть. Что сделано, то сделано. Мяукнула и мяукнула. Подумаешь.

А Казимир… Он ведь наверняка нарочно меня позорил. Его пальцы на моём ухе, эта чёртова точка, которую он массировал с таким знанием дела — это был не просто жест заботы. Это была проверка. Он хотел посмотреть, как я отреагирую. Сдамся ли, как Зузанна, или сохраню контроль. А я… я прокололась. Мяукнула. Покраснела. Смутилась. Показала, что мне не всё равно, что я чувствую это унижение.

Тупо. Так тупо. Я должна была продолжать играть дурочку. Должна была делать вид, что мне всё равно, что поглаживания для меня — как для кошки, просто приятно и всё. А я выдала себя с головой. Показала, что понимаю: это неприлично, это унизительно, это меня задевает. И он это заметил. Конечно, заметил. Он же умнее, чем кажется.

Я вздохнула, гфлядя в спину Зузанны, которая тащила меня в очередной зал — кажется, в библиотеку. Её хвост радостно метался из стороны в сторону, она что-то щебетала о книгах с картинками, которые хочет мне показать. Я не слушала.

Ладно. Что сделано, то сделано. Он знает, что я не так проста. Я знаю, что он не так прост. Мы оба притворяемся. И он предложил сотрудничество. Посмотрим, что из этого выйдет. Может, это даже к лучшему. По крайней мере, теперь мне не нужно перед ним играть тупую зверушку. Можно быть собой.

Хотя… что значит «быть собой»? Я даже не знаю, кто я настоящая. Та, что мурлычет от поглаживаний и хочет больше? Или та, что ненавидит этот мир и хочет сжечь его дотла? Или обе сразу?

Я сжала зубы и ускорила шаг, чтобы не отставать от Зузанны. Хватит рефлексии.