Я проснулась от знакомых звуков. Мерзких, врезающихся в память, от которых тело само сжимается в комок. Женский голос, срывающийся на всхлипы: «Господин, пожалуйста, нет! Не надо!» И довольное, утробное хрюканье в ответ.

Опять. Опять они играют. Мама. Папа. Я дома. Сейчас за стеной...

Нет. Нет-нет-нет. Я же не дома. Я не в особняке родителей. Это не может быть…

Я резко открыла глаза. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях. Рядом, прижавшись ко мне всем телом, спала Зузанна. Её руки обнимали меня, как плюшевого медвежонка, дыхание было ровным и тёплым. Она даже не шелохнулась.

Но звуки не прекращались. Они доносились из коридора, совсем близко. Я осторожно, стараясь не разбудить Зузанну, высвободилась из её объятий. Босые ноги коснулись холодного пола. Я пошатнулась, но устояла — с каждым днём силы возвращались.

И тут я встала в ступоре.

Я даже не обзываю её в мыслях. Привыкла. Предательница. Та самая двуличная тварь, которая, как надзирательница в приюте, попала наверх и забыла о тех, кто внизу.

Тц. Ну и ладно. Сейчас это не важно.

Беззвучно, как училась ещё в особняке отца, я подошла к двери и приоткрыла её на щелочку. Выглянула.

В конце коридора, у окна, прижатая к стене, стояла горничная. Молодая, с лисьими ушами, в форменном платье, которое сейчас было задрано до пояса. А на неё навалилась жирная туша — пан Кресовский.

Он прижимал её к стене своим необъятным животом, одной рукой зажимая рот, другой удерживая за бедро. Девушка упиралась руками в его грудь, царапалась, мотала головой, пытаясь вырваться. Он лишь хрюкал в ответ, задирая её юбку.

Меня как будто окатило ледяной водой из ведра.

Он её насилует. Прямо здесь. В своём доме. А я, дура, поверила. Поверила, что он добрый. Что он любит грязнокровок. Что я могу стать его «второй дочуркой». Как скоро я окажусь на месте этой горничной? Через месяц? Через неделю?

Я должна что-то сделать. Огненный шар? Он разорвёт эту тварь в клочья. Но вместе с ним — и девушку. Цепная молния? Заденет обоих. Я не могу рисковать ею. Не могу! Но и стоять, закрыв глаза, как все они, я не стану. Не стану той, кто «просто не заметила».

Я смотрела, и внутри меня закипала холодная, знакомая ярость. Та самая, что помогала мне выживать в шахтах. Та, что заставляла шептать заклинания, когда не было сил даже дышать.

Я должна что-то сделать. Огненный шар — но он убьёт и девушку. Цепная молния — тоже заденет. Что? Что мне сделать?!

Я судорожно перебирала в памяти заклинания. Ни одно не подходило. Слишком тесно, слишком близко, слишком большой риск убить невинную.

Тем временем пан Кресовский довольно хрюкнул, сделал последнее, судорожное движение и замер. Девушка обмякла, перестала сопротивляться, только тихо всхлипывала, сползая по стене

Ну и пусть. Пусть меня вышвырнут из этой золотой клетки. Пусть я убью её вместе с ним. Я не буду, как они. Я не стану той, кто закрыла глаза.

Не стану.

Я уже открыла рот, чтобы прошептать заклинание, но не успела.

Кошачьи уши уловили кроткий, едва слышный свист. И жирная туша взвизгнула — тонко, противно, как поросёнок, — и рухнула на спину. Голова его ударилась об пол с глухим стуком. Во лбу, точно по центру, зияла аккуратная круглая дырочка. Кровь потихоньку растекалась по полу, смешиваясь с пылью.

Горничная замерла, уставившись на труп. Её глаза расширились, рот открылся, и через секунду коридор наполнился пронзительным, полным ужаса визгом.

Он мёртв. Тот, кто только что насиловал служанку. Тот, кто хотел стать моим «папочкой». Убит. Не мной. Кем-то другим.

Я рванула дверь и выскочила в коридор. Пусто. Никого. Только распахнутое окно в дальнем конце, и лёгкий ночной ветерок колышет занавески. Я подбежала к окну, выглянула — улица спала, ни движения, ни звука. Пуля прилетела оттуда. Снайпер. Профессиональный, бесшумный, точный.

Кто? Кто это сделал? И почему?

Визг горничной разбудил дом. Где-то хлопнули двери, послышались встревоженные голоса, топот ног.

Я перевела взгляд на горничную, которая всё ещё сидела на полу, зажимая рот руками и дрожа. Она сидела над трупом пана Кресовского, смотрела в его остекленевшие, полные предсмертного удивления глаза, и не могла пошевелиться.

Казимир, Зузанна и Иван подбежали к телу почти одновременно. Зузанна, увидев отца, лежащего в луже крови, всхлипнула и зажала рот руками. Из глаз её брызнули слёзы, она прижалась к Казимиру, не в силах вымолвить ни слова.

Казимир стоял, обнимая её, но взгляд его был прикован не к трупу, а к полуголой служанке, которая всё ещё сидела у стены, дрожа и всхлипывая, пытаясь прикрыть разорванное платье. Его лицо исказилось — смесь отвращения, недоверия и брезгливости. Он переводил взгляд с девушки на тело и обратно, словно не мог поверить в увиденное.

Иван же смотрел на следы на полу. Не на кровь — на то, что осталось после борьбы. Ссадины, сбитый ковёр, царапины на стене. Потом перевёл взгляд на служанку, на её разорванную одежду, на синяки, уже проступающие на руках. И только потом — на тело пана Кресовского. В его глазах мелькнуло что-то похожее на шок. Словно он не ожидал. Словно этот жирный, уродливый кот был для него… кем? Союзником? Другом? Или просто частью плана, который теперь рушился?

Никто не заметил меня. Маленькую девочку в тёмном углу коридора, босую, в ночной рубашке. Очень хорошо. Я бесшумно скользнула обратно к двери спальни, на мгновение скрылась внутри, а потом, изобразив на лице сонное недоумение, снова выглянула.

— Дедушка, а что за крик?

Иван вздрогнул, обернулся. Его глаза расширились — он явно не ожидал меня здесь увидеть. Мгновенно подскочив, он заслонил собой коридор и мягко, но настойчиво развернул меня в другую сторону.

— Ничего, маленькая. Ничего не случилось. Идём обратно.

Думает, что это повредит моей психике? Типа, такое нельзя показывать детям? Забавно. Он притворяется, что ли? Он же знает, что я была в шахтах. Знает, что со мной сделал тот бандит. И теперь пытается уберечь меня от вида трупа?

Я послушно позволила увести себя в спальню. Иван уложил меня в кровать, поправил одеяло и, наклонившись, прошептал:

— Спи. Всё хорошо. Там просто… тётя споткнулась и упала. Ничего страшного.

Тётя споткнулась. Смешно. Тётя лежит под стеной с разорванным платьем, а её насильник валяется с дыркой во лбу. Но мне, конечно, нельзя такое видеть. Я же ребёнок.

Я закрыла глаза и сделала вид, что засыпаю. Иван ещё минуту постоял надо мной, потом тихо вышел, притворив дверь.

За стеной слышалось рыдание Зузанны, приглушённые голоса, топот ног — прислуга проснулась и суетилась в коридоре. Кто-то отдавал приказы, кто-то всхлипывал, кто-то бежал за доктором, хотя доктор тут уже был не нужен.

Я лежала и слушала. Зузанна плакала по отцу. По жирному, потному коту, который только что насиловал служанку в коридоре. Она его любила. Он был для неё «самым лучшим папой на свете». А теперь его нет.

Ты даже не знаешь, каким он был на самом деле. И никогда не узнаешь. Потому что тебе не скажут. Ты это игнорируешь, даже глядя на жерву насилия. Хах, тебя будут утешать, гладить по голове и говорить, что папа был хорошим. Ты же дурочка.

Я перевернулась на бок и уставилась в стену. В голове было пусто. Ни злости, ни радости, ни страха. Только усталость и странное, горькое облегчение.

Он мёртв. И я не успела стать его «дочуркой». А эта служанка… она выжила. Может быть, теперь её не выгонят. Может быть, ей поверят. Хотя вряд ли. Кому интересна правда, когда умирают богатые?

Я закрыла глаза. За стеной всё ещё плакала Зузанна. А я лежала и думала о том, что меня обманули, притупив критическое мышление заботой.

Весь особняк гудел, как растревоженный улей. Полицейские в своих дурацких шапках, делавших их головы похожими на жуков, сновали по коридорам, заглядывали в каждую щель, переворачивали мебель, что-то измеряли, записывали, перешёптывались. Сыщики обходили комнаты, опрашивали прислугу, осматривали окна и двери.

Меня тоже подняли. Для соблюдения формальностей. Молодой полицейский с лисьими ушами и усталым лицом присел передо мной на корточки и спросил:

— Девочка, ты что-нибудь слышала ночью? Может, видела кого-то чужого?

Я потёрла глаза, изобразила сонное недоумение и помотала головой.

— Нет, дяденька. Я спала. Меня разбудил крик, а потом дедушка сказал, что тётя упала, и уложил обратно. А что случилось?

— Ничего, ничего, — пробормотал он, делая пометку в блокноте.

Он вздохнул, сделал пометку в блокноте и ушёл. Я выбралась из кровати, накинула халат и вышла в коридор. Меня тут же перехватила какая-то служанка и отвела в столовую, где за пустым столом сидела Зузанна. Она тихо плакала, уткнувшись в платок, и даже не подняла глаз, когда я села рядом.

Я сидела и слушала. Стены здесь были тонкими, а мой слух — острым. Из соседней комнаты, где обосновались сыщики, доносились обрывки разговоров.

— ...очевидно, служанка соблазнила пана, отвлекла его, сделала беззащитным. В это время сообщник снаружи произвёл выстрел.

— Но оружия не обнаружено. Никакого. Мы обыскали всё поместье.

— Значит, стреляли с улицы. Через окно. Кто-то извне.

— Гипотетически нельзя отрицать, что служанка была в сговоре. Мотив? Может, деньги, месть, ревность?

— Она отрицает. Говорит, что не хотела убивать пана. Наоборот, мечтала от него забеременеть. Представляете? Грязнокровка, а туда же.

— Глупая. Разве она не знает, что ей всё равно нельзя выйти замуж за чистокровного?

Я слушала, и внутри меня закипала ярость.

Да её же насиловали! Вы что, слепые?! Она царапалась, вырывалась, кричала «нет»! Какое «соблазнила»?! Какая «мечтала забеременеть»?!

Но тут же холодный, циничный голос в моей голове — голос, который помог мне выжить в шахтах, — произнёс:

А что ей оставалось? Скажи она правду — что пан Кресовский насиловал её в коридоре, — и у неё тут же появился бы мотив. Её бы арестовали первой. И даже не стали бы искать настоящего убийцу. Зачем? Всё и так ясно: грязнокровка убила чистокровного, который её домогался. Дело закрыто. А так — она «соблазнила», она «мечтала о ребёнке». Он был ей нужен живым. У неё нет мотива. Умная девушка. Очень умная».

Я сжала кулаки под столом.

Но её всё равно обвиняют. Всё равно считают виноватой. Потому что она грязнокровка. Потому что оказалась не в то время не в том месте. Потому что эти твари в уродливых шапках ищут не правду, а козла отпущения. Им плевать, что с ней сделали. Им плевать, что она жертва.

Я перевела взгляд на Зузанну. Она всё так же плакала, тихо, беззвучно, прижимая платок к глазам. Она не знала. Не знала, каким был её «самый лучший папа». И никогда не узнает. Потому что ей не скажут. А если и скажут — она не поверит. Или поверит, но возненавидит меня за то, что я открыла ей глаза.

Бесполезно. Всё бесполезно. Ты не поймёшь, Зузанна. Ты выросла в мире, где папа — добрый, а все вокруг — милые. И я не стану рушить твой мир. Не из жалости. Просто… это ничего не изменит.

Я сидела и смотрела на неё. И впервые за долгое время не чувствовала ни злости, ни отвращения. Только усталость. Бесконечную, выматывающую усталость от этого мира, где жертва должна врать, чтобы выжить, а насильников хоронят с почестями.

Я не скажу тебе, Зузанна. Живи в своём розовом мирке. Пока можешь.

Интересно, ей вообще скажут, что сделал её «самый лучший папа»? Думаю, вряд ли. Да она и сама не поймёт. Ей скажут: «папа умер, он был хорошим», и она поверит. Потому что так проще.

Чуть поодаль, у окна, собрались трое: Иван, Казимир и какой-то незнакомый мне зверочеловек в штатском — судя по цепкому взгляду и блокноту в руках, следователь.

Я прислушалась к разговору. Иван, к моему величайшему удивлению, говорил жёстко и настойчиво:

— Я хочу, чтобы убийцу нашли. Настоящего. А не просто закрыли дело, повесив на кого-то из прислуги.

Казимир кивнул, его лицо было мрачным:

— Мой отец уже подключил свои связи. Убийство председателя торговой палаты — это не рядовой случай. Таких не убивают каждый день. Если это сойдёт с рук, завтра начнут стрелять в каждого.

Следователь — немолодой волк с проседью в ушах и цепким, умным взглядом — хмуро кивнул:

— Я и не собираюсь закрывать. Мне самому интересно, кто осмелился. Выстрел был произведён с улицы, через окно. Расстояние — метров сто, не больше. Значит, стрелок подошёл достаточно близко. Прошёл мимо охраны или… был из самой охраны. Я уже проверил всех, кто дежурил этой ночью.

Я переваривала услышанное.

Они хотят найти убийцу. По-настоящему. Не просто спихнуть на грязнокровку. Иван, Казимир, этот следователь — они обеспокоены. Не смертью жирного кота, а тем, что кто-то посмел. Кто-то бросил вызов.

Я слушала, и внутри меня медленно складывалась картина.

Кто-то спланировал это убийство. Убийство не просто богача, а председателя торговой палаты. Это не случайность. Это заявление. Кому-то понадобилось убрать именно его, и не тайно, а так, чтобы все узнали. Конкуренты? Нет, те бы действовали тише, без лишнего шума. Такие убийства невыгодны — они привлекают слишком много внимания. Значит, кто-то из низов. Кто-то, кто хочет, чтобы богатые боялись. Чтобы знали: мы доберёмся до каждого.

Я замерла, поражённая этой мыслью.

Я всегда думала, что все просто опустили руки. Что бедняки, грязнокровки, рабочие в шахтах — они сломаны. Они терпят, потому что не видят выхода. Я сама была такой — терпела кнут, тухлую рыбу, холод, пока не появился шанс.

Но, получается, это не так? Есть те, кто борется? Кто не сдался?

Я ошибалась. Есть те, кто не смирился. Те, кто берёт в руки оружие и мстит. Не просто так, а с планом, с подготовкой. Снайпер, который знал, куда стрелять. Который прошёл мимо охраны или был среди неё. Который ждал момента — и вряд ли он заранее знал, что жирный кот решит развлечься со служанкой. У них был запасной план.

Я найду их. Кто бы они ни были. Я помогу им. И мешать следствию, если понадобится. Потому что они делают то, на что у меня не хватило смелости. Они не смирились. И я не смирюсь.

Я подошла к окну кухни. Выглянула. Улица, забор, деревья. Оттуда мог стрелять кто угодно. Но главное — он был не один. У него есть те, кто его прикрывает. Кто дал ему оружие, информацию, убежище. Значит, это не одиночка. Это организация.

Я найду их. И когда найду — я не буду больше одна.

Интересный факт. Маленькая девочка с кошачьими ушками выглядит достаточно мило и беззащитно, чтобы Зузанна, убитая горем, схватила меня в охапку, прижала к груди и замерла, уткнувшись носом в мои волосы. Я застыла в ступоре, не зная, куда деть руки. Её плечи вздрагивали, она тихо всхлипывала, но при этом гладила меня по голове — машинально, словно это успокаивало её саму.

Ну, чтож. Если ей это помогает — ладно. Так даже хорошо. Полицейские, снующие мимо, бросали на нас косые взгляды, но быстро отворачивались. Маленькая девочка в объятиях хозяйки дома — что тут подозрительного? Оно и логично: грязнокровка в особняке богачей выбивается из общей картины, но если она — просто «игрушка» или «питомец» Зузанны, то всё встаёт на свои места.

— Ничего, сестрёнка, не бойся, — приговаривала Зузанна, гладя меня по голове. — Я тебя не брошу. Не нужно бояться, я тебя не выкину, сестрёнка.

Эм, что? Она типа утешает меня? Мне, конечно, льстит, что богачка не выкинет меня на улицу, но она всерьёз верит, что я хочу быть её «сестрёнкой»? Я же просто… просто…

Я не успела додумать. Зузанна снова всхлипнула, прижала меня крепче, и я почувствовала, как её слёзы капают мне на макушку. Она правда переживала. За отца. За себя. За меня, между прочим. Она боялась, что я испугаюсь. Что меня обидят. Что меня выгонят.

Погодите-ка. У жирного кота ведь не было других родственников. Я не видела здесь ни матери Зузанны, ни братьев, ни сестёр. Только слуги. А если их и правда нет… то получается, Зузанна — единоличная наследница? Особняка, заводов, шахт, всего состояния?

Я медленно, очень медленно подняла руки и обняла Зузанну в ответ. Прижалась к ней, насколько позволяла моя худая, болезненная фигура, и тихо, жалобно всхлипнула:

— Сестрёнка Зузанна! *хнык* Не бросай меня!

Она вздрогнула, потом прижала меня ещё крепче.

— Не брошу тебя, Мила. Не брошу. Ты моя сестрёнка. Навсегда.

—*хнык* Я люблю тебя, сестрёнка Зузанна!

Она всхлипнула в ответ и зарылась лицом в мои волосы. Я чувствовала, как её плечи вздрагивают от рыданий, и мне было… странно. Не противно. Не стыдно. Просто странно.

Хах. Клюнула. Ха-ха-ха. Интересно, а я смогу так отжать себе особняк? Если она удочерит меня, я стану её официальной родственницей. Наследницей. А там…

Я одёрнула себя.

Нет-нет-нет. Я не брошу свою миссию. Не брошу. Я не предательница. Мне просто нужно воспользоваться шансом! Да. Шансом. Я просто использую их богатство, чтобы выжить и найти тех, кто борется. А потом… потом я отдам Зузанну этим заговорщикам. Или нет. Я просто уйду. Да, я не предательница. Я лишь следую плану. Следую плану.

Я закрыла глаза и позволила Зузанне гладить меня. В конце концов, это было приятно. И полезно. Очень полезно.

Я аккуратненько сделала глубокий вдох и выдох.

Нужно успокоиться. Не строить воздушных замков. В любом случае, ни за что нельзя забывать, кто я такая. Грязнокровка. С дурацкой полоской на хвосте.

Никакой наследницей или официальной родственницей мне не стать, даже если Зузанна вдруг воспылает ко мне сестринской любовью. Законы не позволят. Общество не позволит. Меня просто вышвырнут, как только кто-то из чистокровных родственников (если они есть) предъявит права.

Я перевела взгляд на лицо Зузанны. Красное от слёз, с припухшими веками, но уже не такое убитое, как час назад. Она смотрела в пустоту, но хотя бы перестала рыдать.

Так. Значит, богатства мне не отжать. Есть только один путь: продолжать втираться в доверие и пользоваться тем, что я смогу получить. Быть самой милой. Самой нужной. Самой любимой «сестрёнкой».

Быть самой Милой. Хах. У меня даже имя словно предопределило мою судьбу. Ладно. Я буду выбивать из неё всё, до чего дотянусь. Еду, одежду, крышу над головой, защиту. А пока…

— Сестрёнка, пошли кушать, — жалобным голоском пропищала я, дёргая её за рукав.

Зузанна вздрогнула, словно очнулась ото сна, посмотрела на меня и кивнула. Мы пошли на кухню — она всё ещё держала меня за руку, как маленькую. Там она усадила меня за стол, взяла тарелку с кашей и принялась кормить с ложечки. Я послушно открывала рот, глотала, даже умудрилась испачкать щёки.

Хах. Кажется, мне удалось её отвлечь от мыслей об отце. Молодец я.

Я облизнулась и вдруг поймала себя на мысли, что час уже как не вспоминала об убийстве. О снайпере. О заговорщиках.

Бля. Я же хотела их найти. Хотела помочь следствию… то есть мешать следствию. Как мне одновременно быть сыщиком и питомцем?

Я покосилась на Зузанну, которая тянула мне в рот очередную обслюнявленную ложку.

Если я начну шнырять по дому и задавать вопросы, это вызовет подозрения. А если буду просто сидеть и ждать, ничего не узнаю. Придётся выбирать. Или роль милой дурочки, или роль тайного мстителя.

Я вздохнула.

Ладно. Пока побуду милой. Слишком много полицейских вокруг, слишком много глаз. А когда всё утихнет… посмотрим. Заговорщики никуда не денутся. Если они существуют, они сами дадут о себе знать. А я пока… пока поем ещё кашки.

Ложка звякнула о пустую тарелку. Зузанна, всё ещё шмыгая носом, машинально вытерла мне рот краем салфетки и замерла, глядя в одну точку. Её пальцы теребили мои волосы, перебирали пряди, но мыслями она была где-то далеко. Наверное, вспоминала, как папочка читал ей сказки.

В кухню вошли трое. Иван — мрачный, сосредоточенный, с неизменной складкой между бровей. Казимир — бледный, с прижатыми ушами, но всё ещё пытающийся держать спину прямо, как и подобает благородному лису. И третий.

Я скосила глаза. Волк. Молодой, но уже с проседью на ушах и хвосте. Шерсть серая, тусклая, нечистокровная — это видно по жидкому хвосту и кривоватым, будто помятым ушам. Одет небогато: потёртый сюртук, мятая рубашка, на поясе — кобура с пневматическим пистолетом. Взгляд ленивый, с прищуром, но цепкий. Так смотрят те, кто привык подмечать детали, но не хочет, чтобы об этом догадывались.

— Знакомьтесь, — Казимир кивнул на волка. — Это Рудольф. Частный сыщик. Я попросил его помочь. Папа… пан Кресовский был важной фигурой, и я хочу, чтобы убийцу нашли. Настоящего.

Волк поморщился, будто от зубной боли.

— Казик. Зовите меня Казик. Терпеть не могу «Рудольфа». Звучит как имя оперного певца, который поёт фальцетом и носит панталоны с кружевами.

Зузанна даже не улыбнулась. Она вообще, кажется, не заметила, что в комнате появился кто-то новый. Просто продолжала гладить меня по голове и смотреть в стену.

Казик подошёл к столу, взял стул, развернул его спинкой вперёд и уселся верхом, положив подбородок на сложенные руки. Выглядело это нарочито небрежно, но я заметила, как его глаза быстро обежали кухню — окна, двери, посуду, меня.

Запоминает. Оценивает. Кто здесь слабое звено? Конечно, я. Маленькая грязнокровка, больная, на птичьих правах. Идеальная мишень для вербовки или шантажа. Или он просто параноик.

— Значит, так, панна Зузанна, — начал Казик, и его голос звучал на удивление мягко, без обычного сыщицкого нажима. — Я понимаю, вам сейчас тяжело. Но чем быстрее я задам вопросы, тем быстрее мы найдём того, кто это сделал. Вы готовы?

Зузанна вздрогнула, словно очнулась ото сна, и кивнула. Её рука, лежавшая на моём плече, чуть сжалась.

— Да. Спрашивайте.

— В котором часу вы легли спать?

— Около десяти. Я уложила Милу и сама легла рядом. Я всегда сплю с ней теперь. Ей одной страшно.

Казик перевёл взгляд на меня. Я изобразила смущение и уткнулась носом в плечо Зузанны.

Да, дяденька сыщик. Я маленькая, напуганная девочка, которая спит с сестрёнкой. Никаких злых умыслов. Только не смотри на мои руки — они до сих пор пахнут озоном после того раза в шахте.

— Ясно, — протянул Казик. — А ваш отец? Он обычно поздно ложился?

— Не знаю. — Зузанна всхлипнула. — Он много работал. Иногда засиживался в кабинете до полуночи. Я не следила.

— А вчера? Вы не слышали ничего подозрительного? Может, шаги, голоса, звук открываемого окна?

— Нет. Я спала. Меня разбудил крик. Я выбежала в коридор и увидела… — Она закрыла лицо руками. Казимир тут же оказался рядом, обнял её за плечи, что-то зашептал. Казик терпеливо ждал, не меняя позы.

Иван, стоявший у окна, вдруг заговорил:

— Я осмотрел место. Выстрел был произведён с улицы, через окно в конце коридора. Расстояние — метров сто, не больше. Стрелок знал, куда целиться.

— Или просто ждал удобного момента, — добавил Казик. — Окно выходит в сад. Оттуда просматривается часть коридора. Если знать, где проходит пан, можно подловить. Вопрос: откуда стрелок знал?

— Слуги? — предположил Казимир.

— Возможно. Я опрошу всех. Но, — Казик хмыкнул, — судя по тому, что я уже увидел, половина прислуги разбежалась сразу после убийства. Боятся, что повесят на них

Умный. Быстро соображает. Но бедный. Сюртук потёртый, сапоги стоптанные. Значит, продажный. Или идейный. Что хуже?

— Я найду, — пообещал Казик. — Не из благородства, — он усмехнулся, — а потому что мне заплатили. Пан Казимир был так любезен, что внёс аванс. А я не люблю оставаться в долгу.

Он поднялся, потянулся, хрустнув суставами, и направился к двери. На пороге обернулся и бросил взгляд на меня.

— А ты, маленькая, молодец. Держишься. Не каждая взрослая так может.

Я не ответила. Только крепче прижалась к Зузанне, изображая испуганного котёнка.

Заметил. Понял, что я не плачу. Что я слушаю. Что я смотрю. Может, списать на шок? Или он уже догадался, что я не так проста? Ладно. Пока он думает, я буду играть. А там посмотрим.

Казик вышел, насвистывая какую-то мелодию. Иван проводил его взглядом и повернулся к Казимиру.

— Нужно решать, что делать дальше. Оставаться здесь опасно. Кто бы ни стоял за убийством, он может вернуться. И на этот раз целью может стать Зузанна. Или Мила.

Казимир кивнул.

— Я уже говорил с отцом. Он готов принять нас во дворце. Там безопасно. И там мы сможем подключить больше ресурсов к расследованию.

Зузанна подняла заплаканные глаза.

— Во дворец? К королеве?

— Да. Мой отец — советник. Он договорится. Ты будешь под защитой короны.

Зузанна перевела взгляд на меня, потом снова на Казимира.

— А Мила? Она поедет с нами?

— Разумеется. Я не оставлю её здесь.

Ну конечно. Куда же вы без своей ручной зверушки. Будете показывать меня при дворе, как диковинку: «Смотрите, мы спасли грязнокровку из шахт! Она такая милая, правда?» Прекрасно. Новая золотая клетка. Ещё больше, ещё богаче. И ещё больше лицемерных ублюдков вокруг.

Я подняла голову и посмотрела на Зузанну самыми несчастными глазами, на какие была способна.

— Сестрёнка… а там не страшно? Меня не обидят?

Она всхлипнула и прижала меня к груди.

— Никто тебя не обидит, моя маленькая. Я никому не дам. Ты моя сестра. Навсегда.

Навсегда. Смешное слово. Такое же пустое, как «любовь» и «обещаю». Но пока оно мне выгодно, я буду в него верить. Ну, притворяться, что верю. А там…

Я закрыла глаза и позволила себе расслабиться в её объятиях. В конце концов, это было приятно.

Иван, глядя на нас, вздохнул и тихо сказал Казимиру:

— Я поеду с вами. Присмотрю за девочкой. И за Милой тоже.

Казимир кивнул.

— Договорились. Выезжаем завтра. Я распоряжусь насчёт экипажа.

Он вышел. Иван ещё немного постоял, глядя на нас с Зузанной, потом покачал головой и тоже ушёл.

Зузанна поднялась, взяла меня на руки — просто подхватила, как котёнка, — и понесла в спальню. Я не сопротивлялась. Во-первых, это соответствовало роли. Во-вторых, идти самой было лень. В-третьих… ладно, это было приятно. Тепло. Уютно. Ненавижу.

В спальне она усадила меня на край огромной кровати с балдахином, а сама отошла к шкафу. Я думала, сейчас начнёт собирать вещи — платья, драгоценности, какие-нибудь дурацкие безделушки. Но нет. Она просто встала посреди комнаты и начала раздеваться.

Прямо при мне.

Скинула платье. Потом нижнюю юбку. Потом чулки. Осталась в одной сорочке — тонкой, почти прозрачной, с кружевами, которая ничего не скрывала. Я сидела на кровати, болтая ногами, и смотрела.

У тебя совсем стыда нет, да? Я, конечно, играю маленькую глупую девочку, которой плевать на приличия. Но ты-то взрослая. Чистокровная. Аристократка. Тебя что, мать не учила, что переодеваться при посторонних — неприлично? Хотя о чём я. У тебя и матери-то, наверное, не было — только папочка, который читал сказки и насиловал служанок.

Я скользнула взглядом по её фигуре. Тощая. Ключицы торчат, рёбра можно пересчитать. Бёдра узкие, как у мальчишки. Грудь… какая грудь? Две маленькие шишечки, и те едва заметны под сорочкой. Даже у меня, одиннадцатилетней, и то, наверное, больше. И что Казимир в ней нашёл? Нет, понятно что — деньги. Особняк. Связи с торговой палатой. На саму Зузанну смотреть не на что. Ходячий скелет с кошачьими ушами и пушистым хвостом.

Зузанна, ничуть не смущаясь, достала из шкафа какое-то платье — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, явно дорожное, попроще её обычных нарядов. И начала одеваться. Медленно. Плавно. Каждое движение — как в театре. Нагнулась за чулками — сорочка задралась, открывая тощие ляжки. Выпрямилась, поправила волосы — ткань натянулась на груди, подчёркивая её отсутствие. Застегнула платье, изогнувшись так, что я увидела каждый позвонок на её спине.

Она вообще в курсе, что у неё груди нет? Чего она так выгибается? Для кого этот спектакль? Для меня? Для одиннадцатилетней грязнокровки, которая должна смотреть и восхищаться? Или это привычка — двигаться так, будто на тебя смотрит мужчина, даже когда в комнате только ребёнок? А может, она настолько привыкла быть «куклой», что уже не различает, когда играет, а когда живёт?

Зузанна застегнула последнюю пуговицу, одёрнула подол и повернулась ко мне. Улыбнулась — мягко, почти виновато.

— Прости, Мила. Я, наверное, выгляжу ужасно. Папа говорил, что я слишком худая и мне нужно больше кушать. Но я не могу. После всего… кусок в горло не лезет.

Я ничего не ответила. Только кивнула и опустила глаза, изображая сочувствие.

Папа говорил. Конечно. Твой папа вообще много чего говорил. Например, «не кричи, а то будет больнее». Но тебе он такого не говорил. Тебя он любил. По-своему. Ты была его единственной чистокровной дочуркой, его гордостью, его сокровищем. А всех остальных — служанок, грязнокровок, рабочих в шахтах — можно было ломать и выбрасывать.

Зузанна подошла, села рядом и взяла мою руку в свои ладони.

— Завтра мы поедем во дворец. Там будет безопасно. Казимир обещал. И ты будешь со мной. Моя маленькая сестрёнка. Мы будем вместе, и никто нас не разлучит.

Она прижала мою ладонь к своей щеке и закрыла глаза. Я почувствовала, как её кожа теплеет под моими пальцами. Чёрт. Опять. Почему она это делает? Почему я не могу просто отстраниться? Почему моё тело предательски расслабляется, а в груди разливается что-то тёплое и противное?

Нет. Это не я. Это просто инстинкт. Кроличья кровь. Моя мать была такой же — вечно льнула, гладила, лезла с объятиями. Я не такая. Я — кошка. Я — охотник. Я не нуждаюсь в тепле. Мне не нужно, чтобы меня гладили. Я просто… я просто играю роль. Да. Роль. Это всё понарошку.

Я осторожно высвободила руку и, делая вид, что зеваю, забралась под одеяло.

— Спатки хочется, сестрёнка. Завтра рано вставать.

Зузанна кивнула, улыбнулась и, не раздеваясь, легла рядом. Обняла меня, прижала к себе и почти сразу задышала ровно. Уснула.

Я лежала в темноте, чувствуя её тепло, и ненавидела себя за то, что мне это нравится. Ненавидела её за то, что она такая… беззащитная. Ненавидела Казимира за то, что он её не защитит. Ненавидела Ивана за то, что он смотрит на меня с подозрением. Ненавидела весь этот чёртов мир.

Но больше всего я ненавидела себя. За то, что, лежа в объятиях этой безмозглой кошки, я впервые за долгое время чувствовала себя… в безопасности. И это было самое страшное. Потому что безопасность — это ловушка. Расслабишься — и тебя убьют. Или, что хуже, сделают…

Раздалось мерное сопение.

Да, я позорно уснула от этого тепла. Но это всё не я! Это всё из-за того, что моя дурацкая мать — крольчиха!

Паромобиль фыркнул сизым дымом и покатил прочь особняка, увозя полицейских с их блокнотами и важным видом. Один из них — молодой лис с рыжим хвостом — обернулся и зыркнул на Рудольфа так, словно тот был кучей навоза, которую забыли убрать с мостовой. Грязнокровный. Шастает тут, изображает сыщика.

Рудольф, он же Казик, брезгливо отряхнул с сюртука невидимую пыль и, не оборачиваясь, зашагал прочь от чёрного полицейского паромобиля. В спину ему упёрлись уже два тяжёлых, презрительных взгляда.

Казик нарочно сунул руки в карманы и пошёл вразвалочку, лениво перекатываясь с пятки на носок. За такое нарушение устава полицейского могли оштрафовать или даже выпороть. Ему, частному сыщику, устав был не писан, и он с наслаждением представлял, как у констеблей чешутся ладони, но сделать они ничего не могут. Мелочь, а приятно.

Он свернул в переулок, потом в другой, подворотнями и задними дворами выбрался на кривую улочку, где благородный камень особняков сменялся облезлой штукатуркой доходных домов. Здесь, на границе квартала знати и обычных городских трущоб, в подвале покосившегося здания с вывеской «Сыскное агентство Р.», и располагалась его контора. И его же жильё.

Лестница в четыре ступеньки вниз, скрипучая дверь, запах плесени и дешёвого табака. Внутри — стол, два стула, кровать за ширмой и ведро в углу. На столе, подперев щёку кулаком, скучал Ян.

При виде вошедшего Казика волк встрепенулся. Его висячие, словно тряпочки, уши дрогнули, а мышино-серый, жидкий хвост заходил ходуном — верный признак радости. Он был молод, всего восемнадцать, но выглядел ещё моложе из-за по-детски округлого лица и вечно испуганного или восторженного выражения. По местным меркам — ходячий кошмар: грязнокровный волк с кривыми, обвисшими ушами и хвостом, который и хвостом-то назвать было стыдно. Так, недоразумение.

Но стоило Яну увидеть в руках Казика увесистый кошель, как его лицо озарилось совершенно детским счастьем.

— Ого! — выдохнул он, подскакивая. — Это что, аванс?! Дай посчитать!

Он выхватил кошель, развязал и принялся деловито выкладывать серебряные гроши столбиками.

— Значит, так. Во-первых, долг за прошлый месяц булочнику — три гроша. Во-вторых, за починку ставней — ещё грош. В-третьих, нам нужен нормальный чай, а не эта труха, и сахар… — он загибал пальцы, хмурясь с серьёзностью бухгалтера.

Казик с кислой миной опустился на стул и закинул ноги на стол, едва не смахнув один из столбиков.

— Положи, — сказал он лениво. — Я их преумножу. Сегодня в «Золотом фазане» играют по-крупному. Я чувствую удачу.

Ян замер. Его уши, до того радостно подрагивавшие, обвисли ещё ниже, а глаза округлились от ужаса.

— Ты… ты опять?! — Он прижал кошель к груди обеими руками, как ребёнка. — В прошлый раз ты проиграл всё, включая мои сапоги! Я неделю ходил босиком!

— То было в прошлый раз. Сейчас другое дело. — Казик потянулся к кошелю, но Ян отскочил к двери. — Это серьёзное дело, Ян. Убийство пана Кресовского. Если раскроем — озолотимся. Купим нормальный дом. С камином. И чтобы крыша не текла. Представляешь?

— Представляю, как ты спускаешь всё в рулетку, а мы потом побираемся по трущобам, разыскивая чей-то украденный хлам, чтобы не сдохнуть с голоду! — Ян почти кричал. — Я лучше обратно на завод пойду! Там хоть грош в день, но верный. А с тобой — то густо, то пусто, и чаще пусто!

Он решительно развязал кошель, отсчитал половину серебра и ссыпал в карман своих потёртых штанов. Остальное, с явной неохотой, вернул Казику.

— Вот. Это на дело. На еду. На чай. А на казино — ни гроша.

Казик скривился, словно у него разом заболели все зубы, но спорить не стал. Схватил свою половину, взвесил на ладони, подбросил и поймал.

— Ты ничего не понимаешь в финансовых стратегиях, — заявил он, направляясь к двери. — Деньги должны работать. Лежать мёртвым грузом — грех.

— Стой! — Ян рванул за ним. — Ты куда?!

— В «Фазан», куда же ещё.

— Казик! Ты же обещал!

— Я ничего не обещал. Я сказал «преумножу». А преумножить можно только там, где есть риск. Это азы экономики.

Он уже шагал по улице, и Яну ничего не оставалось, кроме как плестись следом, продолжая причитать.

— Ты опять во что-нибудь влипнешь! Тебя же там каждая собака знает! И каждая собака помнит, как ты в прошлый раз пытался мухлевать с краплёной колодой!

— Я не мухлевал. Я творчески интерпретировал правила.

— Ты чуть без хвоста не остался! А если бы отрезали?! Ты представляешь, каково волку без хвоста?!

Казик на мгновение замер, бросил короткий взгляд куда-то в сторону особняка — туда, где сейчас, наверное, находился Иван, — и хмыкнул.

— Представляю. Но я не лысый дед. У меня есть хвост, и я намерен его сохранить. Поэтому сегодня играю честно. Почти.

Ян закатил глаза к серому небу, пробормотал что-то вроде «почему я с тобой связался» и ускорил шаг, чтобы не отстать.

«Золотой фазан» сиял огнями в сгущающихся сумерках. Из приоткрытых дверей тянуло табачным дымом, дешёвым вином и азартом. Казик, не колеблясь, нырнул внутрь. Ян, тяжко вздохнув, шагнул следом.

Тем временем в особняке Иван вышел через чёрный ход, мимо кухни, где ещё пахло остывшей кашей и карболкой. Никто его не окликнул — прислуга, оставшаяся в особняке, либо попряталась, либо была слишком занята перешёптываниями. Он пересёк задний двор, отворил скрипучую калитку и оказался в узком проулке, зажатом между глухими стенами соседних домов.

Здесь было тихо. Слишком тихо для вечера в городе. Иван прошёл десяток шагов, остановился у покосившегося масляного фонаря, и привалился плечом к кирпичной кладке. Мысли ворочались тяжёлые, неповоротливые, как вагонетки в шахте. Убийство Кресовского. Мила. Зузанна. Дворец. Королева, которая разбудила его неизвестно зачем. Всё это сплеталось в тугой узел, который он пока не мог разрубить.

Фонари здесь горели редко, и он не сразу заметил, как от стены соседнего дома отделились три тени. Явно не из тех, кто выходит на ночную прогулку ради свежего воздуха. В руках у одного блеснул нож.

— Эй, лысый, — хмыкнул первый, заступая дорогу. — Говорят, ты у пани Кресовской в охране? Что-то ты не выглядишь как боец. Может, передашь хозяйке, что ей лучше продать бизнес? По-хорошему.

Иван остановился. Вздохнул. Тело само вспомнило стойку — ноги на ширине плеч, центр тяжести чуть вниз. Пальцы правой руки дрогнули, готовясь отдать мысленную команду нейроинтерфейсу. Цзицюнь...

Додумать он не успел.

Из тёмного переулка, как чёртик из табакерки, выскочил Ян. Его обвисшие уши тряслись, хвост метался из стороны в сторону, а сам он, выставив перед собой пустые ладони, затараторил с интонацией деревенского старосты на ярмарке:

— Эй-эй-эй, уважаемые, ну зачем же так? Давайте просто поговорим! Наверняка ведь можно всё решить миром? Вы люди занятые, мы люди занятые, всем есть чем заняться, кроме как ножами махать...

Один из нападавших — тот, что с ножом, — уставился на Яна с таким видом, будто увидел говорящую тыкву. Второй, с медвежьими ушами, хмыкнул и сделал шаг в сторону Ивана.

И тут из того же переулка лениво, вразвалочку, вышел Казик. Он прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди и с видом скучающего зрителя в театре произнёс:

— Ян, не геройствуй. Они же тупые. Понимают только силу. Вот смотри, сейчас этот дядя, — он небрежно кивнул на того, что с ножом, — достанет свой перочинный ножичек и попытается изобразить крутого. Ага, я же говорил.

Бандит с ножом, взревев, рванул к Ивану. Иван уже вскинул руку, готовый разорвать нападавшего изнутри или ударить волной, но Казик оказался быстрее — не движением, а словом.

— Стреляй.

Ян, всё ещё с выражением вселенской скорби на лице, выхватил из-под сюртука пневматический пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Короткий резкий хлопок — и бандит с ножом взвыл, хватаясь за простреленное бедро. Нож звякнул о брусчатку.

Второй хулиган дёрнулся было на помощь, но Казик, даже не меняя позы, вытащил свой пистолет и выстрелил ему в плечо. Тот отшатнулся, зашипел, прижимая ладонь к ране. Третий, самый мелкий, с заячьими ушами, попятился и, не дожидаясь своей очереди, бросился наутёк.

— Бегите, бегите, — лениво крикнул им вслед Казик. — И передайте тем, кто вас послал: здесь вам не бордель, охрана тут злая и меткая.

Двое раненых, ковыляя и оглядываясь, последовали за товарищем. Уже из темноты донёсся сдавленный крик:

— Мы это так не оставим! Вы ещё поплатитесь, грязнокровки поганые!

Казик переглянулся с Яном.

— Спорим на грош, я попаду вон тому в задницу?

— Казик, не надо! Они же уже убегают!

Но Казик уже вскинул пистолет, прищурился и выстрелил. Из темноты донёсся возмущённый вопль.

— Поздно, — усмехнулся Казик. — Задница поражена. Гони грош.

— Ты тупица, — выдохнул Ян, пряча пистолет.

— И вообще, они сами пришли с ножами на перестрелку. — Казик пожал плечами. — Глупо с их стороны.

 — Нашего клиента чуть не прирезали, а ты в игры играешь! Мы вообще-то на работе!

— На работе? — Казик картинно огляделся. — Я вижу только тёмную улицу, трёх неудачников с ножами и одного лысого господина. Кстати, о клиентах... — Он повернулся к Ивану и расплылся в самой обаятельной из своих улыбок. — Раз уж мы вас так героически спасли, может, угостите скромных защитников выпивкой? А то мы тут, знаете ли, проездом, а деньги... э-э-э... инвестировали в одно перспективное карточное предприятие.

— Казик! — Ян покраснел так, что даже кончики его висячих ушей стали пунцовыми. — Прекрати немедленно! Не слушайте его, пан Иван, он просто...

— Почему же? — Иван неожиданно для себя улыбнулся. Впервые за этот бесконечный, полный смертей и подозрений день он почувствовал что-то похожее на нормальную, простую жизнь. — Я как раз собирался куда-нибудь зайти. Здесь поблизости есть приличное место?

Глаза Казика загорелись.

— Обижаете! «Приличное» — это не к нам. Но я знаю одну дыру, где наливают хорошее пиво. Ян, показывай дорогу.

Ян обречённо вздохнул, но спорить не стал. Иван, сунув руки в карманы, зашагал рядом с этой странной парочкой, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи.