Я проснулась от того, что меня бесцеремонно дёргали за плечо, пытаясь стащить с кровати. Зузанна, уже полностью одетая, свежая, с горящими глазами, тянула меня за руку, пытаясь поставить на пол.

— Мила, вставай! Пора идти завтракать!

Идти. Хах. Я чувствую, как ноги просто отказываются шевелиться. Они ватные, чужие, и каждое движение отдаётся тупой болью в бёдрах и спине. Мне не просто плохо. Меня убили, положили мой труп на солнце на неделю, чтобы тот подгнил, а потом воскресили какой-то тёмной магией. Вот так я себя чувствую.

Притворяться уже нет сил. Я не просто больная — я умираю. И все в этом доме просто игнорируют это, продолжая играться с моим телом, как с куклой, не замечая, что кукла вот-вот развалится на куски.

— Сестрёнка Зузанна, мне плохо, — выдавила я из себя, и это была чистая правда. Голос прозвучал хрипло, слабо, почти безжизненно.

Зузанна внезапно замерла. Её руки, только что цепко державшие меня, разжались. Она посмотрела на меня с искренним, неподдельным удивлением, словно для неё стало настоящим открытием, что я могу быть больной.

— Что такое, Мила?! Где-то болит? Тебе плохо? Лоб у тебя вроде такой же, как и раньше… — Она приложила ладонь к моему лбу, нахмурилась, явно не чувствуя разницы, и её голос задрожал от растерянности.

Ало, дура ты умственно отсталая! Ты реально НАСТОЛЬКО тупая? Ну невозможно, чтобы это было правдой. Тебе сколько лет? Шестнадцать? Семнадцать? Почему я, вдвое младше тебя, знаю, что если человек говорит «мне плохо», то нужно хотя бы попытаться понять, что с ним, а не тащить его жрать? Ты что, никогда не болела? Никогда не видела, как болеют другие?

— У меня жар. Я заболела. Когда меня везли в вагоне, я лежала на холодном железном полу. Четыре дня. Меня продуло.

Зузанна нахмурилась ещё сильнее. Её брови сошлись на переносице, она явно пыталась переварить информацию, но что-то не складывалось.

— Четыре дня? — переспросила она. — А почему так долго? И почему на полу? Разве там не было скамеек?

Я закрыла глаза. Сосчитала до трёх. Открыла.

— Это был вагон для скота. Там не было скамеек. Только железный пол. И бандиты. Которые меня везли. Они не дали мне одеяла, потому что я для них была не зверочеловеком, а товаром. Товару не положено одеяло.

— А почему ты не попросила?

Я снова закрыла глаза. На этот раз досчитала до пяти.

— Я просила. Меня ударили. И сказали заткнуться.

Зузанна замолчала. Я слышала, как она дышит — часто, взволнованно. Потом она снова заговорила, и в её голосе появилась какая-то детская обида:

— Но ведь так нельзя! Ты же маленькая! Они должны были тебя пожалеть!

Пиздец. Приехали. Я закрыла глаза и глубоко, насколько позволяли лёгкие, вздохнула. Ну не могу я с ней общаться. Она больная. Она тупая. Ну это просто ненормально. Может, у неё слабоумие какое-то? «Они должны были». Господи, да она реально думает, что мир устроен по каким-то правилам, где всех жалеют и всем дают одеяла.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает истерический смех, но сил смеяться не было. Только сухой, надсадный кашель, который вырвался из груди и заставил меня согнуться пополам.

— Сестрёнка Зузанна, — прохрипела я, когда кашель немного отпустил. — Послушай меня внимательно. Я очень больна. У меня жар. Мне тяжело дышать. Если ты сейчас потащишь меня завтракать, я просто рухну по дороге. И, наверное, умру. Ты этого хочешь?

Она отшатнулась, как от пощёчины. Её глаза наполнились слезами, губы задрожали.

— Нет! Нет, конечно, нет! Я не хочу, чтобы ты умирала! — Она схватила меня за руку, сжала так, что стало больно. — Что нужно сделать? Сказать папочке? Позвать лекаря?

— Позови… Ивана, — выдавила я. Имя «дедушка» сейчас не лезло в горло. — Он вчера помогал. Пусть снова… приложит руку. Или что он там делает.

Зузанна кивнула, вытерла слёзы рукавом — прямо по дорогому шёлковому платью, даже не заметив, — и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Я осталась одна. Лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по телу разливается противная, липкая слабость. Голова гудела, в висках стучало, а в груди при каждом вдохе что-то хрипело и булькало.

Ну вот. Кажется, до неё дошло. Хотя кто знает. Может, она сейчас выбежит в коридор, увидит там горничную, забудет, зачем шла, и начнёт выбирать ленточки для хвоста. С неё станется.

Я закрыла глаза и стала ждать. Ждать, когда придёт лысый дед и снова заглушит симптомы, чтобы я могла хотя бы встать и пойти жрать. Или когда придёт смерть и сделает то, что не смогли сделать бандиты. Какая разница? Лишь бы эта пытка закончилась.

Прошло полчаса. Может, час. Я потеряла счёт времени, лёжа в этой огромной, чужой кровати и глядя в потолок. Сон не шёл. Меня бросало из жара в холод, потом снова в жар, и одеяло то казалось ледяным саваном, то раскалённой плитой. Я дрожала, куталась, сбрасывала его, снова куталась. Мысли путались, в голове гудело, и единственное, чего мне хотелось, — чтобы это всё наконец прекратилось.

Дверь тихо отворилась. Я скосила глаза, ожидая увидеть Зузанну или лысого деда, но это был незнакомый мужик. С волчьими ушами, серыми, с проседью, и таким же хвостом, который нервно подрагивал. В руках он держал небольшой кожаный чемоданчик. Одет был прилично, но небогато — сюртук, жилет, галстук. Доктор, видимо.

Он осмотрелся, потом подошёл ко мне, наклонился и приложил прохладную ладонь к моему лбу. «Доктор» криво улыбнулся — видимо, хотел изобразить успокаивающую улыбку, но вышло только жутко. Хмыкнул. Достал из чемоданчика градусник — стеклянную трубку с серебристой жидкостью внутри, — сунул мне под мышку и заставил прижать руку. Я подчинилась. Сил спорить не было.

Через пару минут он вынул градусник, посмотрел на него, покачал головой и убрал обратно. Потом вдруг наклонился ещё ниже, прижался ухом к моей груди и замер, прислушиваясь.

Хах. У него же есть стетоскоп — я видела такую штуку в чемоданчике, резиновые трубки и блестящий диск. Зачем он прикладывает ухо? Хотя, с другой стороны, у него наверняка слух такой же острый, как у меня. Может, ему так удобнее.

Доктор полез в свой чемоданчик, и я, превозмогая слабость, скосила глаза, чтобы посмотреть, что он там ищет. Он что-то переложил, звякнул инструментами, и вдруг его рука вынырнула наружу, сжимая шприц. Здоровенный. Огромный. С такой толстой и длинной иглой, что, казалось, ею можно проткнуть не только кожу, но и кость, и, наверное, доску стола, за которым он сидел.

Я сглотнула. В горле моментально пересохло. Жар, слабость, кашель — всё это вдруг отошло на второй план. Потому что в моей голове, измученной болезнью и лихорадкой, пронеслась совершенно чёткая, кристально ясная мысль: «А может, я не так уж и больна? Может, ну его, этот укол? Полежу денёк, само пройдёт. В шахте и не такое терпели, и ничего, живы оставались».

Я попыталась приподняться на локтях, открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «спасибо, мне уже гораздо лучше, не надо», но из горла вырвался только жалкий, сдавленный писк. Доктор даже не взглянул в мою сторону. Он методично, с пугающей сноровкой, вскрыл какую-то ампулу, набрал мутную жидкость в шприц, постучал пальцем по стеклянному цилиндру, выпуская воздух, и повернулся ко мне. На его лице играла та самая кривая, «успокаивающая» улыбка, от которой у меня внутри всё похолодело.

Я моментально, одними губами, прошептала: «Цзицюнь шоуцзи. Тэнтун тинчжи. Шичан уши мяо.» . А потом он сдёрнул с меня одеяло и, не церемонясь, перевернул на живот.

В этот момент что-то внутри меня оборвалось. Не от боли — укола ещё не было. От ужаса. От иррационального, животного, неконтролируемого страха, который захлестнул меня с головой, как ледяная волна.

Моё тело помнило. Помнило, как меня точно так же переворачивали, задирали хвост, срывали остатки одежды. Помнило грязные доски чулана, запах пота и перегара, грубые руки, сжимающие бёдра. Помнило раздирающую боль и собственный хрип, уткнувшийся в пол. Помнило, как я лежала, не в силах пошевелиться, и ждала, когда это кончится.

Я зажмурилась, вцепилась пальцами в простыню так, что побелели костяшки, и замерла. «Это не то. Это не то. Это просто доктор. Просто укол. Просто игла. Он не сделает мне больно. Я уже прошептала заклинание. Я ничего не почувствую». Но сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило так, что я едва не задохнулась.

К счастью, заклинание сработало. Я лишь отдалённо, словно через толстый слой ваты, почувствовала, как длинная игла вонзилась в ягодицу, как жидкость медленно, холодно влилась внутрь. Никакой боли. Только давление и неприятное, тянущее ощущение.

Когда доктор убрал шприц, перевернул меня обратно на спину и накрыл одеялом, я лежала бледная, с расширенными зрачками, и пыталась дышать ровно. Доктор, кажется, принял моё состояние за обычный детский страх перед уколами. Он даже хмыкнул, покачал головой и что-то пробормотал себе под нос — наверное, что-то вроде «все дети одинаковы».

Закончив с этой очевидно пыточной медицинской процедурой, доктор убрал шприц, поправил на мне одеяло и вышел за дверь, даже не взглянув на меня.

Я слышала, как он в коридоре что-то вполголоса объяснял лысому. «Нельзя вставать», «пить много жидкости», «следить за состоянием». Бесполезные, пустые слова. Что он может понимать в моей болезни? Он даже не знает, что у меня в лёгких угольная пыль, а не просто простуда.

Но от его укола жутко захотелось спать. Веки налились свинцом, мысли стали ещё более вязкими, и я уже почти провалилась в темноту, когда дверь снова скрипнула. Лысый. Он подошёл к кровати, сел на край и приложил свою тёплую, шершавую ладонь к моему лбу.

— Не бойся, маленькая, — сказал он. — Всё будет хорошо.

И в тот же миг симптомы исчезли. Жар отступил, слабость ушла, дыхание стало лёгким, а голова — ясной, словно я и не болела вовсе. Опять. Он снова это сделал.

Зачем? Зачем он это делает? Это же мне вредит. Я же потом по ошибке начинаю вести себя как здоровая, хожу, ем, улыбаюсь, а на самом деле болезнь продолжает жрать меня изнутри. Он что, не понимает? Или понимает, но ему плевать? Ему удобнее, когда я не валяюсь пластом и не требую ухода. Он просто глушит симптомы, чтобы я не мешала.

А ещё говорит, что заботится обо мне. Хах. Конечно. Ну-ну.

Я хотела сказать ему это. Хотела закричать, ударить, выплюнуть ему в лицо всю свою ненависть. Но укол сделал своё дело — сознание уплывало, и я, даже с ясной головой, не могла пошевелить языком. Только смотрела на него, на его дурацкую, тёплую улыбку, и проваливалась в сон.

Последнее, что я почувствовала, — его рука, гладящая меня по голове.

Я проснулась от того, что в рот мне пытались запихнуть ложку. Открыла глаза. День. За окном ярко светило солнце, заливая комнату тёплым, золотистым светом. Надо мной, с ложкой в одной руке и тарелкой в другой, склонилась Зузанна. Её лицо сияло той же дурацкой, приторной улыбкой, что и вчера.

— Открой ротик, Мила. Это бульон. Он не горячий, я попробовала.

Она зачерпнула ложкой, подула на неё, поднесла к своему рту, отхлебнула, причмокнула, оценивая, а потом — той же ложкой — сунула мне. Я машинально проглотила. Бульон был тёплым, не слишком солёным, с привкусом её слюны.

Клянусь, я когда-нибудь отомщу ей за каждое такое унижение. За каждый непрямой поцелуй, за каждую обслюнявленную ложку. Она что, не может взять вторую, чтобы пробовать?! Или ей нравится кормить меня из своего рта, как птенца?

Я лежала и покорно глотала, потому что сил сопротивляться не было. Да и бульон был вкусным. Настоящим, наваристым, а не той бурдой, что давали в приюте.

Рядом с кроватью, на стуле, сидел лысый. Он смотрел на меня со своей обычной дурацкой, тёплой улыбкой и, кажется, ждал, когда я закончу есть. Когда Зузанна наконец отставила пустую тарелку и принялась вытирать мне рот салфеткой (разумеется, той же, которой вытиралась сама), он заговорил.

— Мила, расскажи мне о себе. Откуда ты?

Я уставилась на него. С чего бы это он вдруг решил расспрашивать? Ну ладно. Откуда я? Из дома.

— Из дома, — ответила я.

— А где твой дом находится?

Э-э-э… А где? Особняк отца… А в каком он был городе? Меня никогда не выпускали за ворота. А потом — приют, шахта, вагон, склад. Где всё это находилось? Я не знаю. Я никогда не спрашивала, а мне никогда не говорили.

— …не знаю, — честно ответила я.

Лысый и Зузанна переглянулись. Он продолжил:

— А твои родители? Они у тебя есть?

Я помолчала. Стоит ли говорить правду? Врать, что они живы, но бросили меня? Или сказать, что я убила их, и посмотреть на их лица?

— Они мертвы.

Лысого и тупую кошку аж передёрнуло. Зузанна прижала ладони ко рту, её глаза наполнились ужасом. Лысый отвёл взгляд, сжал челюсти. Они спешно, очень спешно попытались сменить тему.

— А… что тебе нравится? — спросил лысый, и его голос дрогнул. — Что ты любишь?

— Сладкое, — ответила я, не задумываясь.

Зузанна тут же взбодрилась, засияла и, порывшись в кармане своего платья, вытащила оттуда маленькую конфету в блестящей обёртке. Протянула мне. Я взяла, развернула, сунула в рот. Сладкий вкус разлился по языку. Я попыталась прожевать, проглотить, но из груди вырвался дурацкий кашель. Сухой, надсадный, он заставил меня согнуться пополам. Конфета застряла в горле. Лысый тут же подскочил, начал стучать мне по спине своей широкой ладонью.

— Тише, тише, маленькая. Дыши.

Кое-как я прокашлялась, вытерла выступившие слёзы. Конфета проскочила дальше. Лысый убрал руку, но остался сидеть рядом.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл тот самый глупый лис — Казимир. Он молча подошёл, сел на кровать рядом с Зузанной, и их хвосты тут же переплелись, как два ручных зверька. Я смотрела на это и снова думала: они даже не представляют, что нарушают все мыслимые правила этикета. Или представляют, но им плевать.

Лысый, видимо, решил не останавливаться и спросил снова:

— А чем ты занималась… ну, до того, как попала сюда?

Хах. Какой тупой вопрос. Ты в курсе, что спрашиваешь его у одиннадцатилетнего ребёнка? Чем я могла заниматься? Играла в куклы? Учила ядерную физику? Ну ты же видишь мои шрамы. Ты же видел, в каком состоянии меня нашли. Неужели не понятно?

Я решила посмотреть на их забавную реакцию.

— Раньше я была в приюте. В шахтах. Таскала вагонетки с углём.

Присутствующие ужаснулись. Зузанна ахнула и прижалась к Казимиру. Лис побледнел, его уши прижались к голове. Лысый снова сжал челюсти, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, злое. Они все замолчали, не зная, что сказать.

Лис, видимо, попытался сменить тему и выдавил из себя:

— А… может, тебе что-то не нравится? Или хочется чего-то? Скажи, мы всё сделаем.

Вам мало тупых расспросов у ребёнка? Ну хорошо, в эту игру могут играть двое.

Я медленно, очень медленно задрала рукав своей майки и показала им шрамы. Белые, розовые, бугрящиеся рубцы, исполосовавшие мои руки, плечи, спину — всё, что они могли видеть.

— Я не люблю удары кнута.

Их глазки забегали. Зузанна уткнулась лицом в плечо Казимира и тихо всхлипнула. Лис смотрел куда-то в сторону, в окно, в пол — куда угодно, только не на меня. А лысый… лысый вдруг протянул руку и погладил меня по голове.

— Всё будет хорошо, маленькая, — сказал он. — Теперь тебя никто не тронет. Обещаю.

Забавно. Не ты ли только что донимал больного ребёнка расспросами? Не ты ли вытягивал из меня то, о чём я не хотела говорить? А теперь утешаешь. Лицемер. Как и все они.

Но я промолчала. Просто кивнула и опустила глаза. Пусть думает, что я ему поверила.

Троица замолчала. Я спокойно улеглась на подушки, глядя в потолок. На самом деле спать уже и не хотелось. Укол доктора и «лечение» лысого сделали своё дело — я чувствовала себя почти живой, хотя где-то глубоко внутри знала, что это обман.

Забавно. Я уже и забыла это чувство.

Скукотища.

Такое неприятное и одновременно тёплое, знакомое с детства. Когда я лежала в своей комнате, окружённая книгами, и смотрела в окно, за которым играли другие дети. Когда чувствовала себя одинокой, хотя рядом были те, кто меня любил. По-настоящему, хоть и по-своему. Родители. Ну, и Амалия. Тогда я ненавидела эту скуку, мечтала вырваться, увидеть мир. А теперь… теперь я бы многое отдала, чтобы вернуться в ту золотую клетку. Глупо.

В шахтах не было времени скучать. Нельзя сказать, что мне было крайне интересно получать кнутом по спине или сдирать плечи до крови ремнями. Однако я всегда была занята. Отсчитывала про себя секунды — сорок восемь, сорок девять, пятьдесят — и шёпотом читала новое обезболивающее заклинание. Снова и снова, по кругу, как заведённая. Боль отступала, становилась далёкой, чужой, и я могла тащить вагонетку, не чувствуя, как лопается кожа на плечах.

И я выбралась. Я жива. И вернусь туда только с одной целью — достать каждого. Каждого надсмотрщика, каждую настоятельницу, каждого жирного кота, который наживается на страданиях таких, как я.

Но это потом. А сейчас… сейчас меня мучает скука. Может, снова разговорить эту троицу? Хах. У меня в запасе ещё множество подробностей об издевательствах надо мной, которые им было бы интересно послушать.

Что бы им первым рассказать? Что мои родители были извращенцами, и я слышала их «игры» каждый день по несколько раз? Или то, что меня кормили тухлой рыбой в приюте, и я блевала после каждого приёма пищи? А может, про промывку мозгов в церкви раз в неделю, где священник обещал нам рай, которого у грязнокровных никогда не будет?

Ладно. Самое впечатляющее оставлю на потом. Пусть лучше рассказывают о себе. Всё равно делать нечего.

— А расскажите что-нибудь о себе… — пискнула я самым жалобным голоском, на какой была способна. Именно так и должна говорить несчастная, запуганная жертва, которой только что стало чуточку лучше.

Зузанна встрепенулась первой. Её глаза загорелись, она выпрямилась и затараторила:

— Ой, у меня самый лучший папа на свете! Он председатель торговой палаты, представляешь? Он такой богатый, такой важный, его все уважают! И он меня очень-очень-очень любит. Покупает мне всё, что я захочу: платья, сладости, игрушки… Всё-всё!

Председатель торговой палаты. Хах. У таких, как твой папочка, либо оклад больше королевского, либо они воруют и спекулируют. Судя по тому, как гости воротили от него носы на банкете, — второе.

Хотя есть и третий вариант: заводы, шахты, работные дома, где угнетают грязнокровок. Деньги оттуда. Но ты, дура, конечно, об этом не знаешь. Ты вообще не видишь ничего за пределами своего розового мирка, где папа — добрый, а все вокруг — милые.

Казимир, сидевший рядом с Зузанной и рассеянно поглаживавший её хвост, добавил:

— А мой отец — советник королевы. Он занимается важными государственными делами. И я, как его сын, имею доступ ко двору.

Ещё один папенькин сыночек. Советник королевы, значит. Влияет на политику, принимает законы. И наверняка знает про шахты. Но ничего не делает. А ты, лис, даже не догадываешься, что творится за стенами твоего уютного особняка.

— Когда ты поправишься, — продолжил Казимир, глядя на меня с лёгкой улыбкой, — я могу попросить отца, чтобы он разрешил отвести тебя во дворец. Познакомишься с принцессой. Она примерно твоя ровесница. Тебе понравится.

Познакомишься с принцессой. Миленько. Меня поведут в ещё одну золотую клетку, чтобы показать ещё одной избалованной дуре, как диковинную зверушку. «Смотрите, ваше высочество, мы нашли грязнокровку, которая выжила в шахтах! Потрогайте её шрамы, они настоящие!» Я должна радоваться?

— А вы? — я перевела взгляд на лысого. — Расскажите о себе, дедушка.

Иван помолчал, потом пожал плечами:

— Я путешественник. Пришёл издалека. Много где был, много что видел.

— А откуда вы пришли?

— С севера. Из мест, о которых здесь мало кто слышал.

— А чем вы занимаетесь?

— Да так… по мелочи. Помогаю людям. Иногда лечу.

Уклончиво. Очень уклончиво. Боишься ребёнка, дедушка? Или ты меня раскусил? Но я же веду себя миленько: жалобно пищу, хлопаю глазками, называю тебя «дедушкой». Что я делаю не так? Или ты просто по натуре подозрительный? Ладно. Пока не выгнал — продолжу играть.

— А почему у вас нет хвоста? — спросила я с наивным любопытством. — И уши такие… странные. Вы болели?

Лысый на мгновение замер, потом усмехнулся:

— Можно и так сказать. Болел. В детстве. С тех пор так и живу.

Врёт. Или не врёт? Не поймёшь. Ладно, хватит с него пока.

Я перевела взгляд на Зузанну, которая уже снова тянулась ко мне с очередной конфетой.

— А что твой папа делает в торговой палате? — спросила я, принимая сладость.

— Ой, он такой важный! Он следит, чтобы все торговали честно, и чтобы цены были правильные, и чтобы товары были хорошие…

Следит, чтобы торговали честно. Ага. И чтобы его карман не пустовал. А то, что в шахтах дети гниют заживо, — это, наверное, «правильные цены».

— Здорово, — выдавила я, разворачивая конфету. — А ты была в тех местах, где папа работает? На заводах или в шахтах?

Зузанна нахмурилась, задумалась:

— Нет… Папа говорит, что мне там не место. Там грязно и опасно. Но он мне рассказывал, что у него работают много-много зверолюдей, и они все его любят.

Любят. Конечно. Так же, как я любила надсмотрщика и его кнут. Ты даже не представляешь, дура, что творится в этих «грязных и опасных» местах. И никогда не представляла. Потому что тебе это не нужно. У тебя есть папа, который тебя любит, и конфеты, и платья. А всё остальное — не твоё дело.

Я молча кивнула и сунула конфету в рот. Закрыла глаза. Сладко. Приторно. Как и вся их жизнь.

Утро началось с ложки, которую мне бесцеремонно сунули в рот. Зузанна сияла, как начищенный грош, и болтала без умолку, даже не замечая, что я не успеваю проглатывать.

— Ой, Мила, ты не представляешь, какой скоро будет бал во дворце! Самый настоящий, с королём и королевой! Я уже заказала себе новое платье — голубое, с серебряными лентами, и туфельки в тон. А Казимир будет в чёрном сюртуке, он в нём такой красивый! Мы будем танцевать вальс, и все на нас будут смотреть. Ну, может, и осуждать немножко, — она хихикнула, — но мне всё равно. Папа сказал, что мы можем делать что хотим, потому что мы богатые.

Делать что хотим. Например, кормить грязнокровку с ложечки и считать это забавой.

— А ещё там будет принцесса Мария, — продолжала Зузанна, зачерпывая новую порцию каши и поднося к моему рту. — Она, наверное, будет сидеть на троне рядом с королевой и смотреть на всех свысока. Хотя нет, она не смотрит свысока. Она вообще редко на кого смотрит. Она всё время читает книжки, даже на балах. Представляешь? Вокруг музыка, танцы, а она сидит с книгой! Странная девочка. У неё даже друзей нет, только книги и учителя. Почему она не найдёт себе друзей? Это же так просто!

Я машинально прожевала и проглотила. Каша была тёплой, сладковатой, с кусочками фруктов. Вкусно. И подушки мягкие. И одеяло тёплое. И даже эта дурацкая ложка, которую Зузанна снова облизала перед тем, как зачерпнуть новую порцию, не вызывала такого отвращения, как вчера.

Принцесса. Заперта во дворце. Учится всё время. Друзей нет. Только книги. И учителя.

Я представила её, сидящую над толстым фолиантом, пока за окнами смеются дети. Как я когда-то. Папа тоже держал меня взаперти и заставлял учиться. Говорил, что мир жесток, что мне нельзя выходить. И я ненавидела его за это. А она? Она ненавидит своих родителей? Или просто смирилась, как я?

Может, мы похожи?

Я поймала себя на этой мысли и тут же разозлилась.

Нет. Она чистокровная. У неё есть всё: еда, тепло, мягкая постель, слуги. Она никогда не узнает, что такое голод. Что такое кнут. Что такое лежать на холодном полу склада, пока тебя насилует работорговец. Её страдания — ничто. Она просто избалованная дура, как и эта, что сидит передо мной и улыбается своей дурацкой улыбкой.

— А ты хотела бы пойти на бал? — спросила Зузанна, наклоняясь ко мне. — Когда вырастешь, конечно. Я уверена, ты будешь самой красивой! У тебя такие необычные глаза…

— Не знаю, — ответила я, отводя взгляд. — Я никогда не была на балах.

— Ну ничего! — Она погладила меня по голове, и я снова почувствовала, как её пальцы нашли то самое место за ухом, от которого хотелось замурлыкать. — Когда-нибудь обязательно пойдёшь. Я тебя свожу. Обещаю.

Когда-нибудь. Обещаю. Слова, слова, слова. Ты даже не знаешь, доживу ли я до этого «когда-нибудь». Но… приятно. Почему-то приятно.

Зузанна читала вслух какую-то книгу — кажется, сборник сказок, — и её голос звучал монотонно, убаюкивающе. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась не слушать.

Пальцы Зузанны тем временем гладили мои уши, перебирали шёрстку на хвосте, массировали затылок. Я пыталась сопротивляться. Честно. Я сжимала зубы, напрягала плечи, уговаривала себя, что это унизительно, что я не какая-то ручная зверушка, что я сейчас встану и уйду.

Но её пальцы нашли то самое место за ухом, и я сломалась. Тело предательски обмякло, глаза закрылись, и я поймала себя на том, что тихонько, почти беззвучно, мурлыкаю. Унижение. Настоящее, глубокое, всепоглощающее унижение. И в то же время — непреодолимое желание, чтобы она продолжала. Чтобы эти пальцы никогда не останавливались. Я ненавидела себя за это. И её. И весь этот чёртов мир, где можно сломать волю одиннадцатилетней девочки простым поглаживанием за ухом.

— А вот тут принц превратился в лебедя, — бубнила Зузанна, перелистывая страницу. — Представляешь? В лебедя! Как он потом обратно-то превратился, интересно? Тут не написано…

Ты дура. Полная, абсолютная дура. Но пальцы у тебя волшебные. Ненавижу.

Дверь скрипнула. Я даже не пошевелилась — не было сил. Лысый дед. Иван. Он подошёл, присел на край кровати и приложил свою широкую, тёплую ладонь к моему лбу. Я почувствовала знакомое тепло, разливающееся по телу, и симптомы снова отступили. Слабость ушла, дыхание стало лёгким, голова — ясной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше, — честно ответила я. — Намного.

— Вот и хорошо.

Он уже собирался встать, но я остановила его:

— Дедушка… а как ты это делаешь?

— Что именно?

— Лечишь. Ты не читаешь заклинаний. Даже губами не шевелишь. Я следила. Это не магия? Или магия, но какая-то… другая?

Иван помолчал, глядя на меня своими странными, нечитаемыми глазами. Потом усмехнулся — невесело, скорее задумчиво.

— Это не магия, Мила. Вернее, не та магия, к которой вы привыкли. Это… другая наука. Я родом из мест, где зверолюди были устроены иначе. Там умели лечить без заклинаний. Просто… знали, как работает тело. И умели им управлять.

— Зверолюди были устроены иначе? — переспросила я. — Как это?

— По-другому, — уклончиво ответил он. — Не важно. Главное, что я могу тебе помогать. А остальное… остальное не имеет значения.

Устроены иначе. Что это значит? У них были другие хвосты? Другие уши? Или их вообще не было, как у тебя? Кто ты такой, дедушка?

Я хотела спросить ещё, но он уже поднялся и направился к двери. На пороге обернулся:

— Отдыхай, маленькая. Я зайду вечером.

И вышел.

Я осталась лежать, глядя в потолок. Зузанна, кажется, даже не заметила, что он ушёл, — она увлеклась книгой и теперь шевелила губами, пытаясь разобрать какое-то сложное слово. Я смотрела на неё и думала о другом.

Он снова помог. Не просил ничего взамен. Просто пришёл, приложил руку и ушёл. В шахтах никто никогда не помогал просто так. За каждый кусок хлеба, за каждую минуту отдыха нужно было платить. Унижением. Болью. А он… он просто помогает. Почему? Какую выгоду он ищет? Что ему от меня нужно?

Я вспомнила, как он обнял меня в первый день. Как назвал «внучкой». Как пообещал, что не бросит. И в груди, где-то глубоко, шевельнулось странное, забытое чувство. Благодарность? Нет. Нет. Это невозможнно.

Если он не ищет выгоды… тогда зачем? Зачем ему я? Грязнокровка, больная, никому не нужная. Зачем?

Ответа не было. Только пальцы Зузанны, снова нашедшие моё ухо, и тихое, предательское мурлыканье, вырывающееся из моего горла.

Тц. Насильница! Извращеенка! Ой.

Я закрыла глаза. Думать невозможно. Её пальцы прямо за ухом!

Вечером дверь отворилась, и вошёл Казимир с подносом в руках. На подносе дымились две тарелки — ужин для меня и для Зузанны.

Он поставил его на прикроватный столик, сел рядом со своей ненаглядной и, не стесняясь моего присутствия, чмокнул её в щёку. Зузанна хихикнула, её хвост обвил его ногу, а он в ответ погладил её по уху.

Как они вообще встретились? Чистокровный лис и чистокровная кошка. Разные расы, разные семьи. Кто из них первым подошёл? Кто решился нарушить табу? И почему их до сих пор не разорвали на части собственные родственники?

Зузанна, как обычно, зачерпнула ложкой из моей тарелки, подула, попробовала сама — «Ой, вкусно!» — и сунула мне в рот. Я машинально прожевала. Овощное рагу с мясом. Действительно вкусно. Плевать на слюни.

Казимир тем временем достал откуда-то книгу. Большую, в потёртом кожаном переплёте, с выцветшими золотыми буквами на обложке.

— Это сборник старых сказок, — сказал он, листая страницы. — Из библиотеки отца. Тут всякие легенды о том, откуда взялись зверолюди, про сотворение мира, и про всякую ерунду вроде «людей без хвостов».

— Людей без хвостов? — переспросила я, на мгновение забыв о ложке, которую Зузанна снова совала мне в рот.

— Ну да. Глупые сказки. Якобы когда-то существовали такие существа — без хвостов, без ушей, но очень могущественные маги. Они, мол, и создали наш мир, а потом исчезли. — Он усмехнулся. — Красиво, конечно, но бред. Никаких людей не существовало.

Он показал мне иллюстрацию. На пожелтевшей странице был изображён высокий силуэт в странной, облегающей одежде. Без хвоста. С маленькими, прижатыми к черепу ушами — точь-в-точь как у дедушки. Я вгляделась в лицо. Оно было размытым, нечётким, но общие черты…

Похож на дедушку. Очень похож. Человек без хвоста. Кто же ты такой, лысый?

— А что они умели? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Эти… люди.

Казимир пожал плечами:

— Да всё, что угодно. Летать по небу, повелевать огнём и водой, воскрешать мёртвых. Обычный набор для сказочных существ. — Он захлопнул книгу и отложил её в сторону. — Но это всё выдумки. Красивые, но выдумки.

Выдумки. Конечно. А то, что среди нас ходит живой «человек без хвоста», который лечит прикосновением и не читает заклинаний, — это, наверное, просто совпадение. Ты слепой, лис. Как и все вы.

Я доела ужин, уже не обращая внимания на то, что Зузанна продолжает облизывать ложку перед каждой новой порцией. Глаза слипались. Сытость, тепло и монотонный голос Казимира, который снова принялся что-то рассказывать Зузанне, сделали своё дело. Я даже не заметила, как уснула, сжимая в руках край одеяла.

Мне снился луг. Зелёный, бескрайний, залитый солнцем. Я шла по нему босиком, и трава была мягкой, тёплой, щекотала ступни. Не было ни шахт, ни кнута, ни тухлой рыбы. Не было надсмотрщиков и настоятельниц. Только ветер, пахнущий цветами, и небо — чистое, голубое, без единого облачка. Я шла и улыбалась, и мне было легко. Так легко, как никогда в жизни.

Проснулась я от того, что кто-то укрывал меня одеялом. Казимир. Он поправил подушку, бросил на меня короткий взгляд и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Зузанны уже не было. Я осталась одна в темноте.

Луг исчез. Вместо него — потолок чужой комнаты и холодок, пробравшийся под одеяло. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Глупая, глупая девочка. Это был просто сон. Никакого луга нет. Есть только эта комната, эта болезнь и эти чужие зверолюди, которые почему-то обо мне заботятся.

Слабость. Я стала слабой. Размякла от тепла и еды. Так нельзя. Нельзя расслабляться. Они в любой момент могут передумать. Выкинуть меня. Или сделать что похуже. Я должна быть готова.

Я перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и зажмурилась.

Спать. Завтра снова притворяться. Завтра снова быть настороже. А луг… луг оставить там, во сне. Где ему и место.

Утро снова началось с ложки. Зузанна, сияющая, как начищенный медяк, уже сидела на краю кровати с тарелкой каши. Я машинально открыла рот, проглотила, потом ещё и ещё. Каша была вкусной — сладкой, с ягодами и сливками. И только когда тарелка опустела, а Зузанна облизала ложку напоследок и убрала её на поднос, до меня дошло.

Я даже не заметила. Не поморщилась. Не подавила рвотный позыв. Её слюни. На ложке. Которую она совала в мой рот. И мне было… всё равно.

Я лежала, уставившись в потолок, и не могла пошевелиться. Это же ужасно. Ужасно! Я привыкла. Я перестала чувствовать отвращение. Ещё немного — и я начну находить это… нормальным? Может, даже приятным? Как поглаживания за ухом?

Я превращаюсь в ручного зверька. В ту самую игрушку, которой они меня считают. Нет. Нет-нет-нет.

Но тело предательски молчало. Ни тошноты, ни спазмов. Только сытость и тепло.

Позже, когда я уже успела немного прийти в себя и даже задремать, дверь снова скрипнула. Доктор. Тот самый, с волчьими ушами и вечно хмурым лицом. На этот раз я не спала и могла его разглядеть. Он был немолод, с проседью в шерсти на ушах, и двигался уверенно, без лишней суеты.

— Доброе утро, — буркнул он, ставя чемоданчик на стул. — Как самочувствие?

— Лучше, — ответила я. — Почти не кашляю.

Он хмыкнул, приложил стетоскоп к моей груди, послушал. Потом заставил глубоко вдохнуть и выдохнуть. Нахмурился.

— Лёгкие такие же, как и в прошлый раз, — сказал он, убирая инструмент. — Хрипы, жёсткое дыхание. Никаких улучшений.

— Но мне же лучше, — возразила я. — Я почти не устаю. И кашель прошёл.

— Это потому, что вам, э-э-э… помогают, — он покосился на дверь, явно имея в виду Ивана. — Симптомы глушат. А сама болезнь никуда не делась.

Я замолчала. Потом спросила:

— А вылечить? Совсем? Магией можно?

Доктор покачал головой:

— Магией — вряд ли. Я, конечно, не маг, но видел достаточно. Магия хорошо лечит раны, переломы, ожоги. А то, что у вас в лёгких, — это не рана. Это… как ржавчина на железе. Въелось. Не вытравишь. Если будете беречь себя — жить будете. Может, даже долго. Но лёгкие такими и останутся.

Он закрыл чемоданчик, кивнул и вышел, оставив меня одну.

Не вылечить. Никогда. Я всегда буду больной. Всегда буду зависеть от кого-то. От дедушки, который глушит симптомы. От этой дуры, которая кормит меня с ложечки. Я не смогу сама. Не смогу выжить одна.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Страх. Настоящий, липкий, противный страх. И вместе с ним — странное, стыдное желание. Чтобы меня не бросали. Чтобы за мной ухаживали. Чтобы я могла просто лежать, есть вкусную кашу и не думать о том, где взять еду и как спрятаться от холода.

Ненавижу. Ненавижу это чувство. Я не хочу быть слабой. Не хочу зависеть. Но… что, если у меня нет выбора? Что, если я правда не смогу сама?

Я перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и зажмурилась. В голове крутились слова доктора: «Жить будете. Но лёгкие такими и останутся».

 Жить. Просто жить. Не быть здоровой, не быть сильной. Просто не умереть.

Этого достаточно? Может, и достаточно. Но как же страшно. Как страшно быть слабой.

Я не знаю сколько я так лежала. Пара часов точно прошла.

Дверь приоткрылась настолько, чтобы в неё могла протиснуться знакомая туша. Пан Кресовский. Он ввалился в комнату, тяжело дыша и переваливаясь с ноги на ногу, и я невольно вжалась в подушки. При виде его жирной фигуры, тройного подбородка и лоснящейся шерсти меня передёрнуло, но я заставила себя вежливо кивнуть.

— Добрый день, пан Кресовский.

— Добрый, добрый, маленькая! — прогудел он, приближаясь к кровати. В руках он держал какой-то свёрток. — Я тут принёс тебе кое-что. Зузанна сказала, ты сладкое любишь. Вот, держи.

Он положил свёрток на одеяло. Я развернула ткань — внутри оказалась коробочка с засахаренными фруктами. Настоящими, в сахарной глазури, переливающимися, как драгоценности.

— Спасибо, — выдавила я, не зная, что ещё сказать.

— Ешь, ешь, — он махнул рукой и тяжело опустился на стул рядом с кроватью. Стул жалобно скрипнул. — Ты не смотри, что я такой… — он неопределённо повёл ладонью по своему необъятному животу, — …неповоротливый. Я всегда мечтал о большой семье. Зузанна — моя радость, но одной дочки мало. Я бы хотел себе ещё такую же милую, маленькую дочурку, как ты.

Он смотрел на меня своими заплывшими глазками, и в них, кажется, даже блестело что-то похожее на искреннюю теплоту.

Что ты несёшь? Какая я тебе дочурка? Ты меня видел-то всего пару раз. Или тебе просто нравится собирать бездомных котят?

Я отвела взгляд, не зная, как реагировать.

— Ты поправляйся, маленькая. А там посмотрим. Может, и правда останешься у нас. Места всем хватит.

Он похлопал меня по руке своей мягкой, потной ладонью и, кряхтя, поднялся. У двери обернулся:

— Сладости ешь. Они полезные. В них… э-э-э… витамины.

И вышел.

Я смотрела на закрытую дверь и не знала, что чувствовать. Он принёс мне подарок. Без повода. Просто так. И говорил так… по-доброму.

Может, я ошиблась? Может, он не такой уж и плохой, просто некрасивый и неуклюжий?

Но он богат. Председатель торговой палаты. У него шахты, заводы, работные дома. Он наживается на таких, как я. Это факт.

Или он не знает, что там творится? Может, ему просто не говорят? Сидит в своём кабинете, подписывает бумажки, а что там внизу — ему и не докладывают.

Я взяла из коробочки засахаренную вишню, положила в рот. Сладко. Очень сладко. Сахарная корочка хрустнула на зубах, и по языку разлился густой, приторный вкус. Я закрыла глаза, смакуя.

Вкусно.

Прошёл ещё один день. Или два? Я сбилась со счёта. Просто лежала, смотрела в потолок, ела с ложечки, позволяла гладить себя по голове и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, липкое, невыносимое.

НУ НЕЛЬЗЯ ЖЕ ТАК! НУ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЖЕ! ТВАРИ, ОБЪЯСНИТЕ НАКОНЕЦ, ЧТО ВАМ ОТ МЕНЯ НУЖНО!

Вы приносите мне еду. Вкусную. Настоящую. Вы лечите меня, укрываете одеялом, гладите за ухом, называете «сестрёнкой» и «внучкой». Вы тратите на меня время, деньги, силы. Зачем?! Что я должна вам взамен? Когда вы потребуете плату? Когда начнёте бить? Когда отвезёте обратно в шахту и продадите за десять грошей? Скажите уже! Я не могу так больше! Не могу ждать, не могу гадать, не могу притворяться, что мне просто хорошо!

Вы что, правда думаете, что я поверю в эту сказку про добрых богачей, которые подобрали несчастную сиротку и теперь бескорыстно её выхаживают? Я не дура. Я знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Так где же ловушка? Когда вы начнёте требовать плату? Когда я вам надоем? Когда?!

Зузанна в очередной раз почесала меня за ухом, и мой дурацкий поток дурацких мыслей сбился. Пальцы нашли ту самую точку, и я обмякла, как тряпичная кукла. В голове стало пусто и тепло. Ну не правильно же это. Ну не возможно же так просто сломать зверочеловека поглаживанием…

Я отрубилась.

Проснулась я уже в темноте. За окном — глубокая ночь. Зузанны не было. В комнате горела одинокая свеча, и в её дрожащем свете я увидела Ивана. Он сидел на стуле у моей кровати, положив руки на колени, и смотрел куда-то в стену. Не спал. Просто сидел и, кажется, думал о чём-то своём.

Я долго лежала молча, разглядывая его уродливый профиль. Без хвоста, без нормальных ушей, с этими странными почти зверочеловеческими чертами лица. Кто ты? Что тебе от меня нужно? Почему ты здесь, в темноте, рядом с больной грязнокровкой, которую видишь, по сути, впервые в жизни?

— Дедушка, — позвала я тихо.

Он вздрогнул, повернул голову.

— Не спишь?

— Не могу. Скажи… зачем ты всё это делаешь? Почему ты мне помогаешь?

Он долго молчал, глядя на меня. Потом его губы тронула какая-то странная, грустная улыбка — не та дурацкая, которой он обычно улыбался, а другая, почти зверочеловеческая.

— Я думал, что потерял всё, — сказал он наконец. — Мир… он был уничтожен. Из-за глупости, из-за жадности. В один миг не стало ничего: ни домов, ни семей, ни будущего. Я остался один. Думал, что так будет всегда. Но потом… потом я понял, что не всё ещё потеряно. Что можно начать заново. Помогать. Исправлять. Может быть, даже спасти то, что ещё осталось.

Он замолчал, снова уставившись в стену.

Я лежала и переваривала его слова. Мир был уничтожен. Из-за глупости и жадности. Он потерял всё. Значит… миру грозит опасность? Или уже грозила? Он говорит в прошедшем времени. С миром что-то произошло? Что-то страшное, о чём я не знаю? И при чём тут я?

— А я? — спросила я. — Я-то тут при чём?

Иван снова посмотрел на меня. Улыбка исчезла. Он просто смотрел — долго, внимательно, будто пытался разглядеть что-то внутри.

— Ты — ребёнок, — сказал он просто. — Ребёнок, которому плохо. А я могу помочь. Иногда этого достаточно.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что так не бывает, что взрослые никогда не помогают просто так, что я не верю. Но слова застряли в горле. Он смотрел на меня так… спокойно. Без жалости, без расчёта. Просто смотрел.

Я отвернулась к стене.

— Я не понимаю, — прошептала я. — Ничего не понимаю.

— Это нормально, — ответил он. — Спи. Завтра будет новый день.

Я закрыла глаза. В голове крутились обрывки его слов: «мир был уничтожен», «начать заново», «не всё потеряно». И одно, самое непонятное: «иногда этого достаточно». Достаточно просто помочь. Без причины. Без выгоды. Просто потому, что можешь.

Бред. Так не бывает. Но… если бывает? Если он правда такой? Тогда… тогда что?

Ответа не было. Только темнота и тихое, ровное дыхание Ивана за спиной. Я слушала его и почему-то чувствовала себя… спокойно. Как будто рядом был кто-то, кто не предаст. Кто не ударит. Кто просто будет рядом.

Глупая, глупая девочка.

Дни потекли, как вода сквозь пальцы — медленно, тягуче, но неумолимо. Я лежала в постели, ела вкусную еду, позволяла Зузанне чесать меня за ухом и ждала. Ждала, когда же наконец грянет расплата. Ведь не может же быть, чтобы всё это — забота, тепло, вкусная еда — было просто так. Где-то должен быть подвох. Ловушка. Условие, которое мне выставят, когда я достаточно поправлюсь и не смогу отказаться.

Но ничего не происходило. Зузанна продолжала улыбаться своей дурацкой улыбкой. Иван приходил, прикладывал руку ко лбу и уходил. Казимир иногда сидел в углу, переплетя хвост с кошкой, и молчал. И с каждым таким днём ждать становилось всё труднее. Страх не уходил — он просто становился вязким, фоновым, как шум дождя за окном.

Доктор снова пришёл, осмотрел меня, покачал головой и сказал:

— Можешь понемногу ходить. Только осторожно. И недолго.

Зузанна тут же подскочила, схватила меня за одну руку. Казимир, оказавшийся рядом, подхватил за другую. Они поставили меня на ноги, и я покачнулась — пол качнулся в ответ, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Но я устояла. Сделала шаг. Второй. Ноги были ватными, слабыми, но слушались. Это было странное чувство — одновременно беспомощность и радость. Я могла идти. Сама. Ну, почти сама.

Мы медленно двинулись к окну. Зузанна щебетала что-то про погоду, Казимир молча поддерживал меня под локоть. Я добралась до подоконника, оперлась на него и выглянула наружу.

Сад. Огромный, ухоженный, зелёный. Аккуратно подстриженные кусты, посыпанные белым гравием дорожки, клумбы с яркими цветами, которые я никогда не видела вживую. А в центре — фонтан. Настоящий, с каменной чашей и струями воды, взлетающими вверх и рассыпающимися радужными брызгами. Я смотрела и не могла оторваться. В шахтах не было зелени. Только серый камень, чёрный уголь и грязь. А здесь… здесь было красиво. По-настоящему красиво.

— Это сад моего отца, — сказал Казимир, останавливаясь рядом. — Разбит по образцу королевских садов. В Варшаве таких несколько, у самых богатых семей. Простые зверолюди никогда не видят такой красоты.

— Почему? — спросила я, не отрывая взгляда от фонтана.

— Потому что их туда не пускают, — просто ответил он. — Это несправедливо, но так устроен мир. Мой отец говорит, что мы должны менять его постепенно. Через законы, реформы, а не бунты. Революции только разрушают, а строить нужно медленно и осторожно.

Постепенно. Через законы. Пока вы тут меняете постепенно, дети в шахтах умирают. Каждый день. Каждую минуту. И никто не принимает законов, чтобы их спасти. Потому что это невыгодно. Потому что на них плевать.

Я перевела взгляд на Казимира. Он стоял, глядя в сад, и лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Ни тени сомнения, ни капли вины. Он просто принимал этот мир таким, какой он есть, и всерьёз надеялся, что когда-нибудь, может быть, что-то изменится.

Он хотя бы говорит об этом. Признаёт, что несправедливо. Не врёт, не притворяется, что всё в порядке. Это уже что-то. Он не лицемер. Он просто слепой и равнодушный. Как и все они.

Я отвернулась к окну. Злость никуда не ушла, но стала какой-то… приглушённой. Как будто у меня не осталось сил на неё. Или как будто я начала видеть в этих зверолюдях не только врагов, но и… просто зверолюдей. Глупых, слепых, равнодушных, но не злых. Не таких, как надсмотрщики или настоятельница. Они не хотели мне зла. Они просто не знали, что я страдаю. Как и все те, кто гнил в шахтах.

— Ты устала? — спросила Зузанна, заглядывая мне в лицо. — Давай обратно в кровать. Тебе нельзя долго стоять.

Я кивнула. Они снова подхватили меня и повели обратно. Я легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей. Сад. Фонтан. «Постепенно, через законы». Дети в шахтах, которые никогда не увидят этой красоты.

Я тоже могла бы никогда не увидеть. Если бы не цепь случайностей. Если бы не дедушка. Я должна что-то сделать. Должна… Но что я могу? Я всего лишь больная грязнокровка, которая еле ходит.

Я вздохнула и перевернулась на бок. Думать не хотелось. Хотелось просто спать. И чтобы завтра снова ничего не случилось. Чтобы этот странный, пугающий покой продлился ещё немного.

Где-то вечером, после того как я отлежалась на кровати, Зузанна ворвалась в комнату, сияя, как начищенный медяк. В руках она сжимала что-то мягкое, переливающееся в свете свечей.

— Мила, смотри! Это тебе!

Она развернула ткань, и я увидела платье. Маленькое, тёмно-синее, с белым кружевным воротничком и серебряной вышивкой по подолу. Настоящее платье. Не грубая роба из приюта, не обноски, в которых меня везли работорговцы. Красивое. Дорогое. Для девочки.

— Ты же не можешь всё время ходить в этих ужасных обносках! — затараторила Зузанна, уже стягивая с меня одеяло. — Давай, давай, примеряй. Я заказывала у лучшей швеи, по моим меркам, но тебе должно подойти. Ты же худенькая совсем.

Я хотела возразить, но её руки уже деловито стаскивали с меня рубаху. Сопротивляться было бесполезно. Я просто сидела, как кукла, пока она натягивала на меня платье, застёгивала крошечные пуговицы на спине, поправляла воротничок, разглаживала складки.

— Ну вот! — Она отступила на шаг и всплеснула руками. — Какая красота! Иди сюда, смотри.

Она подтащила меня к зеркалу — высокому, в резной деревянной раме, стоявшему в углу комнаты. Я подошла, всё ещё чувствуя слабость в ногах, оперлась на край и подняла глаза.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая девочка.

Чистая. Причёсанная — Зузанна сегодня утром долго возилась с моими волосами, распутывая колтуны. В красивом, дорогом платье, которое сидело почти идеально, лишь чуть великовато в плечах. Она смотрела на меня своими разноцветными глазами — один зелёный, один голубой, — и в них было что-то, чего я не узнавала.

Я выгляжу как одна из них. Как богатая чистокровная дура. Как Зузанна. Как те дети, что кидали в меня камнями. Как те, кто никогда не знал голода и кнута.

Я смотрела и не могла оторваться. Платье было красивым. Очень красивым. Мне нравилось, как оно сидит, как ткань мягко обнимает плечи, как кружево щекочет шею. Мне нравилось быть чистой. Мне нравилось быть красивой.

Это плохо? Я предаю тех, кто остался в грязи? Тех, кто сейчас, в эту самую минуту, тащит вагонетки в шахте и давится тухлой рыбой? Я сижу здесь, в тёплой комнате, в дорогом платье, и мне это нравится. Я становлюсь одной из них.

Зузанна, ничего не замечая, подошла сзади и обняла меня, прижавшись щекой к моей макушке.

— Ты такая красивая, Мила! Самая красивая девочка на свете! Я так рада, что ты у нас есть.

Её руки были тёплыми, объятие — мягким. Я замерла. Не отстранилась, но и не ответила. Просто стояла, как каменное изваяние, чувствуя чужое тепло и не зная, что с ним делать.

— Спасибо, — выдавила я наконец и осторожно высвободилась из её рук. Села на край кровати, не глядя на неё. — Красивое платье.

— Ой, да не за что! — Зузанна уже порхала по комнате, собирая мои старые вещи. — Это только первое. Я закажу тебе ещё. Голубое, розовое, жёлтое. Ты будешь самой нарядной!

Я легла, отвернулась к стене и закрыла глаза. В голове крутилось: «Самая красивая. Самая нарядная. Как они. Я становлюсь как они.».

Я не знала, что с этим делать. Поэтому просто лежала и слушала, как Зузанна что-то напевает, складывая мои обноски в угол. А где-то глубоко внутри, под слоем стыда и страха, теплилось крошечное, предательское чувство. Что я хочу оставить это платье. И носить его. И быть красивой.

Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слушала, как Зузанна возится в углу, складывая мои старые обноски. Она что-то тихо напевала — кажется, мелодию из той дурацкой сказки про принца-лебедя. Платье всё ещё было на мне. Я не сняла его. Просто не хотелось. Оно было мягким, тёплым, и пахло чем-то цветочным — наверное, духами Зузанны.

Я как они. Богатая, чистая, в красивом платье. Сижу в тёплой комнате и слушаю, как обо мне заботятся. А где-то там, в шахтах, дети гниют заживо. И я о них даже не вспомнила, пока не увидела себя в зеркале.

Я зажмурилась сильнее. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна не задерживалась надолго. Я устала. Не физически — от этого бесконечного внутреннего спора, который ни к чему не приводил. Злиться на них? Они не делали мне зла. Принять их заботу? Это значило бы предать тех, кто остался там. Так что же мне делать?

— Мила, ты спишь? — шёпотом спросила Зузанна.

Я не ответила. Притворилась спящей. Она подошла, поправила на мне одеяло, погладила по голове и тихо вышла, притворив за собой дверь.

Я осталась одна. В темноте. В красивом платье, которое мне очень хотелось оставить.

Ну и пусть.

Я лежала одна, глядя в потолок и пытаясь понять, как и когда я так скатилась. В комнате было тихо, только свеча потрескивала на столике.

Дверь скрипнула. Я повернула голову и увидела его — пана Кресовского. Жирного, потного, с одышкой после подъёма по лестнице. В руках он держал тонкую книжицу в потёртом переплёте.

— Не спишь? — прогудел он, тяжело дыша и усаживаясь на стул. — Вот, решил проведать. Зузанна думает, тебе скучно одной. Я подумал, может, почитать тебе что-нибудь? Как маленькой.

Я хотела ответить, что не маленькая и читать умею сама, но он уже раскрыл книгу, и слова застряли в горле.

— Это старая сказка, мне её в детстве матушка читала. Про храброго рыцаря и принцессу. Ты, наверное, таких и не слышала.

Он начал читать. Голос у него был низкий, рокочущий, с хрипотцой, но читал он с выражением, даже немного смешно изображал разных персонажей. За дракона он рычал, за принцессу — пищал тоненьким голоском, и я, сама не заметив как, перестала хмуриться. Сказка была глупая, наивная, но в его исполнении звучала почти… уютно.

— …и тогда рыцарь сказал: «Я не боюсь дракона, потому что у меня есть самое главное — любовь в сердце!» — прогудел пан Кресовский, выпячивая грудь, и я невольно фыркнула.

Он дочитал до конца, захлопнул книгу и посмотрел на меня.

— Ну как, понравилось?

— Да, — честно ответила я. — Спасибо.

— Вот и славно. — Он поднялся, потрепал меня по голове своей мягкой, тёплой лапой. — Спи, маленькая. Завтра ещё что-нибудь почитаем. Я бы хотел, чтобы у меня была такая дочурка — умная, добрая, красивая. Как ты.

Он вышел, тяжело ступая, и дверь за ним закрылась. Я осталась лежать, глядя в темноту. В голове крутились его слова. «Дочурка». «Умная, добрая, красивая». Он говорил это так… просто. Без наигранности, без фальши. Как будто и правда верил в то, что говорил.

Может, я ошибалась на его счёт? Может, он просто одинокий, неуклюжий зверочеловек, который хочет семью? Он читал мне сказку. Принёс сладости. Гладил по голове. Разве стал бы он это делать, если бы знал, что творится в его шахтах?

Я перевернулась на бок, поджала колени к груди. В груди разливалось странное, почти забытое тепло. Как будто где-то есть взрослый, которому я небезразлична. Который не хочет меня использовать, не хочет продать или ударить. Который просто… заботится.

Нет. Нельзя. Нельзя верить. Ты же знаешь, чем это кончается. Сначала они добрые, а потом…

Но я так устала не верить. Так устала ждать подвоха. Может, хоть раз в жизни можно просто позволить себе… расслабиться? Поверить, что этот жирный, неуклюжий кот — просто добрый зверочеловек, который читает сказки больным девочкам?

Я закрыла глаза. В голове ещё звучал его голос: «Я бы хотел, чтобы у меня была такая дочурка». И я, против своей воли, улыбнулась в темноте. Чуть-чуть. Самую малость.

Полдня прошло как в тумане. Я лежала, смотрела в потолок и просто не понимала, что мне делать дальше. Платье — то самое, тёмно-синее, — всё ещё было на мне. Я не сняла его. Оно было мягким, красивым, и пахло чем-то цветочным. И мне это нравилось. Слишком нравилось.

Я… дома? Здесь тепло, вкусно кормят, никто не бьёт. Зузанна чешет за ухом, Иван лечит, Казимир молчит и не мешает. Как дома. Как тогда, с родителями. Только без этих их «игр».

Я зажмурилась. В груди что-то сжалось, к горлу подкатил ком.

Но нельзя. Нельзя им верить. Они предадут. Они избавятся от меня, как только я надоем. Как Амалия. Всегда так было. Всегда.

Я прижала ладони к лицу, пытаясь унять дрожь. Глаза защипало.

Почему вы это делаете? Почему вы не требуете ничего взамен? Я не понимаю. Я не умею так. Меня никогда не любили просто так. Даже родители… они любили по-своему, но я всегда чувствовала, что должна быть благодарной. А вы… вы просто даёте. И ничего не просите.

Я всхлипнула. Тихо, почти беззвучно. Слёзы потекли по щекам, и я уткнулась лицом в подушку, чтобы никто не услышал.

Я не хочу верить. Не хочу привязываться. Потому что, когда они меня бросят — а они бросят, — я не переживу. Лучше не верить. Лучше держаться на расстоянии. Но как же трудно. Как трудно, когда они смотрят так… тепло.

Я пролежала так, наверное, час. Потом утёрла слёзы, умылась из кувшина, который заботливо оставила Зузанна, и попыталась взять себя в руки. Получилось плохо.

В обед за мной пришли. Зузанна, сияющая, как всегда, взяла меня за руку и помогла спуститься в обеденный зал. Я шла сама — медленно, держась за перила, но сама. Ноги ещё дрожали, но слушались.

В зале уже собрались все. Пан Кресовский, огромный и потный, восседал во главе стола. Рядом с ним — Казимир, как всегда, с идеально уложенным хвостом. Иван сидел чуть поодаль, со своей обычной спокойной полуулыбкой. Зузанна усадила меня на стул рядом с собой и тут же принялась накладывать мне в тарелку всего понемногу.

— Ты должна хорошо кушать, — заявила она. — Тебе нужно набираться сил.

Я кивнула и принялась за еду. Вкусно. Как всегда.

Некоторое время все ели молча. Потом пан Кресовский отложил вилку, вытер жирные губы салфеткой и прогудел:

— Ну-с, надо решать, что с девочкой делать дальше. Она уже на ногах, скоро совсем поправится. Пора подумать о будущем.

Я замерла, не донеся ложку до рта. Вот оно. Сейчас они начнут решать мою судьбу. Как вещь. Сейчас скажут, куда меня сплавят.

— Я могу отвезти её во дворец, — предложил Казимир. — Познакомить с принцессой. Ей нужны подруги, а Мила — девочка умная, начитанная. Думаю, они поладят.

Во дворец. К принцессе. Чтобы я стала игрушкой для ещё одной богатой дуры. Чудесно.

— Нет, — вдруг сказал Иван. — Я хочу взять её с собой. В путешествие. Ей нужно увидеть мир, а не сидеть в четырёх стенах. Я смогу о ней позаботиться.

Я перевела взгляд на него. Он говорил серьёзно, без тени улыбки.

Взять с собой. Зачем? Чтобы я мешалась под ногами? Чтобы лечил меня, когда станет плохо? Что ты с этого получишь, дедушка?

Пан Кресовский вдруг хлопнул ладонью по столу так, что тарелки подпрыгнули.

— А я скажу: пусть живёт здесь! — заявил он. — Места много, денег хватит. Будет мне второй дочуркой. Зузанна давно мечтала о сестрёнке.

Зузанна энергично закивала, её глаза сияли.

— Да-да! Мила, оставайся с нами! Ты будешь моей сестрёнкой, я буду о тебе заботиться, мы будем вместе гулять, читать, наряжаться…

Я смотрела на них — на этого жирного кота, который, не зная меня, готов был назвать дочкой. На эту глупую кошку, которая искренне хотела, чтобы я осталась. На лиса, который предлагал отвезти меня во дворец. На лысого деда, который хотел взять меня с собой неизвестно куда.

Они спорили из-за меня. Как из-за ценной вещи. Но… может, они правда считают меня… человеком? Нет, зверочеловеком. Своим. Это странно. И страшно. Если я поверю им, а потом они меня бросят — я не переживу. Лучше не верить. Лучше держаться на расстоянии.

Но как же трудно держаться, когда они смотрят так… тепло.

— Я… я устала, — выдавила я, отодвигая тарелку. — Можно я пойду к себе?

Зузанна тут же вскочила.

— Конечно, Мила! Я тебя провожу.

Она довела меня до спальни, уложила в постель, погладила по голове и вышла, притворив дверь. Я осталась одна.

Лежала и смотрела в потолок. Впервые за долгое время я не думала о мести. Не думала о шахтах, о надсмотрщиках, о тухлой рыбе. Я думала о том, что, есть место, где меня не будут бить и унижать. Где обо мне будут заботиться просто так. Где я смогу носить красивые платья и есть вкусную еду.

И от этой мысли мне хотелось плакать. Потому что я боялась в неё поверить.