Судя по топоту и сбитому дыханию, в комнату вбежала та самая кошка. Я открыла глаза. В руках она сжимала стопку какой-то одежды. Не глядя на меня, она бросила взгляд на лысого и лиса, что-то прикинула в уме и выдала тоном, не терпящим возражений:

— Выйдите. Оба.

Лысый и лис переглянулись, пожали плечами и послушно вышли за дверь, притворив её за собой. Я осталась наедине с этой чистокровной стервой.

Она подошла ко мне с той же отвратительной, наигранно-заботливой улыбкой, от которой у меня сводило скулы, и принялась стягивать с меня робу. Я не сопротивлялась — сил не было, да и смысла тоже. Холодный воздух коснулся голой кожи, и я поёжилась.

Кошка замерла. Я проследила за её взглядом и поняла, что она увидела. Шрамы. Вся моя спина, плечи, бёдра были исполосованы рубцами от кнута. Старые, побелевшие, и свежие, ещё розовые, бугрящиеся уродливыми полосами. Она взвизгнула — тонко, противно, как испуганная крыса, — и просто застыла, уставившись на меня, забыв про одежду, которая так и осталась у неё в руках.

Холодно. Я лежала голая, дрожащая, под пристальным взглядом этой дуры, и чувствовала, как внутри закипает злость. Чего уставилась? Шрамов не видела? В твоём уютном мирке таких не бывает, да?

Опомнившись, кошка наконец засуетилась. Сначала бельё. Она попыталась натянуть на меня какие-то кружевные трусы, но делала это так неуклюже, так неумело, словно никогда в жизни не одевала никого, кроме себя. Её острые ногти, покрытые дорогим лаком, царапнули моё бедро, оставив красную полосу. Я дёрнулась и зашипела.

— Ой, прости, прости! — залепетала она, но в её голосе не было ни капли искреннего раскаяния. Противная стерва. Она специально. Я уверена.

Потом она натянула на меня какие-то штаны и майку. Штаны были явно мужские, грубые, на размер больше, и болтались на мне, как мешок. Майка тоже. Эй, я вообще-то девочка! Но эту кошку, похоже, это совсем не смущало. Она пыхтела, пытаясь застегнуть пуговицы, и умудрилась забыть про мой хвост. Просто засунула его в штанину вместе с ногой, и когда попыталась натянуть ткань выше, чуть не переломала мне его. Я зашипела громче, вырывая хвост из её цепких пальцев.

— Ох, извини, я такая неуклюжая! — снова запричитала она, и в её голосе мне послышалась плохо скрытая издёвка. Тварь.

Наконец, одежда была на мне. Кошка выпрямилась, отошла на шаг, критически оглядела результат и, видимо, оставшись довольна, направилась к двери.

— Заходите! — крикнула она.

Лысый и лис вошли. Оба уставились на меня, оценивая новый наряд. Лис хмыкнул, лысый просто кивнул.

Я сидела на кровати, закутанная в одеяло, в этих дурацких мужских штанах и майке, и смотрела, как лысый и лис отошли к окну и начали переговариваться вполголоса. Они думали, что я не слышу. Глупцы. Мои уши улавливали каждое слово, даже сквозь шум ветра за ставнями.

— И что с ней делать? — спросил лысый, кивая в мою сторону. Голос у него был спокойный, задумчивый. — Просто оставить здесь, в доме? Пусть живёт пока.

Лис покачал головой. Его рыжий хвост, переплетённый с хвостом кошки, нервно дёрнулся.

— Не получится. Навсегда — точно нет. Места много, но… она же ребёнок. За ней нужен присмотр. А у нас с Зузанной… — он покосился на кошку, и та, поймав его взгляд, вдруг залилась краской, опустила уши и уткнулась лицом в его плечо. — …у нас свои планы. Своя семья. Мы не сможем уделять ей достаточно времени. Да и прислуга нам новая не нужна, у нас уже есть кому работать.

— Ясно, — протянул лысый. — А если… ты не мог бы её удочерить? Ну, или как у вас это называется. Взять в семью.

Лис фыркнул. Не зло, но с какой-то горькой усмешкой.

— Вы шутите? Я — чистокровный лис, она — чистокровная кошка, — он снова кивнул на Зузанну, которая теперь уже откровенно прятала лицо, её уши стали пунцовыми. — Мы и так еле держимся, на грани скандала. Если я ещё и грязнокровку удочерю — это будет конец. Наши семьи нас просто уничтожат. Да и… — он замялся, подбирая слова, — мы с Зузанной хотим своих детей. Настоящих. Чистокровных. Вы понимаете?

Лысый помолчал. Я видела, как его челюсти сжались, а взгляд стал тяжёлым. Он перевёл глаза на меня — на мгновение встретился со мной взглядом, но я тут же опустила голову, притворяясь смущённой и несчастной. На самом деле внутри у меня всё кипело. Ну конечно. Чистокровные хотят своих чистокровных детей. А грязнокровка — обуза, которую нужно куда-то сплавить. В приют, в работный дом, куда угодно, лишь бы не мешала их идеальной жизни. Я сжала кулаки под одеялом. Только попробуйте. Я вас всех…

— Тогда я сам, — вдруг сказал лысый.

Лис удивлённо вскинул брови.

— Что — сами?

— Усыновлю её. Оформлю на себя. Буду её… ну, опекуном. Отцом. Дедушкой, — он хмыкнул, и на его лице снова появилась та самая дурацкая улыбка.

Лис открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Вы серьёзно? Вы же… вы даже не зверочеловек. У вас ни хвоста, ни ушей. Как вы собираетесь воспитывать ребёнка? Девочку? Вы понимаете, что на вас будут смотреть как на…

— Мне плевать, — перебил его лысый. — Я уже давно понял, что в этом мире на меня всегда будут смотреть как на урода. Так какая разница, добавится ли к этому ещё одна причина?

Лис покачал головой, но спорить не стал. Только вздохнул и развёл руками.

— Ну, как знаете. Это ваше право. Если вы готовы взять на себя такую ответственность — я не буду мешать. Даже помогу с бумагами, если понадобится. В конце концов, вы спасли Зузанну. Я у вас в долгу.

В комнате повисла тишина. Лис смотрел на лысого, размышляя. Кошка прижала уши и переводила взгляд с одного на другого. А я… я смотрела на этого уродливого, безхвостого мужика и не могла понять. Зачем? Зачем ему это? Какая ему выгода от грязнокровки со шрамами и кашлем? Что он хочет получить взамен?

Странный. Очень странный.

Но его слова… они почему-то заставили меня замереть. Не от страха. От непонимания. Он что, правда готов взять меня к себе? Не как рабыню, не как работницу, а как… ребёнка? Бред. Так не бывает. Взрослые никогда ничего не делают просто так.

Но если он и правда поверил в мою игру… если он и правда хочет быть «дедушкой»… то это даже лучше, чем я думала. Значит, я смогу использовать его дольше. Значит, у меня будет защита. Крыша. Еда. Время, чтобы набраться сил и понять, что делать дальше.

Я опустила глаза, чтобы никто не увидел в них торжества. И тут же состроила самое жалобное, самую несчастное личико, на какое была способна, и прошептала:

— Дедушка…

Он просиял. Буквально расцвёл, как те дурацкие цветы в саду у Амалии. Подошёл ко мне, сел на корточки и взял мои ледяные руки в свои большие, тёплые ладони.

— Слышала? — спросил он. — Я тебя не брошу. Будешь моей внучкой. Обещаю.

Я закивала, глядя на него широко распахнутыми, влажными глазами. А внутри у меня звучало ликование. Попался. Глупый, доверчивый, уродливый дедушка. Ты даже не представляешь, кого ты только что впустил в свою жизнь. Но это ничего. Я буду хорошей внучкой. Самой лучшей. Пока ты мне нужен.

А потом… потом посмотрим.

Сказать по правде, идиллия не могла длиться вечно.

Я думала, что лысый дед — это самое уродливое существо, которое я увидела в жизни. Я ошиблась.

В комнату зашёл... вкатился... ввалился... короче, совершил поступательное перемещение внутрь помещения ОН. Чистокровный кот, судя по ушам и хвосту — такому же, как у той кошки, только больше, толще и с проплешинами. Но если кошка выглядела бы даже миловидно, если бы не её дурацкая натянутая улыбка, то этот пришелец был максимально, отвратительно, чудовищно уродлив.

Жирный. Огромный, как пивная бочка, с фигурой, напоминающей мяч на двух коротких ножках. Шея отсутствовала как явление — я насчитала у него три подбородка, и это только с одного ракурса. Лицо... боги, его лицо было украшено всеми возможными изъянами: маленькие, заплывшие жиром глазки, нос картошкой, щёки, свисающие вниз, и небритость, которая не скрывала, а подчёркивала каждую складку. С тела сползали штаны, открывая выпирающий, покрытый редкой шерстью живот. Даже отсюда, с кровати, я видела, как он потеет — его волосы и шерсть на ушах и хвосте блестели от жира, словно он только что вылез из чана с маслом.

Фу. Мерзость. Отвратительно. Уберите его отсюда!

Кошка, ни капли не стесняясь его внешности — да как такое вообще возможно?! — моментально отлипла от лиса, подлетела к этому жирному уроду и прыгнула в его объятия, повиснув на шее, как обезьянка.

— Папочка! — проворковала она, и её голос звучал искренне, по-настоящему радостно. — Смотри, она проснулась!

Лысый, который, оказывается, знал этого монстра, шагнул вперёд и протянул ему руку.

— Пан Кресовский! Доброе утро! Как вам спалось?

Жирный урод, которого, видимо, звали Кресовский, с трудом оторвал от себя кошку, пожал руку лысому — его ладонь утонула в этой жирной клешне, как в подушке, — а потом перевёл взгляд на меня. Его маленькие глазки уставились прямо в мои, и он расплылся в улыбке. В отвратительной, мерзкой, слащавой улыбке до ушей, от которой у меня свело желудок.

— Доброе утречко, милая девочка! — протянул он, и каждое слово выговаривал медленно, с интонацией, от которой у меня волосы на хвосте встали дыбом. Как будто он смаковал каждый звук. Как будто издевался. — Надеюсь, тебе понравится у нас в гостях.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Что он такое? Почему он так говорит? Почему эта кошка называет его папочкой? Он что, её отец? Этот жирный, потный, уродливый мешок с подбородками — отец чистокровной красавицы? Как такое возможно?

И эта его улыбка... Она была точь-в-точь как у хозяина шахты, когда тот хлопал настоятельницу по плечу. Сытая, самодовольная, хозяйская. Я мгновенно напряглась, втянула голову в плечи и прижала уши. Он смотрит на меня как на вещь. Как на игрушку, которую принесли в дом позабавиться. Сейчас он скажет что-то вроде «какая хорошенькая, сколько за неё заплатили?» или «может, оставим её себе, будет развлекать гостей». Я знаю этот взгляд. Я видела его сотни раз.

Но он просто стоял, улыбался своей отвратительной улыбкой и ждал, что я отвечу. А я молчала, вцепившись пальцами в одеяло, и пыталась понять, какую роль он играет в этом доме. Отец кошки. Раз она с лисом, значит, это его будущий зять? Но они же разных рас... И этот жирный урод их не убил, а, судя по всему, принял? Странно. Очень странно.

Лысый, заметив моё замешательство, легонько тронул меня за плечо.

— Мила, это пан Кресовский, хозяин этого дома. Он добрый. Не бойся.

Добрый? Этот потный мешок с тремя подбородками — добрый? Я скосила глаза на лысого. Он что, издевается? Или просто слепой? Хотя... он же сам урод. Может, у уродов свои понятия о красоте и доброте.

Я заставила себя разжать челюсти и выдавить из себя жалобное:

— Здравствуйте, пан...

Жирный урод просиял ещё больше — казалось, его лицо сейчас треснет от улыбки, — и погладил себя по животу.

— Какая воспитанная девочка! — прогудел он. — Ну, отдыхай, отдыхай. Кушай, набирайся сил. Здесь тебя никто не обидит.

Он развернулся и, переваливаясь, как утка, направился к двери, увлекая за собой кошку и лиса. Лысый задержался на мгновение, бросил на меня тёплый взгляд и вышел следом.

Я осталась одна. Сидела, глядя на закрытую дверь, и пыталась переварить увиденное. Жирный, уродливый, потный кот. Чистокровная кошка и чистокровный лис — пара. Лысый, безхвостый мужик.

Что это за место? Сумасшедший дом?

Я откинулась на подушки и уставилась в потолок. Ладно. Пока я не понимаю правил этой игры. Но я выучу их. Обязательно. А пока... пока буду милой, больной и беззащитной. Пусть думают, что я сломлена. Пусть расслабятся.

Я прикрыла глаза и сделала вид, что сплю. Но уши мои продолжали ловить каждый звук, доносящийся из-за двери. Я слушала. И запоминала.

Нет, всё-таки я уснула. Сама не заметила, как провалилась в темноту — усталость и болезнь взяли своё, несмотря на всё моё недоверие и напряжение. А проснулась я уже, по-видимому, под вечер. За окном сгущались сумерки, комната тонула в мягком, оранжевом свете заката, пробивающемся сквозь щели в ставнях. Дверь тихонько, почти бесшумно отворилась, и в неё вошёл он. Тот самый лис. С мерзкой, отвратительной, наигранной улыбкой на своей хитрой морде. Аккуратненько, на цыпочках, он подошёл к кровати и, заметив, что я не сплю, растянул губы ещё шире.

— Вставай, маленькая, — пропел он. — А то весь ужин проспишь. Иван уже ждёт.

Эй! Я тут вообще-то смертельно больная и умирающая! Ну, ладно, притворяюсь. Но совсем чуть-чуть! Жар в груди никуда не делся, дыхание всё ещё тяжёлое, и каждый вдох отдаётся противным хрипом в лёгких. Они что, не слышали о постельном режиме? Хотя о чём я… В шахте о таком точно не слышали, а этот лис, похоже, тоже.

Но мой желудок предательски заурчал. Громко. Так, что лис усмехнулся — на этот раз, кажется, искренне, — и поставил возле кровати какие-то мягкие тапочки. Хпмф. Ну, ладно. Пойду. Есть и правда хочется, а нормальной еды я не видела целую вечность.

Я сползла с кровати, сунула ноги в тапочки и сделала шаг. Мир качнулся, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я вцепилась в спинку кровати, чтобы не упасть. Нет, это не притворство. Слабость настоящая, липкая, выматывающая. Чувствую я себя примерно так же хреново, как после целого дня под кнутом надсмотрщика, когда вечером тебя кормят тухлой рыбой, и желудок скручивает спазмами. Тошнит. Голова кружится.

Лис, заметив моё состояние, перестал улыбаться и молча взял меня за руку — в свою холодную, цепкую руку, — и повёл куда-то по коридору. Я не сопротивлялась. Просто переставляла ноги, стараясь не упасть, и запоминала дорогу. Поворот, ещё поворот, лестница вниз, широкая дверь.

Обеденный зал оказался огромным. Длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, ломился от блюд. Жареное мясо, запечённая птица, горы овощей, фрукты, пироги, кувшины с вином и соком. Горели свечи в тяжёлых канделябрах, и их свет отражался в хрустале бокалов. Я замерла на пороге, вцепившись взглядом в это изобилие. Это был праздничный банкет. Точно. Вон, ещё прислуга снуёт с подносами, и какие-то гости в дорогих нарядах — чистокровные, разумеется, — сидят за столом и лениво переговариваются.

«Дедушка» заметил меня первым. Он тут же отлепился от какой-то группы гостей, с которыми, видимо, беседовал, и быстрым шагом подошёл ко мне. Без лишних слов приложил свою широкую, тёплую ладонь к моему лбу. И в тот же миг слабость отступила. Жар в груди притих, дыхание стало легче, а головокружение исчезло, словно его и не было. Я стояла, выпрямившись, и чувствовала себя... живой. Почти здоровой. Как он это делает? Он даже не шевелил губами! Никакого заклинания, никакого транслита. Просто коснулся — и всё. Кто он такой? Что он такое? Я смотрела на него, широко распахнув глаза, но на его лице была всё та же дурацкая, спокойная улыбка.

— Пойдём, маленькая, — сказал он. — Тебе надо поесть.

Он усадил меня за стол, рядом с собой, и придвинул тарелку. Я, забыв обо всём, принялась за еду. Настоящую, вкусную, горячую. Жевала, давилась от жадности, и плевать мне было на всех этих чистокровных гостей, что косились на меня с брезгливым любопытством.

А тем временем за столом разворачивалось представление. Пан Кресовский — та самая жирная, потная туша с тремя подбородками, — расхаживал между гостями и буквально источал елей. Он нахваливал лиса Казимира, почти боготворил его. «Спаситель моей дочери!», «Герой!», «Благороднейший из лисов!». Он подкатывался к каждому гостю, хлопал по плечам, тряс руки и снова и снова повторял, какой Казимир замечательный. Гости, чистокровные, холёные, в дорогих камзолах и платьях, даже не пытались скрыть отвращение. Они морщились, когда эта жирная туша приближалась, отводили взгляды, цедили сквозь зубы вежливые фразы. Но терпели. И беседовали с ним. Вынужденно.

Хах. Да вы посмотрите на них. Их тошнит от одного его вида, от его потных ладоней и слащавого голоса. Но они сидят, улыбаются и кивают. Судя по всему, пан Кресовский очень, очень богат. Иначе бы его просто отгоняли пинками, невзирая на чистокровность. А так — терпят. Деньги. Везде деньги. Даже здесь, среди «высшего общества», всё решают они.

Я смотрела на это лицемерие, жевала мясо и чувствовала, как внутри меня растёт знакомое, холодное презрение. Вы все — отбросы. И богатые, и бедные. И те, кто пресмыкается, и те, кто позволяет пресмыкаться перед собой. Вы все гнилые изнутри. 

Я перевела взгляд на виновницу торжества. Разумеется, это была кошка Зузанна. Никто не стал бы устраивать праздник в честь спасения незнакомой грязнокровки. Таких, как я, спасают только для того, чтобы потом продать подороже или использовать в своих целях.

Зузанна тёрлась рядом с Казимиром, её хвост то и дело обвивал его ногу, а сам лис выглядел нервным. Очень нервным. Его уши подрагивали, он то и дело поправлял воротник, а его рыжий хвост хлестал по воздуху. И всё из-за гостей. На них, на эту пару, сидящую так близко друг к другу, кидали косые взгляды. Полные осуждения, отчуждения, отвращения. Конечно. Они нарушили табу.

Каждый знает эти правила. Они вбиваются в голову с детства, как молитвы священника в церкви. Титулы, земли, богатство — всё это имеют право наследовать только чистокровные. Только те, у кого правильная форма ушей, правильный окрас хвоста, чистый цвет волос и прочие соответствия «животным» версиям зверолюдей. Малейшее отклонение — и ты никто. Ниже грязи на подошве. Грязнокровный. «Ненастоящий» зверочеловек.

И есть лишь две причины, по которым может родиться такой, как я.

Первая — брак между представителями разных рас. Лис и кошка, волк и медведь, белка и бык. Дети таких союзов всегда, с абсолютной неизбежностью, рождаются грязнокровными. Это невозможно предотвратить. У них никогда не будет «правильного» цвета хвоста, их уши всегда будут чуть короче или чуть длиннее, чем нужно. Это главное, священное табу для знати. Их дети навсегда останутся бастардами, лишёнными права наследовать хоть что-то.

Именно это правило и нарушили Казимир и Зузанна. Хах. На них, нарушителей табу, другая знать смотрит примерно так же, как на меня. С той же смесью брезгливости и превосходства. Но вынуждены терпеть. Потому что пан Кресовский богат. Потому что у них есть деньги. Им можно нарушать законы, и никто ничего не скажет. В глаза, по крайней мере.

Интересно, сколько у этого жирного кота таких же работных домов, где убивают детей? Деньги-то у него не из воздуха берутся. Может, заводы, на которых рабочие дохнут от голода и побоев. Может, те же шахты, где я гнила заживо. Может, просто плантации, где грязнокровные гнут спины от зари до зари. Какая разница? Результат один. Смерть. Страдание. И деньги, текущие рекой в его жирные руки.

Второй вариант — когда один из родителей чистокровный, а второй грязнокровный, но они одной расы. Кошка и кошка, лис и лис. В этом случае есть некоторый шанс, крохотный, призрачный, что ребёнок родится не совсем уж отбросом. Что его шерсть будет достаточно тёмной, а уши — достаточно острыми. Тогда его судьба будет чуть лучше, чем у грязнокровного родителя. Может, его даже не продадут в шахту.

В моём случае, разумеется, оба табу наложились друг на друга. Отец — чистокровный чёрный кот. Мать — грязнокровная крольчиха. Разные расы, разная чистота крови. Я родилась без шансов. Грязнокровной кошкой с дурацкой, бросающейся в глаза светлой полоской на хвосте. Клеймом, которое видно за версту.

И всё из-за пары извращенцев.

Я сидела, ковыряя вилкой в тарелке, и вдруг поймала на себе взгляд. Один из гостей — мудак в цилиндре, с холёным лисьим хвостом и презрительно поджатыми губами, — смотрел на мой хвост. С отвращением. Он не пытался это скрыть. Он просто сидел и пялился на светлую полоску, как на дерьмо, прилипшее к подошве.

Я перестала жевать. Рука, сжимающая вилку, побелела. Внутри меня поднялась волна такой чистой, такой концентрированной ненависти, что я на мгновение перестала дышать. Я что, в чём-то виновата? Хоть в чём-то? Я выбирала, у кого мне родиться? Я просила отца жениться на грязнокровной крольчихе? Я хотела эту проклятую полоску?! Я, урод ты в цилиндре, виновата, что появилась на свет такой?!

Нет. Не я. Это всё вы. Вы, чистокровные, с вашими дурацкими правилами, с вашим лицемерием, с вашими деньгами, пахнущими кровью таких, как я. Это вы сделали меня такой. И вы за это заплатите. Все. Каждый из вас. Когда-нибудь.

Я медленно, очень медленно перевела взгляд на мудака в цилиндре и посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Без вызова. Просто посмотрела. И он, встретив мой взгляд, вдруг осёкся, отвёл глаза и сделал вид, что очень заинтересован своим бокалом. Ха. Что, страшно стало? Правильно. Бойся.

Я уткнулась в тарелку, чтобы никто не видел моего лица.

Ела жадно, почти не жуя, накладывая себе горы салатов, отрезая огромные куски от сочного стейка, истекающего розовым соком. Еда была вкусной, невероятно вкусной, но каждый кусок вставал поперёк горла, и я давилась им, запивая водой, чтобы не закашляться. Глаза щипало. Я не плакала. Нет. Просто… просто пыль. Угольная пыль, которая до сих пор въедалась в лёгкие и теперь выходила со слезами.

Пока я здесь жру это мясо, пока я набиваю живот деликатесами, там, в той самой шахте, дети давятся тухлой рыбой. Они сидят на холодном полу, в темноте, и глотают вонючие куски, чтобы не умереть с голоду. А я здесь. В тепле. В чистоте. С серебряной вилкой в руке. Серебряной.

Я повертела её в пальцах, разглядывая витиеватый узор на ручке. Тяжёлая. Настоящее серебро. Тарелка передо мной — тонкий фарфор с золотой каёмкой. Я перевела взгляд на стол. Золотые канделябры с дюжиной свечей каждый, бросающие мягкий свет на запечённого поросёнка с яблоком в зубах. Хрустальные бокалы, искрящиеся в пламени. Ножи с перламутровыми рукоятками. Богато. Очень богато.

Я попыталась прикинуть, сколько это всё стоит. Сотни грошей? Тысячи? На эти деньги можно было бы отстроить нормальный приют. Не ту гнилую лачугу, где мы мёрзли по ночам, а настоящее здание с печами, с кроватями, с чистой водой. Можно было бы год кормить детей нормальной едой. Не тухлой рыбой, а кашей, хлебом, может, даже мясом раз в неделю. Можно было бы нанять нормальных надсмотрщиков, которые не бьют кнутом, а просто следят за порядком. Можно было бы…

А зачем? Кому есть дело до каких-то там детей в каком-то там приюте? Бедные были всегда. Грязнокровные были всегда. Это данность. Как дождь, как снег, как угольная пыль в лёгких. Они потерпят. Они привыкли. Они всё равно сдохнут рано или поздно, так какая разница — от голода, от кнута или от старости? Мелочи. Не стоящие внимания.

Меня тошнило. Но даже не от этих богатых ублюдков, что сидели за столом и жрали, не замечая никого вокруг. От других. От тех, кто был внизу. От нищих, что молча терпели плети. От рабочих, что копили гроши, чтобы купить себе право насиловать детей. От тех, кто вырывался из нищеты, кто становился надсмотрщиками, поварами, настоятельницами, и кто даже не задумывался: «А что, если я вдруг завтра снова окажусь на месте тех, кто тащит вагонетку? Не-е-ет, бред какой-то. Я же теперь сам почти богатый. Зачем мне думать о тех, кто внизу?»

Никто не пытается ничего поменять. Потому что всех всё устраивает. Тех, кто наверху, — потому что у них есть власть и деньги. Тех, кто внизу, — потому что они могут хотя бы на пару медяков почувствовать себя хозяевами, унизив кого-то ещё слабее. А раз всех всё устраивает, то зачем что-то менять? Зачем богатым обращать внимание на бедных, если те работают, не жалуются, не бунтуют? Значит, им и так нормально. Значит, можно продолжать. Можно строить новые шахты, новые заводы, новые работные дома. Можно продавать девочек за два парвуса и хвалить за «эффективный менеджмент». Можно жрать с золотых тарелок, пока дети давятся тухлой рыбой.

Я положила себе на тарелку ещё кусочек мяса. Маленький, аккуратный. И медленно, тщательно прожевала.

Я погорячилась.

Раньше я думала, что во всём виноваты богатые. Что это они — корень зла. Но теперь я вижу яснее. Богатые просто зарабатывают деньги. Это их природа. Как у кроликов — их похоть. А вот виноваты в этой ситуации именно те, кто позволяет им зарабатывать. Те, кто молча гнёт спину. Те, кто терпит издевательства, потому что вечером сможет за два парвуса унизить тех, кто ещё слабее. Те, кто, вырвавшись из грязи, тут же забывает, откуда он родом, и начинает топтать тех, кто остался внизу.

Вы все виноваты. Все. И богатые, и бедные. Вы сами создали этот мир. И вы сами в нём живёте. А я… я просто смотрю. И ем. Потому что мне нужно набраться сил. Чтобы однажды… однажды заставить вас всех заплатить. За всё.

На меня снова накатили слабость и жар. Голова потяжелела, будто в неё налили расплавленного свинца, мысли стали вязкими, неповоротливыми, и я прервала свой бесконечный поток размышлений — думать стало невыносимо. Каждый вдох давался с трудом, перед глазами плыли тёмные пятна, и я поняла, что ещё немного — и просто рухну лицом в тарелку.

Я отодвинула стул и, шатаясь, побрела к «дедушке». Он стоял в окружении гостей — эти чистокровные держались от него на почтительном расстоянии, словно боялись подцепить какую-то заразу, но всё равно косились с жадным любопытством. Я подошла, вцепилась в его рукав и замерла, ожидая.

Он даже не удивился. Просто взглянул на меня, наклонился и приложил свою широкую, тёплую ладонь к моему лбу. И снова — жар отступил, слабость ушла, голова прояснилась, словно ничего и не было. Я выпрямилась, чувствуя себя почти живой. Наверняка это не настоящее лечение, а какое-то заклинание, чтобы заглушить симптомы. Как я делала с болью от кнута в шахтах. Тэнтун тинчжи. 

Только он не шептал никакого транслита. Вообще ничего не делал. Просто коснулся — и всё. Занятно. Хорошо, одну загадку этого лысого мужика я раскрыла. Он умеет подавлять симптомы болезней. Но как? В этот раз он тоже молчал, его губы даже не шевельнулись.

А потом он начал гладить меня по голове. Провёл ладонью по волосам, коснулся ушей — осторожно, почти невесомо, — и принялся их поглаживать. Я замерла. Это было… странно. Не противно, как от матери, но и не безразлично. Просто тепло, разливающееся от его пальцев. Я стояла, прижавшись к его боку, и чувствовала себя маленькой, беззащитной, нуждающейся в защите. Именно так, как я и хотела выглядеть. Но сейчас это было почти искренне.

Он стоял в толпе гостей, эти чистокровные смотрели на него со смесью жадного интереса и плохо скрываемого отвращения. Ещё бы. Бесхвостый, без нормальных ушей — он выглядел как урод. Я скосила глаза, разглядывая его голову. Уши у него всё-таки были. Но какие-то странные, неправильные. Они находились не на макушке, как у всех нормальных зверолюдей, а по бокам головы, прижатые к черепу, маленькие, лишённые шерсти, с какими-то причудливыми завитками хрящей. Уродливо. Очень уродливо.

Гости явно думали так же. Они перешёптывались, бросали на него косые взгляды, полные брезгливости, но при этом не уходили. Им было интересно. Как такой, как этот мужик, вообще появился на свет? Без хвоста, с этими жалкими обрубками вместо ушей. Он что, родился таким? Или это результат какой-то страшной болезни? А может, его пытали и отрезали хвост? Но уши-то не приделаешь обратно. И ведь живёт он так наверняка не первый год. Ходит, говорит, ест, даже улыбается своей дурацкой улыбкой. Кто он такой? Я никогда не слышала, чтобы у кого-то не было хвоста и ушей. Даже в книгах отца, даже в самых старых трактатах, не упоминалось о таких уродах. Все расы, описанные там, имели хвосты и уши. Всегда. А этот… он был исключением.

Я стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как его пальцы продолжают гладить мои уши, а сама смотрела на гостей и видела в их глазах то же самое, что и всегда: любопытство, смешанное с отвращением. Но сейчас это отвращение было направлено не на меня. На него. И от этого мне почему-то стало немного легче. Я здесь не единственный урод. Рядом со мной стоит ещё один. И он, в отличие от них, не смотрит на меня как на грязь.

Я прикрыла глаза и позволила себе расслабиться. Просто стоять, чувствовать тепло его руки и не думать ни о чём. Только одна мысль всё равно билась где-то на задворках: «Кто же ты такой, дедушка? И откуда ты взялся?»

Я так стояла довольно долго. В банкетный зал внесли сладости. Их выставили на отдельный столик у стены — горы пирожных, засахаренных фруктов, кремовых розочек, бисквитов, пропитанных ликёром. Я немедленно направилась туда, забыв и про дедушку, и про гостей. Сладкое — это святое. В приюте такого не давали.

У стола уже ошивалась эта парочка. Казимир и Зузанна оккупировали целый торт — высокий, многоярусный, украшенный взбитыми сливками и ягодами. И они, ни капли не стесняясь, кормили друг друга с ложечки. Он подносил ей кусочек, она, хихикая, открывала ротик, потом зачерпывала новую порцию и совала ему. Их хвосты, разумеется, были переплетены. На них косились все гости. Буквально все. Кто-то с откровенной брезгливостью, кто-то с плохо скрываемым осуждением, кто-то просто отводил глаза, делая вид, что не замечает этого вопиющего нарушения приличий.

Ужас. У этой парочки совсем нет стыда. Или им настолько плевать на мнение окружающих, что они готовы выставлять свои отношения напоказ, невзирая на табу. Впрочем, чему удивляться? Они уже переступили главную черту, когда решили быть вместе. Что им теперь какие-то косые взгляды?

Я решительно протиснулась к столу, буквально ввинчиваясь между Казимиром и Зузанной. Да, это их стол. Да, это их сладости. Они здесь хозяева, а я — никто, приблудная грязнокровка, которую подобрали из жалости.

Но, эй! Я ведь маленький ребёнок! Ко всему прочему — сирота, грязнокровная и так далее. Откуда вообще девочка из низов может знать дворянский этикет, чтобы соблюдать его? Я же не аристократка. Меня никто не учил, как вести себя за столом, что можно, а что нельзя. Я просто дикарка, которую вытащили из канавы.

Ну, я-то, конечно, всё это знаю. Правила поведения, нормы морали, жесты, слова, титулы, кто кому должен кланяться, как обращаться к королю, а как — к графу, какой вилкой есть рыбу, а какой — мясо. Всё, что должна знать аристократка. Меня научила Амалия. Она вбивала в меня эти знания годами, терпеливо, настойчиво, не повышая голоса. «Ты можешь быть грязнокровной, — говорила она, — но это не значит, что ты должна быть невеждой. Знания — единственное, что у тебя никто не отнимет». И я впитывала их, как губка. Дорожу ими куда сильнее, чем любой магией.

Если бы не Амалия… Я не знаю, кем бы я стала. Наверное, такой же извращенкой, как мои родители. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: мать берёт меня за руку, ведёт в спальню, а я послушно иду, не вырываюсь, потому что меня так научили, потому что я не знаю, что это неправильно. И отец там, в кресле, с газетой, даже не поднимает глаз…

Я чуть не проблевалась прямо на стол со сладким. Нет. Нельзя. Нельзя думать об этом. Амалия меня спасла. Она не дала этому случиться. Она научила меня, что такое стыд, что такое личные границы, что такое «нет». Этого не было! Я не стала такой, как они! Я не стала!

Так, не важно. О чём это я? Ах да. Маленькая девочка не может знать всех этих тонкостей. А потому я со спокойной душой, нагло и беззастенчиво, выхватила пирожное прямо из-под рук Казимира, который как раз тянулся за очередным куском. Он замер, уставившись на меня с недоумением. Зузанна тоже открыла рот, явно не зная, как реагировать. А я, ничуть не смутившись, откусила сразу половину и, с набитым ртом, посмотрела на них невинными, широко распахнутыми глазами.

— Вкусно! — промычала я, размазывая крем по щекам.

Идеально. Я просто маленькая, глупая, невоспитанная девочка, которая не знает, что брать чужое без спроса — некрасиво. Пусть думают, что я дикарка. Так даже лучше. Меньше будут ждать от меня угрозы. А я пока… пока наслажусь моментом. И пирожным. Оно и правда было очень вкусным.

Вопреки моим ожиданиям, правило «третий лишний» не сработало. Вместо того чтобы отогнать меня, как надоедливую муху, Зузанна вдруг подхватила меня под мышки и, невзирая на мою слабую, вялую попытку вырваться, усадила на какой-то стул, стоявший рядом со столом. Я даже пискнуть не успела. Что они вообще творят, а?

Казимир, не говоря ни слова, взял со стола салфетку, наклонился ко мне и аккуратно, почти нежно, вытер крем с моих щёк. Я замерла, не зная, как реагировать. А Зузанна тем временем отрезала кусочек того самого торта, что они ели вдвоём, поставила тарелку передо мной, наколола кусок на вилку и поднесла к моему рту.

— Мила, скажи а-а-ам~ — проворковала она, и её глаза сияли, как у ребёнка, которому дали поиграть с котёнком.

Я машинально открыла рот, собираясь что-то сказать, и тут же остолбенела. Что творит эта мерзкая кошка?! Это же та самая вилка, которой она только что ела сама! Которой она кормила Казимира! Она что, собирается засунуть её в мой рот?! Я не~

Кусочек торта моментально оказался у меня во рту, и я, не успев ничего сделать, машинально его проглотила.

— Вкусно, правда? — спросила она, сияя.

Ты что творишь?! А как же гигиена?! Ты же только что облизала эту вилку своим слюнявым языком! Ты её обслюнявила, а теперь суёшь мне! Ты не…

…а откуда маленькая девочка, спасённая у работорговцев, может знать правила гигиены? Я же только что показала им, что не знаю этикета. Что я дикарка.

Мда.

— Вкусно, — выдавила я из себя, сдерживая рвотный позыв. Меня и правда сейчас стошнит. Прямо на этот чёртов торт.

Безмозглая кошка, просияв ещё больше, наколола на ту же вилку второй кусочек, поднесла к своему рту, с наслаждением откусила половину и зажмурилась.

— М-м-м, сладкий!

А потом, даже не вытерев вилку, зачерпнула оставшуюся половину и снова сунула мне в рот. Я сидела, не в силах пошевелиться, и жевала, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Да она же надо мной издевается! Она же видит, что я сейчас блевану! Она специально делает эти непрямые поцелуи через вилку! Она хочет меня опозорить, да? Хочет, чтобы я проблевалась прямо на стол, перед всеми этими гостями? Чтобы показать, какая я на самом деле грязная и отвратительная?

Я сидела и ела, терпя страшное моральное унижение. Кошка не отпустила меня, даже когда я доела последний кусочек с её обслюнявленной вилки. Нет. Она наклонилась ещё ближе и вдруг — я даже не успела отшатнуться — слизнула крем с моей щеки.

Своим языком. Прямо с моего лица.

Какой-то гость, стоявший неподалёку, посмотрел на неё с откровенным отвращением, но ничего не сказал. Никто ничего не сказал. Все просто сделали вид, что не заметили.

Понятно. Теперь я поняла. Зузанне можно всё. Абсолютно всё.

Она настолько богата, настолько под защитой своего отца и своего жениха, что может плевать на любые правила приличия. Она даже не издевается надо мной. Она просто тупая. Настолько тупая, что искренне не понимает, что такое личные границы, гигиена и что можно, а что нельзя делать с другими зверолюдьми. Она делает, что хочет, и никто ей слова не скажет.

Это хуже, чем если бы она издевалась. Потому что с врагом можно бороться. А с безмозглой дурындой, которая считает тебя своей игрушкой, — нет.

С другой стороны, в этом есть и плюс. Пока я ошиваюсь рядом с этой парой бестолочей, никто не посмеет и пискнуть в мою сторону. Я всерьёз беспокоилась, что у меня могут быть проблемы от того, что я не так посмотрю на этих чистокровных гостей, не так встану, не так дыхну. Грязнокровка на банкете — это как муха в супе. Все терпят, но смотрят с отвращением, ожидая, когда же её прихлопнут.

Но если посмотреть с другого ракурса? Я, кажется, приглянулась этой безмозглой кошке. Она откровенно издевается надо мной — тискает, как куклу, кормит со своей слюнявой вилки, слизывает крем с моих щёк, — но в то же время, пока она рядом, мне ничего не угрожает. Никто не посмеет тронуть игрушку самой Зузанны. Значит…

— Сестрёнка Зузанна, ты такая добрая! — я через силу выдавила из себя самый милый, самый слащавый голосок, на какой только была способна, и улыбнулась так, как улыбалась когда-то Амалия — приторно, фальшиво, но очень убедительно.

Она посмотрела мне в глаза. Я — в её. В её зрачках мелькнуло что-то, похожее на искреннюю радость, и она расплылась в улыбке. Клюнула. Ей понравилось. «Сестрёнка» — это слово явно задело какую-то струну в её пустой голове. Да и лис, стоявший рядом, переменился в лице — его вечная наигранная ухмылка на мгновение дрогнула, сменившись чем-то более тёплым. Что, тоже хочешь себе такую игрушку?

Меня моментально начали использовать по назначению. Усадили на колени к Зузанне — я даже пискнуть не успела, — и они вдвоём принялись меня поглаживать. Как будто я не зверочеловек, а котёнок, которого подобрали на улице. Руки Казимира гладили мой хвост, перебирали шерсть, пальцы Зузанны теребили уши, щекотали затылок, поглаживали спину. Я сидела, оцепенев, и не могла пошевелиться.

— Милый, можно мы её себе возьмём? Можно, можно, можно? — затараторила тупая кошка, не прекращая меня тискать. Её глаза горели, как у ребёнка, увидевшего в витрине новую куклу.

Лис озадаченно отвёл взгляд, явно пытаясь найти способ мягко отказать.

— Зузанна, мы не можем просто взять себе ребёнка. Это… это не игрушка. К тому же, её хочет усыновить Иван. Мы не можем отнять у него…

— Ой, да что этот лысый понимает в воспитании девочек! — перебила его Зузанна, даже не дослушав. — У него даже хвоста нет! А у нас будет дочурка! Самая красивая, самая милая! Я буду наряжать её в платьица, заплетать хвостик, мы будем вместе гулять в саду…

Она уже рассказывала, как мы будем жить вместе, как она будет меня воспитывать, учить этикету (ха!), как я стану «настоящей леди». Лис пытался вставить слово, но его никто не слушал. Зузанна уже всё решила. Она видела во мне не зверочеловека, а забавную зверушку, которую можно приручить, наряжать и хвастаться перед гостями.

Это конец. Зря я это сказала. Зря назвала её сестрёнкой. Теперь она не отстанет. И этот лысый дед, который вроде как хотел меня усыновить, может просто уступить, чтобы не ссориться с хозяевами дома. А я… я превращусь в живую куклу для этой безмозглой дуры. Она будет меня тискать, кормить с ложечки, наряжать, выставлять напоказ. И я ничего не смогу сделать. Потому что я — маленькая, беззащитная, больная девочка, у которой нет ни дома, ни семьи.

Я сидела на коленях у Зузанны, чувствуя, как её пальцы продолжают перебирать шерсть на моём хвосте, и смотрела в одну точку. Внутри меня боролись паника и ледяное, циничное спокойствие. Паника кричала: «Беги! Вырывайся! Сделай что-нибудь!». А спокойствие отвечало: «Куда ты побежишь? Ты слаба, больна, у тебя нет ни гроша. Терпи. Играй роль. А потом… потом посмотрим, кто кого».

Я заставила себя улыбнуться и прижаться к Зузанне, как послушный котёнок. «Сестрёнка», — прошептала я, и она, просияв, поцеловала меня в макушку. Лис, глядя на это, только вздохнул и покачал головой.

Ничего. Я запомню этот день. Запомню каждое прикосновение, каждое унижение. И когда-нибудь… когда-нибудь я заставлю вас всех заплатить. А пока — я просто маленькая, милая девочка. Которую все хотят взять себе. Как игрушку. Как вещь.

Я сидела на стуле, куда меня усадила Зузанна, и не могла пошевелиться. Мои уши безвольно обвисли, хвост свесился с сиденья и замер, как дохлая змея. Я смотрела в одну точку перед собой — на скатерть, на крошки от торта, на серебряную вилку, которую эта кошка так и не убрала, — и чувствовала, как внутри меня борются ужас, отвращение и полная, всепоглощающая растерянность.

Что мне делать? Сопротивляться? Но я даже сидеть не могу спокойно — стоит сделать резкое движение, и на меня накатывает слабость, жар возвращается, голова начинает кружиться, и я рискую просто рухнуть на пол и больше не встать.

А если этот лысый дед только подавляет симптомы, если он не лечит, а просто глушит боль, как я делала с кнутом в шахте, то получается, что сейчас я в ещё большей опасности, чем у бандитов. Тогда я хотя бы знала, что умираю. А теперь я чувствую себя почти живой, но на самом деле болезнь продолжает пожирать меня изнутри, просто я этого не замечаю. Мне нужен постельный режим, нужен покой, нужно нормальное лечение, а не эти подавления симптомов. А вместо этого меня таскают по банкетам, тискают, как куклу, и заставляют жрать торт с чужой вилки.

Но просто принять это? Согласиться? Стать игрушкой для богатой, избалованной дурочки? Позволить ей наряжать меня, кормить с ложечки, называть «дочуркой» и хвастаться перед гостями, как новой сумочкой?

Я не настолько тупая. Я знаю, чем это кончится. Как только я ей надоем — а это случится быстро, такие, как она, быстро теряют интерес к игрушкам, — как только она найдёт себе новую забаву, я моментально вылечу на улицу. В лучшем случае — в приют. В худшем — «случайно» умру ещё раньше.

Меня уберут те, кто, в отличие от этой избалованной дуры, чтит дворянский этикет и не позволит грязнокровке прорваться снизу на самый верх. Они просто не допустят, чтобы какая-то сирота из шахты стала частью их круга. Это против всех правил. Против самой природы их общества.

На самый верх. Хах. Я даже на мгновение забыла, что всего час назад злилась на этих богачей за то, что они жируют, пока дети в шахтах давятся тухлой рыбой. Что я сидела за их столом, ела их еду и ненавидела их за каждую серебряную вилку, за каждый золотой канделябр. Что я клялась себе: я никогда не стану такой, как они. Я никогда не забуду тех, кто остался там, внизу. Я отомщу за них. За всех.

И что теперь? Я сижу здесь, в ужасе от того, что могу стать «дочерью» какой-то безголовой кошки и умственно отсталого лиса, и боюсь не того, что предам тех, кто гниёт в шахтах, а того, что меня выкинут из этого тёплого, сытого мира. Когда я успела стать такой? Когда я успела променять свою ненависть на страх потерять это жалкое подобие безопасности?

Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Грязные, со следами угольной пыли под ногтями, с побелевшими костяшками. Эти руки ещё помнили тяжесть вагонетки. Эти лёгкие ещё помнили вкус угольной пыли. А голова… голова, кажется, уже начала забывать.

Нет. Нет, я не стану одной из них. Я не забуду. Я буду терпеть. Буду притворяться милой, слабой, беззащитной. Буду играть роль, которую от меня ждут. Но внутри… внутри я останусь собой. Я выживу, наберусь сил, вылечусь по-настоящему.

И тогда… тогда я заставлю их всех заплатить. И богатых, и бедных. Всех. А пока… пока я просто буду сидеть здесь, с обвисшими ушами, и ждать, когда этот бесконечный вечер наконец закончится.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с лысым дедом. Он стоял неподалёку, беседовал с каким-то гостем, но смотрел на меня. Тепло. Заботливо. Как на настоящую внучку. Я выдавила из себя слабую, жалкую улыбку и снова опустила глаза. Игра продолжается.

Надо с чего-то начать. Например, вырваться из этих издевательских объятий! Хотя, конечно, приятно, когда чухают за ушком. Я сама не заметила, как мои глаза прикрылись, а из горла вырвалось тихое, предательское мурлыканье. Нет, это не физический вред — это настоящее моральное насилие! Они нашли какую-то точку за ухом, от которой по всему телу разливается тепло и хочется свернуться клубочком. Это прямое заявление двух избалованных чистокровных: «Ты — наша вещь. Ты будешь мурлыкать, когда мы захотим. Ты будешь послушной». Нужно поскорее решать эту проблему, пока не стало слишком поздно.

— Сестрёнка Зузанна… спатки хочется… — процедила я сквозь зубы самым невинным, самым жалобным голоском, на который только была способна. Сделала вид, что глаза слипаются, а голова клонится набок. На самом деле мне и притворяться-то особо не надо — слабость и жар никуда не делись, и я правда еле держусь, чтобы не рухнуть лицом в стол.

Нужно вернуться в постель. Поскорее, пока я ещё не сдохла. Пока этот лысый дед снова не приложил руку и не заглушил симптомы, чтобы я снова бегала, как живая, а на самом деле гнила изнутри.

«Сестрёнка» клюнула. Она тут же засуетилась, подхватила меня за руку, и они вдвоём с лисом, умиляясь, повели меня прочь из этого дурацкого банкета. Я шла, шатаясь, между ними, как пьяный матрос, и мечтала только об одном — упасть на что-нибудь мягкое и забыться.

Комната, в которую меня привели, была другой. Я не могла точно сказать, чем именно — то ли обои другого цвета, то ли кровать больше и роскошнее. Огромная, с балдахином, застеленная шёлковыми простынями и горой подушек. Лис, поцеловав Зузанну в лоб и бросив на меня странный, задумчивый взгляд, вышел, притворив за собой дверь. А «сестрёнка» принялась за дело.

Она моментально меня раздела. Я пыталась сопротивляться — дёргалась, отворачивалась, сжимала края одежды, — но у меня не было сил. Она просто отводила мои руки, стягивала майку, штаны, даже не замечая моих жалких попыток. Её пальцы были цепкими и бесцеремонными. Она делала это не со зла — она просто не понимала, что я могу не хотеть, чтобы меня трогали. Для неё я была куклой, которую нужно переодеть ко сну.

Потом она уложила меня в кровать, легла рядом, обняла, прижала к своей груди — мягкой, тёплой, пахнущей какими-то цветочными духами, — и прошептала:

— Ты будешь спать со своей любимой сестрёнкой! Сладких снов, Мила.

Класс. Я же всю жизнь мечтала спать с какой-то неадекватной, да? Лежать, прижатой к её потному телу, вдыхать запах её духов, чувствовать, как её хвост обвивает мою ногу. Это просто предел моих мечтаний.

Но слабость. Она никуда не делась. Мне жарко, чёрт побери. Голова тяжёлая, как после удара, в груди саднит, и каждый вдох даётся с трудом. Зря я вообще пошла на этот банкет. Было бы лучше, если бы я просто лежала в кровати, а мне принесли бы еды. Может, хотя бы не стала случайно «дочерью» этой неадекватной. Может, она бы забыла обо мне, и я спокойно бы отлежалась, набралась сил, а потом сбежала. А теперь она будет таскать меня за собой, как ручного зверька, и я ничего не смогу сделать.

Я лежала в темноте, прижатая к Зузанне, слушала её ровное дыхание — она уже спала, — и смотрела в потолок. Мысли путались, слипались в вязкую кашу. Я пыталась придумать план, пыталась злиться, пыталась ненавидеть. Но сил не было даже на ненависть. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.

Я закрыла глаза. Плевать. Завтра будет новый день. Я что-нибудь придумаю. А сейчас… сейчас просто спать. Спать и надеяться, что утром я всё ещё буду жива.