Ночь стояла безлунная, тяжёлая, пропитанная запахом близкого моря и гниющих водорослей. У стены богатого особняка, в густой тени, застыли двое.

Первый — лысый, без хвоста, в простой дорожной одежде, с острым, цепким взглядом, который, казалось, видел даже в этой кромешной тьме. Второй — молодой лис, гибкий, с длинным пушистым хвостом, прижатым к ноге, чтобы не выдать себя неосторожным движением. Оба смотрели на тёмные окна второго этажа.

Лысый уже ухватился за водосточную трубу, когда лис, возникший из темноты бесшумно, как тень, окликнул его.

— Не начнёте без меня?

Голос звучал чуть насмешливо, но под этой лёгкостью угадывалась сталь. Лысый обернулся, нахмурился.

— Зачем вы здесь?

— Затем, что я не могу оставаться в стороне. — Лис подошёл ближе, встал рядом. — Зузанна... она не просто знакомая. Она моя невеста. Тайная. Мы встречаемся уже полгода. Её отец не одобрил бы. Мой дядя — тем более. Две разные семьи, разные расы.

Он говорил искренне, с болью, и в его жёлтых глазах, когда он повернулся к лысому, не было и тени насмешки — только решимость и отчаяние.

— Вы мне доверяете? — спросил лысый.

— Вы — единственный, кто не связан с этими играми. И вы уже доказали, что умеете драться. Так что... возьмёте в напарники?

Лысый помолчал, оценивая риски, потом кивнул.

— Не отставайте. И не шумите.

Лис улыбнулся — широко, почти по-мальчишески.

Они поднялись по трубе с ловкостью, неожиданной для их комплекции, и скользнули в приоткрытое окно. Внутри пахло дорогим деревом, воском и запустением. Двигались бесшумно, мимо портретов предков, чьи глаза, казалось, следили за ними из темноты.

Они влезли через окно на втором этаже. Лис отпер ставни отмычками за несколько секунд, двигаясь бесшумно, как кот. Лысый отметил его ловкость. Внутри было темно, пахло дорогим деревом, воском и пылью. Они прошли по коридору, мимо портретов спящих предков, и остановились у массивной двери.

— Кабинет, — шепнул лис.

Замок щёлкнул тихо, почти ласково. Внутри царил полумрак. Луна пробивалась сквозь высокие окна, серебря длинные ряды шкафов и стеллажей. В центре — огромный стол, заваленный бумагами.

— Ищите что-нибудь о Зузанне, — сказал лис, уже шаря по ящикам. — Счета, письма, приказы. Всё, что может выдать, куда её увезли.

Лысый кивнул и принялся за шкафы. Он работал быстро, но аккуратно, стараясь не шуметь. Лис возился у стола дольше — перебирал бумаги, заглядывал под столешницу, приподнимал ковёр.

— Что-то нашли? — тихо спросил лысый.

— Пока нет. Но здесь должно быть.

И вдруг — шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные. Не один зверочеловек — несколько.

— Чёрт. Засада.

Дверь распахнулась. На пороге стоял тучный лис с роскошным рыжим хвостом, в халате поверх ночной рубахи. За его спиной — пара охранников с винтовками.

— Воры! Арестовать!

Лысый не стал ждать. Он рванул вперёд, перехватил ствол первого стражника, выкрутил его, и ружьё выстрелило в потолок — резкий хлопок, свист пули, штукатурка посыпалась на головы. Удар локтем в челюсть — и стражник отлетел к стене, сполз по ней, теряя сознание. Второй попытался прицелиться, но лысый ушёл с линии огня, схватил его за запястье, дёрнул на себя и впечатал коленом в живот. Ружьё выпало из ослабевших пальцев, а его хозяин согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Тучный лис, оценив обстановку, попытался ретироваться, но споткнулся о собственный хвост и рухнул на пол. Лысый настиг его в два шага, прижал к полу, и князь, забыв о достоинстве, заскулил.

— Где ты прячешь украденную девушку? — спросил лысый, нависая над ним.

— Тебе конец, лысый урод! Охрана вспорет тебе кишки!

Упавший лис начал бормотать какую-то мантру. Лысый наступил ему на голову, заставив замолчать, и вздохнул.

Он наклонился, схватил князя за лисье ухо — мягкое, пушистое, с серёжкой. Кинжал медленно, с чувством прошёл сквозь хрящ. Кровь хлынула ручьём. Лежачий заорал, захлёбываясь угрозами.

— Так разговор не пойдёт.

Лысый отпустил отрезанный кусок уха и дотронулся до кончика пушистого хвоста. Тучный лис мгновенно заткнулся, глядя с ужасом. Рука лысого медленно двигалась к основанию хвоста.

— Повторяю вопрос. Где пропавшая девушка?

— Я не знаю! Клянусь, не знаю! Меня подставили!

Лысый сжал хвост у самого основания. Кинжал приблизился.

— Не надо! НЕ НАДО! ДЕМОН! Я НЕ ЗНАЮ!

— Дядюшка...

Дядюшка и лысый одновременно повернулись. Молодой лис стоял у стола, сжимая лист бумаги. Лицо его было бледным, уши прижаты, хвост безжизненно повис. В глазах — настоящая, глубокая боль.

— Дядюшка... так это правда?

Он перечитал документ, будто надеясь, что буквы изменятся.

— «Панна Зузанна... купленная для сексуальных утех... доставлена на склад в деревне у восточного пригорода...» — он поднял глаза на дядю. В них стояли слёзы. — Как вы могли? Она же моя невеста!

— Это не я! Подделка! Кто-то подбросил! Казимир, ты же знаешь...

— Знаю? — голос лиса сорвался. — Я знаю, что вы всегда завидовали отцу. Что вы хотели его власти. Что ненавидели меня за то, что я родился у него. Но чтобы так...

— Это не я! Кто-то подделал документы! Кто-то хочет меня оговорить!

Лис закрыл лицо руками, плечи вздрагивали.

— Документ настоящий? — спросил лысый.

— Печать. Подпись. Я знаю ваш почерк, дядя.

— Это не мой почерк! Посмотри внимательно!

Лис вгляделся в пергамент, потом медленно покачал головой.

— Нет. Это ваша рука. Я узнаю́.

Дядя обмяк. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью.

— Я не знаю, где склад. Клянусь, не знаю. Меня подставили.

— Он не скажет, — сказал лис лысому. — Мы теряем время. Нужно искать самим.

— У восточных ворот. Деревня. Склад. Этого достаточно?

— Должно быть. Деревня небольшая. Найдём.

Лис стоял, глядя на пергамент. Лицо его было раздавленным. Слёзы ещё не высохли.

— Дядя... за что ты так с нами?

Он уже шагнул к двери, но вдруг остановился, обернулся к шкафу в углу. Рванул дверцу — заперто. Выхватил меч, одним ударом сбил замок.

— Что вы делаете? — нахмурился лысый.

— Дядя мне больше не дядя, — ответил лис, вытаскивая из шкафа свёрток. — Пусть хоть чем-то заплатит.

В свёртке оказался доспех — лёгкий, почти невесомый, из тускло поблёскивающего металла. Лис протянул его лысому.

— Возьмите. Пригодится.

Затем из ящика стола был извлечён меч в простых ножнах — клинок блеснул в свете луны, острый, хищный. Лис протянул и его.

— И это. Хорошая сталь.

— Вы щедры, — заметил лысый, принимая оружие.

— Я хочу отблагодарить друга, — ответил лис, и в его глазах, ещё красных от слёз, мелькнуло что-то тёплое. Он сунул в руки лысому увесистый кошель со своего пояса. — Здесь серебро. Грошей сто, наверное. Возьмите.

Лысый хотел возразить, но лис уже наклонился, подобрал одно из пневматических ружей, выпавших у стражников, взвесил в руке, хмыкнул. Протянул лысому. Второе подхватил сам, закинул за спину.

— Бежим. Пока дядя не очухался.

В коридоре уже слышались крики и топот — подоспела остальная стража. Они рванули к окну, через которое проникли, и спустились по трубе быстрее, чем поднимались. Позади хлопали выстрелы, пули вжикали над головами, впивались в стену, но беглецы уже скрылись в лабиринте переулков.

Остановились только за углом, у покосившегося забора. Лис привалился к стене, тяжело дыша, но в его глазах горел мрачный огонь. Лысый стоял рядом, держа в одной руке доспех, в другой — трофейное ружьё.

— Вы думаете, он сказал правду? — спросил лысый. — Что не знает?

Лис помолчал.

— Не знаю. Но письмо выглядит настоящим. И почерк... я почти уверен, что это его рука. А если не он — кто? Кому выгодно похищать девушек и подставлять моего дядю?

Ответа не было. Лысый смотрел на лиса, и в его голове шевелилось смутное подозрение, которое он пока не мог облечь в слова.

— Идёмте, — сказал лис, отталкиваясь от стены. — Нужно успеть до рассвета.

Они побежали дальше, на восток, к деревне, где на складе ждали своей участи те, кого продали в рабство. А в особняке, на полу, в луже собственной крови, остался лежать старый лис, который так и не понял, кто и зачем разрушил его жизнь.

Деревня к востоку от города спала. Точнее, притворялась спящей — кое-где в окнах горел свет, где-то лаяли собаки, но улицы были пустынны. Лысый и лис крались вдоль заборов, прижимаясь к теням.

— Их могло быть несколько, — шепнул лис. — Склады. Нужно проверить все.

— Долго, — ответил лысый, вглядываясь в темноту.

— Тогда разделимся.

Они остановились у развилки. Лис указал налево:

— Я проверю те, что у реки. Вы — те, что у старой мельницы. Встречаемся через час у колодца.

Лысый кивнул. Лис уже сделал шаг в сторону, но замер, обернулся.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что. Ещё не нашли.

— Найдём. — Лис улыбнулся — той же мальчишеской улыбкой, от которой трудно было не поверить. — Я чувствую.

Он исчез в переулке. Лысый двинулся в другую сторону.

Первый склад оказался пуст. Второй — забит мешками с зерном. Третий — старый, каменный, стоял на отшибе, у самого леса. Лысый замер у стены, прислушиваясь.

Тишина. Слишком плотная.

Он обошёл здание, заглянул в щель между досок, которыми было заколочено окно. Внутри горел свет — масляные лампы, несколько факелов. И силуэты. Зверолюди. Много.

Лысый отступил, выругался сквозь зубы.

Охрана. Наверняка не одна. Нужен был план.

Он уже хотел вернуться к условленному месту, как вдруг услышал шаги. Лёгкие, почти неслышные.

— Я нашёл, — сказал лис, выходя из тени. — У реки. Там… там клетки.

— И здесь, — ответил лысый. — Каменный склад. Тоже охраняется.

Лис посмотрел на здание. Лицо его было бледным, но глаза горели.

— Значит, в обоих. Сколько охраны?

— Не знаю. Сейчас узнаем.

Лис кивнул.

— Я отвлеку, — сказал он. — А вы…

— Нет, — перебил лысый. — Я первый. Вы — за мной.

Лис хотел возразить, но встретил взгляд лысого и замолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Но если что — я рядом.

Лысый усмехнулся.

— Договорились.

Каменный дом выглядел довольно уродливо. В лысом проснулся дремлющий архитектор.

Сбор кластера. Высвободить энергию. Активировать.

Кому вообще нужна скрытность? Вот с дырой в стене здание куда привлекательнее.

Лысый уже собирался отдать команду, когда изнутри донёсся голос — громкий, нараспев, с неестественными, искажёнными звуками, от которых у него заложило уши.

— Духи огня, откликнитесь на мой зов! Цзицюнь идун чжидянь! Ниспошли мне свою силу! Цюаньбу нэнлян шифан! Сожги врагов моих! Фаци синдун!

Земля под ногами лысого разорвалась от мощного взрыва. Его отбросило в сторону, в ушах зазвенело, но он устоял на ногах. Будь стрелявший чуть более метким, досталось бы несладко.

Из пробитой стены выглянул маг — максимально карикатурный, в мантии, раскрашенной в красный, и остроконечной шляпе с полями. В руке он сжимал деревянную палочку, которой размахивал, как дирижёрской.

И он был не один.

Из окон и дверей склада захлопали выстрелы. Пневматические ружья били почти бесшумно — только резкие щелчки клапанов и свист пуль. Пули впивались в землю, в стены, выбивали каменную крошку.

Лис вскинул своё ружьё, прицелился, выстрелил. Мимо. Ещё раз. Снова мимо. Он чертыхнулся, перезарядил, но было видно — стрелок из него никакой.

Лысый не стал ждать. Он вскинул своё ружьё, поймал в прицел одного из бандитов, выстрелил. Тот рухнул, даже не вскрикнув. Второй выстрел — ещё один. Третий — третий. Он двигался быстро, плавно, перетекая от укрытия к укрытию, и каждый выстрел находил цель.

Маг тем временем снова начал повторять свою мантру.

— Духи огня, откликнитесь на мой зов! Цзицюнь идун чжидянь! Ниспошли мне свою силу! Цюаньбу нэнлян шифан!..

Лысый почувствовал, как перед магом начал собираться кластер эфириалов.

Распустить кластер.

— …Сожги врагов моих! Фаци синдун!

Ничего не произошло. Маг замер, уставился на свою палочку, не понимая, что случилось. Потом снова открыл рот, чтобы начать заново.

Лысый не дал ему такой возможности.

Сбор кластера. Высвободить энергию. Активировать.

Заклинание сработало не снаружи, а изнутри мага. Кровавый фонтан с ошмётками плоти разлетелся во все стороны, забрызгав стены и землю.

Лис, стоявший неподалёку, замер с открытым ртом. Его передёрнуло, но он взял себя в руки, снова вскинул ружьё и выстрелил. На этот раз попал — бандит, бежавший к ним сбоку, схватился за плечо и рухнул.

Лысый перезарядил ружьё, огляделся. Склад затих. Только стоны раненых и треск догорающих факелов.

Он подошёл к лису, который стоял, привалившись к стене, и зажимал бок. Между пальцами сочилась кровь.

— Задело, — прохрипел лис.

Лысый опустился рядом, отвёл его руку, осмотрел рану. Пуля прошла по касательной, разорвав кожу и мышцы, но кость, кажется, не задета. Он положил ладонь на рану, закрыл глаза. Эфириалы внутри отозвались, заструились, начали сращивать ткани, останавливать кровь.

Лис вздохнул глубже, расслабился.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что. — Лысый убрал руку, поднялся. — Идём. Надо найти её.

Они двинулись внутрь склада, переступая через тела. Лысый на ходу подобрал ещё одно ружьё — одно из тех, что выпали у убитых бандитов, — взвесил в руке, хмыкнул и закинул за спину. Лис последовал его примеру.

В глубине склада, за кучей ящиков, они нашли клетки. В одной из них, скорчившись, сидела девушка с кошачьими ушами и длинным хвостом. Увидев их, она вжалась в прутья, но лис уже шагнул вперёд, и его голос дрогнул.

— Зузанна…

— Казимир? — прошептала она.

Лис рванул дверцу клетки, подхватил её на руки, прижал к себе. Она плакала, уткнувшись лицом ему в грудь, а он гладил её по голове, по ушам, по спине, и сам едва сдерживал слёзы.

— Жива, — бормотал он. — Жива, жива…

Лысый стоял в стороне, глядя на них. На мгновение ему показалось, что он видит не хитрого лиса-интригана, а просто молодого зверочеловека, который боится потерять ту, кого любит.

Со второго этажа склада, с шаткой деревянной лестницы, грохоча сапогами, скатились ещё несколько бандитов. Они вскинули свои пневматические ружья и открыли огонь почти в упор. Одновременно с этим снаружи, от соседнего склада, донёсся топот — подкрепление. Новые стволы засверкали в проёмах окон и дверей, захлёстывая помещение шквальным свинцом.

Лис, не раздумывая, повалил Зузанну на пол, прикрывая её своим телом. Лысый остался стоять. Времени уклоняться не было, да он и не пытался.

Несколько пуль ударили его в грудь.

Он покачнулся, ожидая боли, ожидая, что сейчас ноги подкосятся и мир померкнет. Но ничего не произошло. Он опустил взгляд. На новенькой, тускло поблёскивающей кирасе, которую он надел всего час назад, красовались лишь неглубокие царапины. Свинец расплющился о странный, невероятно прочный металл, не причинив вреда.

Некогда было удивляться. Лысый вскинул своё ружьё, поймал в прицел одного из бандитов на лестнице и выстрелил. Тот рухнул, даже не вскрикнув, и кубарем покатился вниз, сбивая с ног того, кто бежал следом. Второй бандит застыл на ступеньке, его глаза расширились от ужаса при виде неуязвимого противника. Он уже начал поднимать своё ружьё, но выстрелить не успел — пуля, пущенная лисом почти в упор, вошла ему точно в грудь. Лис, всё ещё лёжа на полу и прикрывая Зузанну, наконец-то попал.

— Наверх! — рявкнул лысый, перезаряжая ружьё и одновременно отправляя ещё одну пулю в окно, откуда высунулся очередной стрелок. — Быстро!

Лис, подхватив Зузанну, рванул к лестнице, ведущей на второй этаж, туда, откуда только что спустились убитые бандиты. Лысый остался внизу, в самом пекле.

Он превратился в механизм смерти. Ружьё в его руках щёлкало почти непрерывно. Выстрел — бандит, ворвавшийся через выбитую дверь, отлетает к стене. Перезарядка. Выстрел — тот, что пытался пролезть в окно, повисает на подоконнике. Перезарядка. Выстрел — третий, возникший в громадной дыре, проделанной взрывом, падает лицом вниз.

Пули свистели вокруг, впивались в стены, в ящики, в пол. Одна срикошетила от наплечника, другая обожгла щёку, но лысый не обращал внимания. Он двигался, стрелял, перезаряжал, и с каждым его движением нападавших становилось всё меньше.

Наверху, на втором этаже, лис уложил Зузанну за грудой каких-то тюков и занял позицию у лестницы, целясь в проём. Но его помощь пока не требовалась. Лысый в одиночку сдерживал натиск, и его странная, невозможная неуязвимость, казалось, парализовала врагов.

Шквальный огонь начал стихать. Выжившие бандиты, те, что ещё могли двигаться, предпочли ретироваться. Они исчезли в ночи так же внезапно, как и появились, оставив склад заваленным телами и залитым кровью.

Лысый опустил ружьё. Перевёл дыхание. В ушах звенело от выстрелов, руки дрожали от напряжения. Он посмотрел на свою кирасу — несколько свежих царапин, не больше. Усмехнулся. Повезло. Очень повезло.

Сверху донёсся голос лиса:

— Вы там живы?

— Жив, — отозвался лысый.

Лысый опустился на одно колено возле груды тел, отложил своё ружьё и подобрал другое — валявшееся рядом с убитым бандитом. Быстро, сноровисто открутил от него баллон-приклад, и прикрутил к тому ружью, которое уже несомненно считал своим. Лишний боезапас не помешает.

Лис тем временем сидел на корточках возле Зузанны, гладил её по голове, что-то тихо шептал. Девушка плакала, уткнувшись лицом в его плечо, но сам лис выглядел едва ли не более встревоженным, чем она. Его уши нервно подёргивались, хвост хлестал по грязному полу, а взгляд то и дело метался к выходу.

— Надо уходить, — сказал он, не прекращая поглаживать Зузанну. — Скоро здесь будет ещё больше бандитов.

Лысый хотел ответить, но вдруг замер. Его голова повернулась к неприметной двери в углу склада — узкой, обитой железом. Оттуда, из-за неё, доносился звук. Слабый, прерывистый, едва различимый. Дыхание.

Лис тоже услышал. Он мгновенно вскинул своё ружьё, направив ствол на дверь. Лысый поднялся, бесшумно скользнул к чулану, взялся за ручку. Короткий взгляд на лиса — тот кивнул, готовый прикрыть. Рывок.

Дверь распахнулась. Лысый шагнул внутрь, держа ружьё наготове, и замер.

На грязном дощатом полу, лицом вниз, лежала кошкодевочка. Маленькая, тощая, с тёмными, почти чёрными ушами и таким же хвостом, который безжизненно лежал у неё на спине. Связанная по рукам и ногам, с тряпкой во рту. Серая роба разорвана до пояса, тело было полностью покрыто шрамами и синяками. Она смотрела безжизненным взглядом и дышала — тяжело, хрипло, с каким-то влажным, булькающим звуком.

Лис, заглянувший из-за плеча лысого, шумно выдохнул и опустил ружьё.

— Уходим, — сказал он, и его голос дрогнул. — Сейчас же. Здесь мы ничего не…

Лысый обернулся к нему. В его взгляде, брошенном через плечо, было столько холодной, невысказанной ярости, что лис осёкся на полуслове и отступил на шаг.

Не говоря ни слова, лысый повесил ружьё за спину, шагнул к девочке и опустился рядом на колени. Осторожно, словно она была сделана из хрупчайшего стекла, он поднял её на руки, прижимая к груди. Вынул тряпку изо рта. Её голова безвольно упала на его плечо, хвост свесился вниз.

Он закрыл глаза, и его ладонь, лежащая на её спине, начала источать едва заметное тепло. Тонкая энергия потекла в измученное тело, сращивая разрывы, останавливая кровотечение, убирая самую острую боль.

— Кто… — прошептала она, даже не открывая глаз. Голос был слабым, как дуновение ветра.

— Тихо. Я свой, — ответил лысый.

Он выпрямился, держа её на руках, и пошёл к выходу. Проходя мимо лиса, он процедил сквозь зубы, не глядя на него:

— Подонки. Сотворить такое с ребёнком.

Лис ничего не ответил. Он только подхватил Зузанну, которая, цепляясь за него, поднялась на ноги, и двинулся следом. На его лице застыло странное выражение — смесь стыда, страха и чего-то ещё, похожего на запоздалое раскаяние.

Они вышли из склада в предрассветные сумерки, оставляя позади смерть и грязь. Лысый нёс девочку, и его шаги были твёрдыми, несмотря на усталость. Он не знал, кто она, откуда и что с ней сделали. Но он знал одно: он не бросит её здесь.

Я проснулась на чём-то мягком. Это было первое, что я почувствовала — не холодный камень, не жёсткие доски, не металлический пол вагона. Мягкое. Тёплое. Я лежала на кровати. Настоящей кровати, с периной и подушками, и чистой, пахнущей сушёными травами простынёй.

Жара не было. Той липкой, выматывающей лихорадки, что пожирала меня последние дни, больше не ощущалось. Я осторожно пошевелилась, ожидая боли внизу живота, там, где… Ничего. Словно ничего и не было. Словно я не лежала на грязном полу чулана, истекая кровью, пока какой-то ублюдок…

Я оборвала мысль. Не сейчас.

Я даже на секунду позволила себе поверить, что всё это — сон. Что я снова дома, в своей комнате, и сейчас войдёт Амалия с подносом, или отец позовёт на утреннюю тренировку. Глупая, глупая девочка.

Из груди вырвался кашель. Сухой, надсадный, царапающий горло. Тот самый, что преследовал меня с первых дней в шахте. Угольная пыль. Она никуда не делась. Она въелась в лёгкие, пропитала их насквозь, и теперь каждый вдох напоминал о том, где я была и что со мной сделали. Значит, это реальность. Самая настоящая, мерзкая, несправедливая реальность.

Но где я?

Комната была богатой. Не такой, как в нашем особняке — там всё дышало старым, устоявшимся достатком, — но всё же. Добротная мебель, тяжёлые шторы на окнах, ковёр на полу. Чисто, уютно, пахнет воском и чем-то сладким. Незнакомое место. Я никогда здесь не была.

Дверь скрипнула. Я напряглась, готовая вскочить, бежать, драться, но тело предательски не слушалось. В комнату вошла девушка. Молодая, с кошачьими ушами с серёжкой и длинным хвостом. Чистокровная — это было видно по яркому, насыщенному цвету шерсти, по идеально острым ушкам, по гордой осанке. На лице её играла улыбка. Мерзкая, отвратительная, полная какого-то неестественного, приторного сочувствия. Так улыбаются те, кто никогда не знал настоящей боли, но очень хочет показать, какой он добрый и заботливый.

Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди, где-то глубоко, поднимается беззвучная, холодная ярость. Чистокровная. Богатая. Сытая. Довольная. Она пришла сюда, в эту чистую, тёплую комнату, с подносом, на котором дымилась еда, и улыбалась своей фальшивой улыбкой, пока где-то там, в шахтах, дети гнили заживо. Пока их продавали за два парвуса. Пока их насиловали пьяные рабочие. А она улыбалась.

Она увидела, что я не сплю, и её улыбка на мгновение дрогнула. Глаза расширились, она поспешно, едва не расплескав, поставила поднос на стол и выбежала из комнаты, даже не сказав ни слова.

Ну и пусть. Беги. Мне плевать.

От подноса тянуло чарующим, сводящим с ума запахом. Настоящая еда. Не тухлая рыба, не гнилая картошка, не чёрствый хлеб, который приходилось размачивать в воде, чтобы не сломать зубы. Жареное мясо, тушёные овощи, свежий хлеб с маслом. Мой желудок, сжавшийся в тугой комок за месяцы голода, предательски заурчал, и к горлу подкатила лёгкая тошнота — он отвык от такого.

Я год нормально не ела. Целый год, а может, и больше — я сбилась со счёта. И даже если эта еда не для меня, даже если эта чистокровная дура сейчас побежала за хозяином, чтобы меня наказать, — плевать. Я больше не собираюсь спрашивать разрешения. Я не собираюсь ждать, пока мне дадут. Я возьму сама.

Я рывком села на кровати. Тело предательски пошатнулось, перед глазами поплыли тёмные круги, накатила слабость, и я едва не рухнула обратно на подушки. Плевать. Вцепившись одной рукой в спинку кровати, другой опираясь на стол, я, шатаясь, добралась до подноса. Схватила вилку дрожащими пальцами и начала есть.

Быстро. Жадно. Давясь, почти не жуя. Вкус взорвался на языке — настоящий, живой, забытый. Мясо было мягким, сочным, овощи таяли во рту. Я ела и не могла остановиться, хотя желудок, отвыкший от нормальной пищи, протестующе сжимался. Плевать. Пусть хоть вывернет — я всё равно съем всё до последней крошки.

В комнату вошли трое. Я замерла с набитым ртом, не донеся вилку до губ, и уставилась на них тупым выражением лица.

Первый — лысый. Без хвоста. Вообще. Уродливый мужик лет сорока на вид, с обветренным лицом, в странной одежде — не богатой, но и не бедной. Я скользнула взглядом ниже его пояса, ожидая увидеть хоть какой-то обрубок, хоть что-то, но нет. Ничего. Пусто. Как он ходит и не теряет равновесия? Это же невозможно. Все знают, что хвост — это противовес, без него зверолюди падают на каждом шагу. А этот стоит ровно, как вкопанный, и даже не шатается. Странный.

Второй — молодой чистокровный лис. Я сразу узнала этот тип. Холёный, с блестящей рыжей шерстью на ушах, с дорогой серёжкой в одном из них. И улыбка. Мерзкая, самодовольная, точь-в-точь как у того хозяина шахты, что хлопал настоятельницу по плечу за «эффективный менеджмент». У меня аж скулы свело от ненависти. Я смотрела на него и видела не зверочеловека, а ещё одного богатого ублюдка, который считает, что мир создан для его удовольствия.

Третья — та самая чистокровная кошка, что принесла еду. Она встала рядом с лисом, и их хвосты, длинный пушистый рыжий и изящный кошачий, переплелись. Сами собой, естественным движением, словно так и должно быть.

Я чуть не подавилась мясом, глядя на парные серёжки в их ушах. Чистокровные разных рас? Пара? Да их же за такое родственники убьют. Это табу. Это хуже, чем быть грязнокровкой. Это — вызов всему обществу. Я смотрела на их переплетённые хвосты и не могла понять: они безумцы или просто настолько богаты и влиятельны, что могут плевать на законы?

Лысый отделился от них и медленно, аккуратно подошёл ко мне. Я инстинктивно прижала уши к голове, втянула голову в плечи и замерла, ожидая удара. Привычка, въевшаяся в подкорку за месяцы в приюте. Сейчас он замахнётся, или схватит за волосы, или…

Он присел на корточки. Прямо передо мной. И посмотрел снизу вверх. Я продолжала жевать, не в силах остановиться, и, наверное, выглядела полной дурой с набитыми щеками и выпученными глазами.

— Ты в порядке? — спросил он. Голос низкий, спокойный, с какими-то странными, непривычными интонациями.

Я сглотнула, едва не подавившись.

— Да, — выдавила я из себя.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Он помолчал, разглядывая меня. В его глазах не было ни брезгливости, ни жалости, ни того похотливого блеска, который я научилась распознавать у надсмотрщиков и рабочих. Просто спокойное, изучающее внимание.

— Как тебя зовут?

Я замерла. Вопрос был простым, но я не знала, что ответить. Сказать правду? Назвать имя, которое дали мне родители, которых я убила? Или придумать новое, как делали некоторые дети в приюте, пытаясь забыть прошлое? Я смотрела на лысого и молчала, пытаясь понять, кто он и что ему от меня нужно.

— ...Мила.

Имя сорвалось с губ само, раньше, чем я успела придумать ложь. Глупо. Теперь они знают. Хотя какая разница? Кому нужно имя грязнокровки?

— А меня Иван зовут.

Лысый расплылся в улыбке. Тупой, нелепой, совершенно не подходящей его уродливой внешности. Без хвоста, без ушей — он выглядел как незаконченная кукла, которую выбросили за ненадобностью. Как он вообще живёт? Как не падает? Как слышит? Я смотрела на него и не могла понять, почему природа допустила такую ошибку.

Он начал расспрашивать. Как я оказалась у работорговцев? Что я могла ему сказать? Правду? Что меня продали за десять грошей после того, как я взрывом разорвала шахтёра, который пытался меня изнасиловать? Что я убила своих родителей, сама того не желая? Что я зарезала половину квартала во сне, который оказался не сном?

— ...от меня тётя избавилась.

Коротко. Сухо. Достаточно правды, чтобы звучало убедительно, но не настолько, чтобы меня сочли опасной.

Лис и кошка вздрогнули. Почти незаметно, но я увидела. Ха. Вы думаете, я не вижу, что ваши идиотские эмоции наиграны? Вы же чистокровные, богатые, сытые. Что вы можете знать о том, каково это — когда от тебя избавляются, как от ненужной вещи? Вы сейчас изобразите сочувствие, покиваете, а потом сдадите меня в ближайший приют. Как Амалия. Все вы одинаковые.

А вот лысого аж передёрнуло. Он про себя что-то выругался — я не разобрала слов, но тон был злым, искренним. Странно. Может, он тоже кого-то потерял? Или просто умеет притворяться лучше остальных?

— Есть тебе куда пойти? — спросил он.

Ну вот. Конечно. Сейчас он скажет, что мне здесь не место, что он не может меня оставить, что есть специальные заведения для таких, как я. И отдаст меня в новый работный дом. В новую шахту. К новым надсмотрщикам.

— ...нету куда пойти.

Я смотрела ему прямо в глаза, и внутри у меня всё сжалось в тугой, холодный ком. Только попробуйте меня отдать. Только отвернитесь. Я убью вас всех. Вы ещё не знаете, какая мощная и убийственная магия у меня есть. Одно слово — и вы разлетитесь на куски, как тот шахтёр. Как те бандиты. Как мои родители. Я не дамся. Никогда больше.

Лысый ничего не сказал. Он просто подошёл и обнял меня.

Я замерла. Тело мгновенно напряглось, превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть. Его руки — большие, тёплые, чужие — сомкнулись у меня на спине, прижимая к его груди. Я задрожала. Мелко, противно, не в силах остановиться. Что он хочет со мной сделать? Зачем он это делает? Взрослые не обнимают просто так. За каждым прикосновением всегда что-то стоит. Боль. Унижение. Требование. Он хочет меня успокоить, чтобы потом было легче сломать? Или это какой-то новый, неизвестный мне вид пытки?

Я стояла, вжав голову в плечи, прижав уши, и ждала. Вот сейчас его руки сожмутся сильнее, рванут одежду, или он схватит меня за волосы и швырнёт на пол. Сейчас. Обязательно.

Но он просто держал меня. Тепло. Тихо. И ничего не происходило.

Я не понимала. Это пугало больше, чем если бы он ударил. Потому что удар — это понятно. К этому я привыкла. А это… это было неправильно. Подозрительно. Опасно.

Я стояла, дрожа, в его объятиях, и не могла пошевелиться. Мысли метались, как испуганные крысы: «Что ему нужно? Почему он не бьёт? Чего он ждёт?»

Лысый постоял так, обнимая меня, а потом отстранился. Смотрит сверху вниз и улыбается. Тупой, нелепой улыбкой, от которой его и без того уродливое лицо становится ещё более дурацким. Чего он лыбится? Нашёл себе игрушку? Решил, что спас несчастную сиротку и теперь может собой гордиться?

Он обернулся к лису, который всё так же стоял у двери, переплетя хвост с кошкой, и смотрел на нас с каким-то странным, нечитаемым выражением лица.

— Казимир, — сказал лысый, и я впервые услышала имя лиса, — у вас есть одежда на её размер?

Лис на мгновение задумался, потом перевёл взгляд на кошку. Та тоже наморщила лоб, что-то прикидывая, и вдруг сорвалась с места и выбежала из комнаты, даже не сказав ни слова. Хвост её при этом смешно дёрнулся, и я чуть не фыркнула. Чистокровные. Все они одинаковые — суетятся, как белки в колесе, стоит только их попросить о чём-то.

Лысый проводил её взглядом, потом разогнулся — колени у него, видимо, затекли сидеть на корточках — и сел на край кровати, рядом со мной. Жестом, лёгким, почти небрежным, он похлопал ладонью по одеялу, показывая на место рядом с собой.

Этот лысый извращенец что, намекает на кровать?! Ах он! Да я его сейчас!..

Губы сами начали шевелиться, складываясь в знакомый транслит. Цзицюнь идун чжи… Но договорить я не успела. Из лёгких, из самой глубины, где до сих пор сидела угольная пыль, вырвался кашель. Тяжёлый, протяжный, надсадный, он скрутил меня пополам, выбивая воздух и остатки сил. Перед глазами поплыли тёмные круги, мир пошатнулся, и я начала заваливаться набок, теряя равновесие.

Лысый подскочил мгновенно. Я даже не заметила, как он оказался рядом — просто в один миг его руки уже подхватили меня, не давая упасть.

— Тише, тише, маленькая, — пробормотал он.

Он легко, словно я ничего не весила, уложил меня обратно на подушки, заботливо накрыл одеялом до самого подбородка и приложил широкую, тёплую ладонь к моему лбу. Видимо, понял, что у меня жар. Или что-то ещё.

И вдруг мне стало легче. Просто так. Без всякой причины. Жар, который ещё секунду назад пылал в груди и голове, начал отступать, уступая место приятной, успокаивающей прохладе. Я замерла, прислушиваясь к себе. Как? Кто это сделал? Никто не читал заклинания. Я следила за лицом лысого — его губы даже не шевелились. Может, тот лис, Казимир? Я скосила глаза в его сторону, но он стоял всё там же, у двери, и даже не смотрел на нас. Тогда кто? Не понимаю.

Лысый тем временем гладил меня по голове. Медленно, осторожно, едва касаясь. И что-то тихо бормотал — я не разбирала слов, но тон был утешающим, почти ласковым. Забавно. Взрослый мужик, уродливый, без хвоста и ушей, сидит и утешает грязнокровку, которую видит первый раз в жизни. Что ему от меня нужно?

Стоп.

Он что, поверил? Я ведь выгляжу как маленькая, беззащитная, больная девочка. Которая только что чуть не упала в обморок, у которой нет ни дома, ни семьи, ни сил даже на то, чтобы нормально кашлять. Он что, клюнул на это? На эту жалкую, беспомощную картинку?

Я улыбнулась. Сама не заметила, как уголки губ поползли вверх. Просто представила, как этот взрослый, сильный зверочеловек (ну, почти зверочеловек) смотрит на меня и видит не опасного мага, способного разорвать его на куски одним словом, а несчастного ребёнка, которого нужно защищать. Глупо. До смешного глупо.

Лысый заметил мою улыбку и улыбнулся в ответ. Его дурацкое лицо стало ещё более дурацким, а глаза — тёплыми, как у отца когда-то, до того как…

— Не бойся, — сказал он. — Я не дам тебя в обиду. Обещаю.

Ахахахахаха. Он реально поверил. Он и правда думает, что я — беззащитная жертва, которую нужно спасать. А это хорошо. Очень хорошо. Значит, если притворяться маленькой, слабой, больной, он не тронет меня. Не ударит. Не продаст. Не отдаст в приют. Он будет защищать. Глупый, глупый лысый зверочеловек.

Поняла. Буду притворяться маленьким ребёнком. Беспомощным. Нуждающимся в заботе.

Стоп. А как это — притворяться маленьким ребёнком? Я ведь и так ребёнок. Но это не то. Нужно вести себя так, чтобы он видел во мне не угрозу, а обузу, о которой нужно заботиться. Быть глупой. Наивной. Милой. Такой, как те дети, что играли у фонтана и кидали в меня камнями. Они были милыми для своих родителей. Значит, и я должна быть такой.

Я открыла рот и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более жалобно и по-детски, прошептала:

— …дедушка.

Лысый, услышав это слово, просиял. Его лицо, ещё секунду назад просто уродливое, вдруг озарилось такой искренней, такой глупой радостью, что я чуть не поперхнулась. Похоже, ему понравилось. Очень понравилось. Он прямо расцвёл, как тот дурацкий цветок в горшке, который Амалия когда-то поливала.

— Дедушка, — повторил он, и в его голосе было столько тепла, что меня аж передёрнуло. — Хорошо. Зови так.

Ну, раз ему нравится — буду звать. Дедушка так дедушка. Главное, что это работает. Главное, что он теперь — мой. Мой глупый, доверчивый, уродливый дедушка, который будет меня защищать. А я пока… пока отдохну. Наберусь сил. А там посмотрим, что с ним делать дальше.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его рука продолжает гладить меня по голове. Странное ощущение. Не противное, как от матери, а… никакое.