Я резко развернулась и снова вошла в кабинет, переступая через обломки двери. Маг, пан Войцех, уже сидел за столом и делал вид, что читает какой-то фолиант. Но его уши — волчьи, острые, с седыми кисточками — были развёрнуты в мою сторону, и я поняла, что он меня ждал.

— Где она может быть? — спросила я прямо, без предисловий. — Где мне найти Марию?

Он поднял глаза от книги, и его губы растянулись в той самой медленной, понимающей улыбке, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Твоя возлюбленная, — произнёс он, смакуя каждое слово, как дорогое вино, — сейчас, возможно, в своём секретном логове.

Да я не такая!!! Не такая! Я просто беспокоюсь за девочку, которой угрожает её собственный отец! Старый ты извращенец! При чём тут «возлюбленная»?! Мы просто подруги! Мы просто дрались в грязи и мылись в одной ванне! Это ничего не значит!

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Хвост за моей спиной сам собой начал подрагивать, а уши — я чувствовала это — чуть прижались к голове. Он видел. Всё видел. И его улыбка стала ещё шире.

Кх! Он же меня просто провоцирует на гнев! Успокойся, Мила, успокойся. Он хочет вывести тебя из себя. Хочет посмотреть, как ты отреагируешь. Это проверка. Или просто развлечение. Не поддавайся.

Я сделала глубокий вдох, сосчитала до трёх и спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— А что это за секретное логово?

Он отложил книгу, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с притворным удивлением.

— А что же, Мария не показала его своей любовнице? — протянул он медленно, с интонацией, нарочно растягивая каждое слово, как будто пробуя их на вкус. — Разве у вас не такие… доверительные отношения?

Просто игнорируй провокации. Просто игнорируй. Он хочет, чтобы ты взорвалась. Хочет, чтобы ты начала оправдываться. Хочет, чтобы ты показала, что тебя это задевает. Не дай ему этого удовольствия.

— Нет, — сказала я, и мой голос предательски дрогнул на последнем звуке. — Что за логово?

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я не могу игнорировать эту провокацию! Я сейчас убью его! Но он тычет меня в это носом, как котёнка в лужу, и я ничего не могу с этим поделать!

Маг улыбнулся ещё шире — казалось, его рот сейчас растянется до ушей, как у Чеширского кота из старой книжки с картинками.

— Ах, на крыше, — сказал он почти ласково. — Иди, Мила. Встреть свою… под-ру-гу. Ей без тебя наверняка… одиноко.

Он выделил слово «подругу» так, что оно прозвучало как «любовницу». А про «одиноко» сказал с такой многозначительной паузой, что у меня внутри всё закипело.

Тц! Молчи, Мила, молчи! Не поддавайся! Он хочет, чтобы ты разозлилась и запульнула в него какой-нибудь магией! Хочет посмотреть, на что ты способна в гневе! Не дай ему этого! Просто развернись и уйди!

Я резко развернулась на каблуках и вышла из кабинета, чеканя шаг. Спина прямая, подбородок вздёрнут, руки сжаты в кулаки. Я шла по коридору, не глядя по сторонам, и пыталась унять бешеное сердцебиение.

Прохожие — какие-то слуги, гвардеец, пара придворных дам — косились на меня. Сначала я не понимала, почему. А потом опустила глаза, попыталась одёрнуть платье сзади и… замерла.

Подол платья был приподнят. Мой хвост — предатель, грязный, мерзкий предатель — стоял торчком, задранный почти вертикально, как флаг. И трусы. Мои трусы были видны. Всем. Всему коридору. Белые, с кружевами, которые Зузанна выбрала сегодня утром.

Чёрт! ЧЁРТ! Старый извращенец! Ты специально меня провоцировал, чтобы мой хвост приподнялся! Ты знал! И ты нарочно давил на больное, чтобы я шла по дворцу с голой задницей!

Я резко прижала хвост рукой, одёрнула платье и, красная как рак, бросилась бежать. Куда — сама не знала. Лишь бы подальше от этих взглядов. Лишь бы никто больше не видел моего позора.

Я остановилась только в каком-то тёмном закутке у лестницы, прижалась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками. Дыхание сбилось, сердце колотилось, а хвост всё ещё подрагивал, хотя уже не стоял торчком.

Ненавижу. Ненавижу этого мага. Ненавижу свой хвост. Ненавижу это тело, которое меня постоянно предаёт!

Я глубоко вздохнула, потом ещё раз. Потом заставила себя думать о главном.

Мария. Она на крыше. В своём «секретном логове». Я должна её найти. Не потому, что она моя «возлюбленная» или что там напридумывал этот старый извращенец. А потому, что ей угрожает опасность. Её отец — насильник. И если я могу ей помочь, я должна это сделать. Всё. Остальное — потом.

Я отлепилась от стены, поправила платье, убедилась, что хвост висит как положено, и решительно направилась к лестнице, ведущей наверх. Крыша. Где-то там, под открытым небом, прячется принцесса, которая орёт в ухо, дерётся в грязи и не умеет колдовать. И которой, возможно, прямо сейчас нужна помощь.

Я иду, Мария. Держись.

Дверь на крышу была тяжёлой, дубовой, с железными петлями — на этот раз я не стала их трансмутировать, просто навалилась плечом и толкнула. Она поддалась с протяжным скрипом, и я влетела на смотровую площадку, как ураган, — запыхавшаяся, растрёпанная, с бешено колотящимся сердцем.

И замерла.

Это было… неожиданно. Небольшая площадка на плоской крыше одного из крыльев дворца, выложенная светлым камнем. Над ней нависал полосатый бело-голубой зонтик, отбрасывая кружевную тень. Два плетёных шезлонга с мягкими подушками. Низкий столик между ними, на нём — книга в потрёпанной обложке, бокал с чем-то оранжевым и соломинка. Чуть поодаль — стойка бара, пустая, без бармена, но с рядами бутылок за спиной. И ни души. Только голуби, лениво прохаживающиеся по парапету.

А на шезлонге, в тени зонтика, лежала принцесса Мария.

Голая. Совершенно. Только узкие полоски белой ткани на груди и бёдрах, которые ничего не скрывали, а скорее подчёркивали. Её белоснежная шерсть на ушах и хвосте блестела на солнце, а кожа — фарфорово-белая, без единого изъяна, — казалось, светилась изнутри. Глаза были закрыты, на лице застыло выражение абсолютного, блаженного покоя. Она не спала — просто наслаждалась теплом.

Услышав грохот двери, она лениво приоткрыла один глаз. Потом второй. Увидела меня — запыхавшуюся, с безумным взглядом, в мнущемся тёмно-синем платье, — и её брови поползли вверх. «Как ты нашла это место?» — читалось в её взгляде без слов.

А я стояла с отвисшей челюстью и смотрела на это «логово». Зонтик. Шезлонги. Бар. Коктейль с соломинкой. Она что, тут отдыхает?! Пока я там с ума схожу, выбиваю двери, терплю издёвки старого мага и бегаю по дворцу с голой задницей, она тут… загорает?!

Я встряхнула головой, отгоняя посторонние мысли, и бросилась к ней. Подлетела, упала на колени рядом с шезлонгом и вцепилась взглядом в её тело. Плечи, руки, живот, ноги — я осматривала каждый сантиметр открытой кожи, выискивая следы. Синяки. Ссадины. Кровоподтёки. Хоть что-то, что указывало бы на борьбу, на насилие. Ничего. Только гладкая, чистая кожа, пахнущая лавандой и солнцем.

Принцесса смутилась. Её щёки порозовели, и она инстинктивно прикрыла грудь рукой, хотя там и так была ткань. Села, подобрав ноги, и уставилась на меня с недоумением и лёгкой тревогой.

— Что ты тут делаешь? — спросила она. — И почему ты на меня так смотришь?

— Я беспокоилась за тебя, — выпалила я, всё ещё не в силах отдышаться. — Я слышала… служанка сказала… что твой отец… что он…

Я запнулась. Слова застряли в горле. Как сказать принцессе, что её отца считают насильником, который не пропускает ни одной юбки и, по слухам, пристаёт к собственной дочери?

— Что он — что? — Мария нахмурилась, и её голубые глаза стали холодными, требовательными.

— Служанка сказала, что король пристаёт ко всем женщинам во дворце, — выпалила я на одном дыхании. — И что он… что он насилует тебя. Свою дочь. Я испугалась. Я подумала, что, может быть, сейчас, пока я ищу тебя, он… И я побежала. Я выбила дверь в учебный кабинет, думала, ты там, но там был только этот старый волк-маг, и он сказал, что ты на крыше, и я…

Я перевела дыхание и посмотрела ей прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты знала: я тебя защищу. Даже если меня за это убьют. Я не дам ему тебя тронуть. Я уже убивала. Я умею. И если понадобится — убью снова.

Последние слова прозвучали тихо, но твёрдо. Я не шутила. И она это поняла.

Мария долго смотрела на меня. Молча. Её лицо было непроницаемым. Потом она медленно, очень медленно покачала головой.

— Мой отец, — сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни боли, только усталость и какая-то странная, горькая ирония, — никогда ко мне не приставал. И уж тем более меня никто никогда не насиловал. Он — пьяница. Он — дурак. Он — позор этой семьи. Но он не насильник. По крайней мере, не мой.

Она замолчала, и её щёки снова чуть порозовели. Она отвела взгляд, уставившись на голубей, и добавила тише:

— Я не знаю, что он делает с другими женщинами. Может, и пристаёт. Он вечно пьяный, вечно лезет ко всем. Но ко мне… нет. Никогда. Он даже не смотрит на меня. Я для него пустое место. Так что… зря ты волновалась.

Я стояла на коленях у её шезлонга и пыталась переварить услышанное. Король — не насиловал Марию. Служанка соврала? Или просто повторила грязные сплетни, которые ходят по дворцу? А я, как дура, поверила, выбила дверь, подставилась перед магом, бежала сюда, готовая убивать…

Ну и ладно. Пусть я выгляжу глупо. Главное — с ней всё в порядке. Главное — её никто не трогал.

Принцесса тем временем хитро улыбнулась. Она встала с шезлонга, потянулась, как кошка, и, чуть покачивая бёдрами — то ли от расслабленности, то ли нарочно, — пошла к бару. Её белый хвост с кисточкой плавно покачивался в такт шагам. Она скрылась за стойкой, звякнула бутылками и через минуту появилась с двумя бокалами, наполненными чем-то ярко-оранжевым. Протянула один мне.

— Ну, раз уж ты тут, то раздевайся! — заявила она с усмешкой.

— А? — я непонимающе уставилась на неё.

— Загорать, — пояснила она, как будто это было очевидно. — Погода сегодня хорошая. Не то что вчера. А ты прибежала вся в пыли, взмокшая. Отдохни. Расслабься. Пока твоя Зузанна тебя не хватилась.

— А-а-а…

Я смотрела на неё, на бокал в моей руке, на шезлонги, на зонтик. Отказаться? Согласиться? Я прибежала сюда, готовая умереть за неё, а она предлагает мне загорать. Абсурд. Полный абсурд. Но в этом абсурде было что-то… успокаивающее. Как будто мир на мгновение перестал быть враждебным и стал просто тёплым, солнечным и ленивым.

Я кивнула. Стянула платье через голову, оставшись в нижней рубашке и трусах — благо, Зузанна сегодня выбрала закрытое бельё, — и легла на соседний шезлонг. Подушка была мягкой, солнце приятно припекало кожу. Я взяла бокал, поднесла к губам и осторожно отпила.

Сладкий. Холодный. С привкусом апельсина и ещё каких-то фруктов, которых я не знала. И без капли алкоголя. Я с удивлением посмотрела на Марию.

— Он безалкогольный? — спросила я, вертя бокал в пальцах.

Принцесса, уже устроившаяся на своём шезлонге, бросила на меня быстрый взгляд и вдруг нахмурилась. Её лицо исказилось от гнева и отвращения.

— Я никогда не стану такой пьяницей, как мой отец, — отчеканила она, и каждое слово было пропитано ядом. — Никогда. Видеть его не могу, когда он шатается по дворцу, орёт песни и блюёт на гостей. Это мерзко. Это унизительно. Я лучше вообще в рот не возьму эту гадость, чем стану похожей на него.

Она замолчала, отвернулась и уставилась в небо, нервно постукивая пальцами по подлокотнику. Я видела, как напряглись её плечи, как хвост хлестнул по шезлонгу.

Вот оно. Её боль. Не насилие. Другое. Позор. Позор за отца, который выставляет себя посмешищем. За мать, которая притворяется застенчивой дурочкой, но при этом унижает грязнокровок. За весь этот дворец, который должен быть домом, а стал золотой клеткой. Она ненавидит их. Как я ненавидела своих родителей. Только у меня они были извращенцами, а у неё — лицемерами и пьяницами.

Я отпила ещё коктейля и откинулась на спинку шезлонга. Солнце грело лицо, ветерок с крыши трепал волосы. Рядом лежала принцесса — голая, злая, одинокая. И я вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не страх. Не ярость. А то, что было под ними всё это время. Усталость. Одиночество. Желание просто быть. Просто лежать на солнце, пить сок и ни о чём не думать.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя в небо.

— За что? — буркнула она, не поворачивая головы.

— За то, что не такая, как они. За то, что настоящая.

Она промолчала. Но краем глаза я видела, как уголок её губ дрогнул в тени улыбки.

Мы лежали молча, пили коктейли и смотрели, как облака плывут над крышами Варшавы. Где-то внизу шумел город, кричали торговцы, грохотали паромобили. А здесь, на крыше, было тихо. Только ветер и голуби.

Может, это и есть дружба? Когда ты готова убить за зверочеловека, а потом просто лежишь с ним рядом и пьёшь сок. Не знаю. Но мне нравится

Сколько мы так пролежали? Час? Два? Солнце медленно ползло по небу, тень от зонтика смещалась, и Мария лениво, не вставая, пододвигала свой шезлонг, чтобы оставаться в прохладе. Я следовала её примеру. Коктейли давно закончились, и она ещё раз сходила к бару, смешала новую порцию — на этот раз жёлтую, с привкусом манго или чего-то похожего. Мы потягивали их маленькими глотками, болтая о пустяках.

Вернее, болтала в основном она. Я слушала, вставляя редкие реплики.

— …и они хотят отправить меня в магическую академию, — ныла Мария, драматично закатывая глаза к небу. — Представляешь? Меня! В академию! Чтобы я там была «прилежной ученицей» и «постигала науки». Я им говорю: у меня нет магии! Ноль! Даже искры из пальца не выжму! А они: «Ничего, доченька, там хорошие учителя, они тебя научат». Научат! Чему?! Как притворяться, что я колдую?!

Она фыркнула и отхлебнула коктейль.

— Глупые родители, — поддакнула я.

— Глупые! — с жаром подтвердила она. — Они думают, что если меня отправить подальше, я вдруг стану «нормальной». Буду сидеть на лекциях, зубрить теорию эфириалов, сдавать экзамены. А я не хочу! Я хочу… — Она запнулась, нахмурилась. — Я не знаю, чего я хочу. Но точно не этого.

Я промолчала. Понимала её слишком хорошо. Когда тебя запирают в клетку, не важно, золотая она или каменная, — ты не думаешь о том, чего хочешь. Ты думаешь только о том, как из неё выбраться. А когда выберешься — оказывается, что ты даже не знаешь, куда идти.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Мария даже не пошевелилась, чтобы уйти. Она лежала, прикрыв глаза, и, кажется, действительно никуда не торопилась. Дворец внизу гудел своей жизнью — где-то далеко слышались голоса, стук колёс, шаги слуг, — но здесь, на крыше, время остановилось.

И я вдруг поняла, что тоже никуда не хочу уходить. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как меня забрали из особняка отца. Может, впервые в жизни.

Я отставила пустой бокал, повернулась на бок, подпёрла голову рукой и посмотрела на Марию. Она лежала с закрытыми глазами, её белые волосы разметались по подушке шезлонга, ресницы чуть подрагивали. Красивая. Даже слишком. И при этом — живая. Настоящая.

— Знаешь, — сказала я тихо, — а я ведь была в шахте.

Она приоткрыла один глаз.

— В какой шахте?

— В угольной. Меня продали туда. В работный дом. Я таскала вагонетки с углём. Каждый день. С утра до ночи. Меня били кнутом. Кормили тухлой рыбой. Я спала на голых досках и мёрзла.

Она открыла оба глаза и повернула голову, глядя на меня. Молча. Внимательно.

— Меня туда отдала родная тётя, — продолжала я, глядя в небо. — Когда мои родители... Они... Я их...

Я замолчала. В горле стоял ком, но я не плакала. Потому, что именно я их убила, и именно я виновата в том, что попала в шахту.

Я ждала, что она скажет что-то вроде «мне жаль» или «ты бедная». Как говорят все, когда слышат такое. Жалость. Я хотела жалости. Хотела, чтобы меня пожалели. Как маленькую. Как ребёнка, которым я никогда не была.

Но она не сказала ничего.

Вместо этого Мария села на своём шезлонге, отставила бокал, повернулась ко всем корпусом. И обняла меня. Молча. Крепко. Прижала к себе, положив подбородок мне на макушку. Её руки — тонкие, но сильные — сомкнулись у меня на спине, и я почувствовала тепло её тела. Лаванда. Солнце. И что-то ещё, неуловимое. Настоящее.

Я замерла. Моё тело окаменело. Мысли в голове заметались, как испуганные птицы.

Что она делает? Обнимает? Меня? Зачем? Я же просто рассказала. Я не просила. Я не…

Что мне делать?! Как реагировать?! Оттолкнуть? Обнять в ответ? Заплакать? Я не умею! Меня никто не учил!

Мои руки безвольно висели вдоль тела. Я стояла, точнее, полулежала, прижатая к ней, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание перехватило. В носу защипало.

Она… утешает меня. По-настоящему. Не потому, что должна. Не потому, что я вещь. Просто потому, что я — это я. И ей не всё равно.

Я медленно, очень медленно, подняла руки и обняла её в ответ. Неуклюже. Неловко. Как будто делала это впервые в жизни. Мои пальцы вцепились в ткань её купального топа, прижались к тёплой спине. Я уткнулась лицом в её плечо и замерла.

Мы сидели так долго. Солнце садилось, заливая крышу алым и золотым. Ветер трепал наши волосы — её белые и мои тёмные, смешивая их.

— Ты не одна, — тихо сказала Мария, не разжимая объятий. — Слышишь? Ты больше не одна.

Я не ответила. Только кивнула, уткнувшись в её плечо, и почувствовала, как по щеке скатилась одна-единственная, предательская слеза. Я не стала её вытирать. Пусть.

Не одна. Я не одна.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и небо из алого стало тёмно-синим, с первыми редкими звёздами. Похолодало. Я поёжилась, но не двинулась с места — не хотелось разрушать этот момент. Мы с Марией так и сидели на её шезлонге, плечом к плечу, глядя, как угасает последняя полоска света. Я чуть опиралась на неё, чувствуя тепло её тела. Она не возражала.

Мы не заметили, как на смотровую площадку вошли. Не услышали шагов — ветер и отдалённый шум города заглушили всё. Просто в какой-то момент я почувствовала резкую, невыносимую боль в груди. Как будто что-то горячее и острое пронзило меня насквозь, разрывая рёбра, лёгкие, сердце.

Я опустила глаза. Из моей груди, чуть левее центра, торчало острие клинка. Меч вошёл со спины, и вышел спереди, окрашенный моей кровью. Густой, тёмной, почти чёрной в сумерках.

А. Вот как. Меня убили.

Мир поплыл. Краски потускнели, стали серыми, плоскими. Звуки исчезли — только глухой, ватный шум в ушах. Я попыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Вместо него изо рта выплеснулась кровь, тёплая и солёная.

Конец. Вот так просто. Глупо. Я выжила в шахте, у работорговцев, во дворце. А убили меня на крыше, когда я смотрела на закат с принцессой. Смешно. Даже не успела ничего.

Я завалилась на бок, прямо на Марию. Она вскрикнула — пронзительно, истошно, — и подхватила меня, не давая упасть. Её руки, ещё минуту назад такие тёплые, теперь дрожали и стали липкими от моей крови. Я видела её лицо — искажённое ужасом, с распахнутыми голубыми глазами, полными слёз. Она что-то кричала, но я не слышала. Только её губы двигались, и по щекам текли слёзы.

Нападавшие ушли. Я не видела их лиц — только тени, мелькнувшие на фоне темнеющего неба. Они сделали своё дело и исчезли, даже не взглянув на принцессу. Полностью проигнорировали. Как будто её не существовало.

Им нужна была только я. Не Мария. Я. Грязнокровка. Почему? Кому я мешаю? Кому могла понадобиться моя смерть?

Я лежала в луже собственной крови, растекающейся по каменным плитам крыши. Мария рыдала, прижимая меня к себе, её слёзы капали на моё лицо.

Я чувствовала их тепло. Странно. Я вообще всё чувствовала. Боль в груди — острую, пульсирующую, разрывающую. Холод, подбирающийся от кончиков пальцев к сердцу. Запах крови — металлический, густой. И её руки. Её дрожащие, отчаянные руки, которые не хотели меня отпускать.

Я должна быть мертва. Удар в сердце. Клинок прошёл насквозь. Это конец. Почему я ещё думаю? Почему я ещё чувствую?

Я попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Вообще. Как будто я была заперта в мёртвой оболочке, а сознание осталось. Паралич. Полный. Я не могла даже моргнуть, только смотрела в небо, которое становилось всё темнее.

Это смерть? Вот так она выглядит? В посмертии ты просто лежишь, не можешь пошевелиться, и смотришь, как мир вокруг продолжает жить без тебя? Бред. Этого не может быть. Если бы я умерла, я бы уже ничего не чувствовала. Ни боли, ни холода, ни её слёз. А я чувствую. Значит, я жива. Но почему не могу двигаться?

Боль в груди стала сильнее. Я чувствовала, как сердце — моё глупое, упрямое сердце — всё ещё бьётся. Слабо, с перебоями, но бьётся. Около клинка. Кровь толчками выплёскивалась из раны при каждом ударе.

Жива. Я жива. Но если ничего не сделать, умру через пару минут. Нужно сказать ей. Нужно, чтобы она позвала на помощь. Ивана. Мага. Кого угодно, кто может лечить.

Я попыталась заговорить. Из горла вырвался только хрип — влажный, булькающий, страшный. Кровь заполнила рот, мешая дышать и говорить. Но этого хватило. Мария, рыдавшая надо мной, замерла. Её глаза расширились, она уставилась на моё лицо с неверием и ужасом.

Я хрипнула ещё раз. Изо рта выплеснулась новая порция крови, забрызгав её щёку. Она не отшатнулась. Только всмотрелась в мои глаза и, кажется, поняла.

— Ты… ты жива?! — прошептала она. — Ты жива!

Она осторожно уложила меня на плиты, подложив под голову свою скомканную накидку, и вскочила на ноги. Её всю трясло. Она была почти голая — только узкие полоски ткани на груди и бёдрах, — вся перепачканная моей кровью. Но она не колебалась ни секунды. Развернулась и побежала. Босиком, по холодным камням, оставляя кровавые следы. К двери, ведущей внутрь дворца. Наверное, к магу. К Войцеху. Или к Ивану. К тому, кто может спасти.

Я осталась одна. На крыше. Под тёмнеющим небом, в луже собственной крови. С клинком в груди.

Ну вот. Она побежала за помощью. Умница. Настоящая принцесса. Не бросила. Не испугалась. Побежала, голая и окровавленная, спасать какую-то грязнокровку. А я лежу здесь и жду. Жду, успеет ли она. Жду, умру я или нет.

Боль становилась всё сильнее. Холод подбирался к животу, к ногам. Я чувствовала, как жизнь по капле вытекает из меня вместе с кровью. Но я не закрывала глаза. Смотрела на первую звезду, загоревшуюся в темнеющем небе. И думала.

Кто это сделал? Кому я мешаю? Казимир говорил, что кто-то охотится на его семью. Но я — не семья. Я — приблудная грязнокровка. Может, они охотятся не на семью? Может, они охотятся на тех, кто рядом с Зузанной? Или на тех, кто ищет убийцу пана Кресовского? Или… на магов? Я выбила дверь трансмутацией. Кто-то видел. Кто-то понял, что я опасна. И решил убрать.

Мысли путались, становились вязкими. Я цеплялась за них, чтобы не провалиться в темноту.

Я не умру. Не сейчас. Я слишком много выжила, чтобы сдохнуть вот так, на крыше, от удара в спину. Я дождусь. Я вытерплю. Я всегда терплю. А потом… потом я найду того, кто это сделал. И он пожалеет, что не добил.

Звезда в небе мерцала, то исчезая, то появляясь вновь. Я смотрела на неё и считала. Раз, два, три… На счёте «тридцать семь» шаги. Быстрые, тяжёлые. Не одна пара ног. Мария возвращалась. И не одна.

Успела. Умница.

Я позволила себе закрыть глаза. Теперь можно. Теперь меня спасут. Или нет. Но я сделала всё, что могла. А остальное — не в моей власти.

Странное чувство. Свобода. Когда ты уже ничего не можешь сделать, остаётся только ждать. И это… успокаивает.

Темнота накрыла меня мягким, тёплым одеялом. Я провалилась в неё, как в сон. Без сновидений. Без страха. Только одна мысль, последняя, слабая: Я ещё вернусь. Обязательно.

Ледяная вода обрушилась на меня без предупреждения. Я закашлялась, захлёбываясь, и резко села, пытаясь проморгаться. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело. Я ожидала увидеть крышу, шезлонги, Марию с ведром в руках и её дурацкой ухмылкой — мол, «просыпайся, кошка, хватит валяться».

Но вместо этого я увидела небо. Не то, что было над дворцом — тёмное, с первыми звёздами. А другое. Серое, затянутое какой-то белёсой пеленой, сквозь которую едва пробивалось солнце. И воздух был другим — не свежий, вечерний, пахнущий цветами из сада, а спёртый, тяжёлый, с примесью каких-то химических запахов. Как будто я стояла рядом с сотней паромобилей разом.

Я опустила глаза. Я сидела на тротуаре. Не на мраморных плитах дворца, не на крыше, не на брусчатке Варшавы. Тротуар был сделан из странного серого камня — ровного, гладкого, расчерченного на квадраты. Я провела по нему ладонью. Холодный. Настоящий. Я сидела возле лужи, и каждый проезжающим мимо меня паромобиль окунал в воду с ног до головы.

Я медленно поднялась на ноги. Тело слушалось, хотя и казалось чужим, лёгким, как будто я потеряла половину веса.

И тут я наконец огляделась по-настоящему.

Вокруг высились здания. Огромные. Нет, не просто огромные — чудовищно высокие, уходящие в самое небо, на сотни этажей. Сложенные не из кирпича или камня, а из стекла и какого-то блестящего серебристого металла. Они отражали свет, слепили глаза, и я невольно зажмурилась. Улица, на которой я сидела, была широкой, как река, и по ней двигались экипажи. Странные. Без лошадей, без паровых труб, без привычного грохота и дыма. Они скользили почти бесшумно, лишь мягко шурша колёсами по ровному покрытию. Некоторые были ярких, неестественных цветов — красные, синие, жёлтые, блестящие, как леденцы.

И зверолюди. Толпы зверолюдей. Они шли мимо, спешили куда-то, и никто — НИКТО — не смотрел на меня. На голую девочку в рваной, окровавленной нижней рубашке, сидящую прямо на земле посреди улицы. Я стыдливо прижала руки к груди, пытаясь прикрыться, но ткань была разорвана в том самом месте, где вошёл клинок. Я опустила взгляд. Кожа под рубашкой была гладкой, чистой, без единого шрама. Ни дыры. Ни крови. Словно ничего и не было.

Как? Я же… меня же проткнули насквозь. Я умирала. Я помню боль. Помню кровь. Почему я жива? И где я?

Я поднялась на ноги, пошатываясь. Холодные плиты обжигали босые ступни. Я сделала шаг, другой, вглядываясь в прохожих. И тут заметила странное. У них не было ушей. Ну, то есть уши были — маленькие, прижатые к голове, без шерсти, как у Ивана. И хвостов не было. Вообще. Совсем. Я уставилась на одного мужчину, прошедшего мимо, потом на другого. Ни хвоста, ни нормальных звериных ушей. Только эти жалкие обрубки по бокам головы. Как у дедушки.

Они все такие, как Иван? Бесхвостые? Что это за место?

Я заметила нескольких нормальных зверолюдей в толпе — кошку с рыжими ушами, волка с серым хвостом, — но их было удручающе мало. Один на сотню этих странных бесхвостых существ. Они терялись в толпе, как редкие островки привычного в море чужого.

Я шагнула к ближайшему прохожему — высокому мужчине в странной одежде: синих штанах из грубой ткани и белой рубашке без воротника. Протянула руку, пытаясь коснуться его плеча. Мои пальцы прошли сквозь него, как сквозь туман. Он даже не вздрогнул, не обернулся, просто шёл дальше, уткнувшись в маленький светящийся прямоугольник, который держал в ладони.

Я отдёрнула руку, словно обожглась. Попробовала ещё раз — с женщиной в ярком платье до колен. Тот же результат. Моя ладонь прошла сквозь неё, не встретив сопротивления. Она не заметила.

Они — призраки? Или я — призрак?

Я двинулась по улице, оглядываясь. Прошла сквозь нескольких прохожих — они даже не моргнули. Попыталась пройти сквозь стену ближайшего здания — не вышло. Ударилась головой в холодное, твёрдое стекло. Вроде не больно. Значит, стены для меня реальны. А люди — нет. И те бесшумные экипажи? Я вышла на край дорожки и попыталась коснуться одного из них, когда он замедлился. Пальцы прошли сквозь блестящий бок, но я почувствовала лёгкое покалывание, словно от эфириалов. Внутри сидел водитель — бесхвостый мужчина, держащийся за круглое колесо. Наверное, поэтому не смогла коснуться. Потому что внутри кто-то живой.

Я побрела по улице, заглядывая в окна. В одном из них я увидела помещение, похожее на харчевню. Только очень необычную. Внутри стояли ряды столов и стульев, но сделанных из какого-то гладкого, блестящего материала. За стойкой суетились люди в одинаковой одежде, подавая посетителям странное блюдо: кусок мяса, зажатый между двумя круглыми булочками, посыпанными кунжутом. Всё это заворачивали в яркую бумагу и отдавали в руки, и люди ели это прямо на ходу или сидя за столами, запивая из бумажных стаканов тёмной шипучей жидкостью.

Мой желудок заурчал. Я не ела с обеда. И это мясо пахло… божественно. Я проскользнула внутрь — дверь была открыта, и я могла её коснуться, — подошла к стойке и, пока работник отвернулся, схватила один из завёрнутых свёртков. Бумага была тёплой, маслянистой. Я развернула её и впилась зубами в булочку с мясом.

Вкус взорвался на языке. Сочное, горячее мясо, приправленное чем-то острым и сладким одновременно. Мягкая, чуть сладковатая булочка. Солёный сыр, расплавленный и тягучий. Хрустящий лист салата и соус, который я не могла опознать, но который хотелось слизывать с пальцев. Я жевала, давилась, стонала от удовольствия, и мне было плевать на всё. Это была лучшая еда в моей жизни. Лучше, чем пирожные Зузанны. Лучше, чем мясо на банкетах. Это было… божественно.

Я доела, облизала пальцы и только тогда заметила, что человек, у которого я стащила этот свёрток — молодой парень с растрёпанными волосами и в странной обуви без каблуков, — держит в руках пустоту. Его пальцы сжимали воздух, он подносил эту пустоту ко рту и жевал. Жевал, глотал, вытирал рот салфеткой. Как будто еда всё ещё была у него в руках. Как будто он не заметил, что её украли. Как будто он действовал по какой-то заученной программе, и отсутствие предмета ничего не меняло.

Я смотрела на него, и по спине пробежал холодок. Это было жутко. Страшнее, чем пустые глаза Искорки. Потому что Искорка хотя бы осознавала, что она — вещь. А эти… эти просто не видели. Не замечали. Жили в своём мире, как заводные куклы, и даже не понимали, что их реальность можно потрогать, изменить, украсть.

Что это за место? Кто все эти люди? Почему у них нет хвостов? Почему они не видят меня? И почему я могу взять еду, но не могу коснуться человека?

Я вышла из харчевни и снова побрела по улице. Вечерело. Загорались огни — не масляные фонари, а яркие, белые, льющие свет без огня. Они вспыхивали на столбах, на стенах зданий, на вывесках, которые двигались и меняли цвета. Я шла, глядя на этот чужой, невозможный мир, и пыталась понять, что со мной произошло. Удар мечом. Кровь. Мария, бегущая за помощью. А потом — вода, и я здесь. В городе без хвостов, среди людей-теней, которые жуют воздух.

Я сплю? Умираю? Или это какое-то заклинание? Видение? Может, это прошлое? Будущее? Или вообще другой мир?

Ответов не было. Только ветер, пахнущий гарью и чем-то сладким, и бесконечный поток равнодушных лиц, проходящих сквозь меня, как сквозь пустоту.

Сколько я уже здесь? Час? Два? Солнце в этом странном мире, казалось, застыло на месте. Я сидела на краю тротуара, обхватив колени руками, и смотрела, как мимо текут бесконечные реки теней. Они спешили, смеялись, разговаривали, ели свою невидимую еду, и ни одна живая душа не бросила в мою сторону даже случайного взгляда. Я думала, что если просто закрыть глаза и подождать, то всё это закончится. Что я проснусь на крыше, в луже собственной крови, и Мария будет рыдать надо мной, а этот старый волк-маг — или Иван — залечит рану. Или что я просто умру по-настоящему, и всё прекратится.

Но ничего не происходило. Я сидела и сидела, и холод от каменных плит подо мной становился всё ощутимее. В этом месте вообще было прохладно, несмотря на яркий свет, лившийся с неба. Я поёжилась и провела ладонью по голой ноге. Кожа была ледяной.

Я сейчас отморожу себе задницу на этих камнях! Можно ли вообще её отморозить в этом… месте? Я не знаю, и проверять не собираюсь!

Я резко поднялась и, не раздумывая больше, направилась к ближайшему зданию с огромными стеклянными дверями, которые сами разъезжались в стороны, когда к ним подходили тени. Я шагнула внутрь, и двери послушно разъехались и передо мной — значит, они считали меня за живого человека. Или просто реагировали на движение. Не важно.

Внутри оказался огромный зал, залитый светом. Не свечами, не масляными лампами, а какими-то холодными белыми полосами под потолком, которые горели ровно, не мерцая. Воздух был спёртым, но тёплым. Вдоль стен и в центре зала тянулись бесконечные ряды лавок. Не отдельных магазинчиков, а именно лавок — открытых, без дверей, где на полках и вешалках лежали и висели груды одежды, обуви, каких-то блестящих безделушек. И повсюду сновали тени. Они трогали вещи, примеряли, смотрелись в большие зеркала, и никто — НИКТО — не обращал внимания на голую девочку в рваной рубашке, которая прошла мимо них.

Ну, раз продавщица меня игнорирует, сама виновата. Бесплатные покупки — лучшее, что случалось со мной за последнее время.

Я хмыкнула. Продавщица, стоявшая у одной из лавок с женской одеждой, смотрела сквозь меня и улыбалась какой-то тени, выбирающей яркое платье. Я подошла к вешалке, сняла первое попавшееся — что-то тёмное, мягкое, без рукавов, но с капюшоном, — и натянула на себя. Продавщица даже не моргнула. Я взяла штаны — грубые, синие, из плотной ткани, — и надела их. Потом нашла обувь: мягкие, лёгкие туфли без каблуков, с белыми подошвами. Всё село почти идеально, будто на меня шили.

Ну, раз вы все меня игнорируете — сами виноваты.

Я провела в этом месте, наверное, пару часов. Переходила от лавки к лавке, брала всё, что приглянулось. В одной из них, где продавались украшения — не золото, а какие-то яркие стекляшки и блестящие цепочки, — я набрала целую горсть колец и браслетов. Нацепила на себя несколько. Продавец — молодой бесхвостый парень — стоял рядом и смотрел в пустоту, пока я опустошала его прилавок. Я даже улыбнулась ему и помахала рукой перед лицом. Ноль реакции.

В другом месте, где пахло едой так, что у меня свело желудок, я взяла поднос, набрала всего понемногу — горячее мясо в сладком соусе, рассыпчатый рис, какие-то овощи, — и села за пустой столик. Ела медленно, смакуя каждый кусок. Никто не подошёл, не попросил заплатить. Тени вокруг жевали свои невидимые обеды, и я чувствовала себя королевой среди призраков.

А потом я увидела лавку, где продавались те самые светящиеся пластины, которые держали в руках почти все прохожие. Я подошла. На столе лежали десятки таких штук — чёрные, гладкие, размером с ладонь. Я взяла одну. Она тут же засветилась, показав какую-то цветную картинку и ряды значков. Я провела пальцем — картинка сменилась. На ней были какие-то символы, которых я не понимала, и маленькие изображения. Я нажала на одно — пластина вдруг заговорила чужим голосом, показывая движущиеся картинки людей. Я чуть не выронила её, но быстро сообразила, как убрать звук. Сунула пластину в карман новых штанов. Модный аксессуар, да. Все тут с ними ходят. Буду и я.

Я вышла из того огромного здания уже другим зверочеловеком. В тёмной одежде без рукавов, с капюшоном на голове, в синих штанах и мягких туфлях. На пальцах блестели кольца, на запястьях звенели браслеты. В кармане лежала чужая светящаяся пластина. Я была сыта и одета. И абсолютно, чудовищно одинока.

Ну вот. Теперь я одета, сыта и при деньгах… ну, при украшениях. И что дальше?

Я снова вышла на улицу и села на скамейку в каком-то маленьком сквере между стеклянными башнями. Люди-тени всё так же текли мимо, не замечая меня. Машины шуршали колёсами. Где-то высоко, в белёсой пелене, гудел невидимый летательный аппарат. Я достала украденный экран, повертела в руках, пытаясь понять, как он работает. Он реагировал на прикосновения пальцев, и после нескольких минут тыканья я случайно открыла какую-то картинку — движущуюся, со звуком. Там люди-тени что-то говорили, смеялись, показывали какие-то новости. Я смотрела, не понимая ни слова из их быстрой речи, но заворожённая самим процессом.

Судя по всему, я тут застряла. Надолго. Может, навсегда. Это не сон. Сны не длятся часами. И я не могу проснуться. Значит, это что-то другое. Что-то, что случилось со мной после удара мечом. Может, я в коме? Или это какое-то заклинание переместило моё сознание сюда, в этот чужой мир без хвостов и магии? В любом случае, пока я здесь, нужно осваиваться. Узнать, что это за место. Понять, как отсюда выбраться. Или хотя бы не умереть со скуки.

Я вздохнула, откинулась на спинку скамейки и уставилась в серое небо. Где-то там, за этой пеленой, может быть, солнце. А где-то ещё дальше — мой мир. Дворец. Мария, которая, наверное, сейчас сходит с ума от ужаса и вины. Иван, который не знает, что со мной. Зузанна, которая потеряла свою игрушку. Казимир, который лишился ценного союзника. И пан Войцех, который так и не успел стать моим учителем.

Я вернусь. Обязательно вернусь. Не знаю как, но вернусь. А пока… пока побуду здесь. Осмотрюсь. Раз уж я призрак в этом мире, почему бы не воспользоваться этим? Может, узнаю что-то полезное. Или хотя бы поем ещё тех булочек с мясом. Они и правда божественные.

Я поднялась, поправила капюшон куртки и решительно направилась обратно в торговый центр. В конце концов, если я тут застряла, нужно обустроиться с комфортом. А заодно выяснить, как далеко простираются мои призрачные возможности в этом странном, жутком и одновременно завораживающем мире.

Ночь в этом странном городе наступила как-то незаметно. Небо из белёсого стало угольно-чёрным, но тьмы не прибавилось — наоборот, город вспыхнул тысячами огней. Разноцветные вывески, гирлянды, светящиеся окна небоскрёбов, фары бесшумных машин — всё это создавало иллюзию, что солнце и не заходило вовсе, просто сменило цвет. Я шла по широкому проспекту, задрав голову, и не могла оторвать взгляд от этой феерии. Неон. Так, кажется, назывался этот свет в одной из отцовских книг по старой физике. Красиво. И совершенно чуждо.

Я бродила уже несколько часов, петляя между потоками людей-теней, заглядывая в витрины, трогая странные предметы. Украденная пластина в кармане тихо вибрировала, показывая какие-то уведомления, но я не обращала внимания. Мысли в голове крутились медленно, лениво, как и весь этот город.

Очень странный мир. Очень странный город. Но что мне тут делать? Искать выход?.. А нужно ли?

Я остановилась посреди моста, перекинутого через широкую реку, и оперлась на перила. Вода внизу отражала огни, искажая их в дрожащие разноцветные полосы.

В том мире, откуда я пришла, я никому ведь и не нужна. Максимум — как игрушка. Зузанне — чтобы тискать и наряжать. Казимиру — как глаза и уши, инструмент для его интриг. Ивану — как объект для заботы, чтобы чувствовать себя нужным. Даже пану Войцеху — как любопытный экземпляр, способная ученица. Только Мария… Мария — моя настоящая подруга. Она обнимала меня не потому, что хотела использовать. Она плакала, когда меня ударили. Она побежала за помощью голая, не думая о себе. Ради неё стоило бы вернуться. Но…

Ради неё? А что я могу ей дать? Она — принцесса. У неё есть крыша, коктейли, книги. Она справится без меня. Она сильная. А я… я устала. Устала бороться, притворяться, выживать. Может, этот странный мир-призрак — мой шанс просто… отдохнуть?

Желудок не урчал, но привычка брала своё. Я зашла в ещё один ресторан — на этот раз с красными фонарями и запахом жареного мяса, — и набрала целый поднос еды. Ела долго, с наслаждением, не чувствуя насыщения. Кусок за куском исчезал во рту, но живот оставался плоским, как доска. Я съела, наверное, больше, чем весила сама, но не почувствовала ни тяжести, ни боли. Только вкус. Бесконечный, манящий вкус.

Да, я безвольная. Срываюсь ради мелочных удовольствий. Как с ушами. Как с едой. Ну и пусть. Кому какое дело? Здесь всё равно никто не видит.

Я отодвинула пустой поднос и задумалась. Еда исчезает. Не переваривается, а именно исчезает, словно растворяется в пустоте. Значит, моё тело здесь — не совсем тело. Или этот мир не совсем реален. Я взяла со стойки нож — тяжёлый, острый, с деревянной ручкой. Повертела в пальцах. Провела лезвием по ладони. Ничего. Даже царапины. Надавила сильнее — кожа словно стала резиновой, неуязвимой. Тогда я размахнулась и со всей силы ударила ножом по своему запястью. Лезвие скользнуло, не оставив следа.

Хм. Значит, оружие мне не страшно. Как и голод. Как и холод — я сидела на камнях полночи и не замёрзла насмерть, только задницу отморозила, да и то, кажется, зря. Этот мир не может мне навредить. Или я ему — не могу.

Я посмотрела на нож. Глупая, глупая идея пришла в голову. Я открыла рот, зажмурилась и аккуратно, рукояткой вперёд, протолкнула нож в горло. Он прошёл легко, без боли, без рвотного позыва, и исчез. Растворился, как еда. Я сглотнула, чувствуя лишь лёгкое, мимолётное ощущение чего-то твёрдого, и всё. Пусто.

Забавно. Очень забавно. Я — как бездонная яма. Всё, что попадает внутрь, исчезает. Может, и я сама здесь — такая же пустота, как эти тени вокруг?

Я вышла из ресторана и снова побрела по улице. Ночь вступала в свои права, но город не спал. Неоновые вывески мерцали, люди-тени всё так же текли по тротуарам, смеялись, говорили по своим смартфонам, садились в бесшумные машины и уезжали в темноту. Я шла сквозь них, невидимая и неуязвимая, и чувствовала себя странно. Свободной? Одинокой? И то, и другое.

Что это за место вообще? Я никогда такого не читала в книгах. Даже в самых старых трактатах отца, где описывались древние технологии, не было ничего подобного. Город без магии, но с чудесами, которые магии и не снились. Летающие экипажи? Свет без огня? Еда, которая исчезает в желудке? Это не похоже ни на один известный мне мир. Может, это будущее? Или прошлое? Или вообще другая реальность?

Я остановилась у витрины, за которой на огромном экране показывали какую-то движущуюся картинку — люди-тени в странных костюмах летали по воздуху и сражались с чудовищами. Звук был приглушён стеклом, но я видела, как прохожие останавливаются, смотрят, улыбаются. Они были частью этого мира. А я — нет.

Может, мне и не нужно возвращаться. Может, я могу остаться здесь. Исследовать этот бесконечный город, есть самую вкусную еду, носить самую удобную одежду, смотреть на эти странные чудеса. Никто меня не тронет, никто не использует. Я буду просто… существовать. Разве это не то, о чём я мечтала? Свобода.

Я присела на край фонтана посреди площади — вода в нём была тёплой и подсвеченной изнутри, — и уставилась на своё отражение. Девочка в странной одежде, с кошачьими ушами и хвостом, смотрела на меня усталыми, но спокойными глазами. Она была одна. Но она была цела. И, кажется, впервые за долгое время — не боялась.

Но Мария… Она плакала. Она звала на помощь. Она, наверное, думает, что я умерла у неё на руках. А Иван? Он ищет меня? Или уже забыл? Зузанна, наверное, нашла себе новую игрушку. Казимир — нового шпиона. Войцех — другую ученицу. Всем будет плевать. Кроме Марии.

Я вздохнула, опустила руку в тёплую воду, наблюдая, как расходятся круги. Где-то там, за пеленой этого странного мира, была девочка с белыми волосами и голубыми глазами, которая, возможно, сейчас сидит у моего бездыханного тела и плачет. Которая обнимала меня просто так. Которая назвала меня подругой. Ради неё стоит хотя бы попытаться найти выход.

Ладно. Раз уж я тут застряла, надо выяснить, что это за мир, и как отсюда выбраться. Если я — призрак, значит, где-то есть моё настоящее тело. И пока оно живо, я могу вернуться. Нужно просто понять, как. А пока… пока побуду тут. Осмотрюсь. Может, найду что-то полезное. Или хотя бы поем ещё тех булочек. Они и правда божественные.

Я поднялась, отряхнула невидимую пыль с джинсов и направилась обратно в торговый центр, светящийся неоном в ночи. Впереди была долгая, бессонная ночь в городе-призраке. И я собиралась провести её с пользой. Или хотя бы с комфортом.