В конце концов, так и не дождавшись ужина, я просто пошла и рухнула на кровать. Одеяло приятно пахло лавандой — Лия постаралась.

Новый день. Новая работа.

Стирка, уборка, готовка. Честное слово, я как белка в колесе — только вот белка с волком сбежали, а в колесе осталась только я. Леона и Ян уже отлынивают с утра пораньше.

Казик, наученный горьким опытом, спустился с чердака задолго до меня, и теперь сидел в кресле у камина, делая вид, что читает. На самом деле он просто прятался от меня за газетой.

Ну ладно, сегодня хотя бы вся семья дома. На улице льёт как из ведра, да и холодно уже по-настоящему, по-ноябрьски. Ветер завывал в трубе, дождь барабанил по стёклам, и в такую погоду даже Казику было лень куда-то идти.

Но абсолютно все отлынивают! Леона с Яном заперлись в комнате — якобы «разбирают старые бумаги». Казик спрятался за газетой. Даже Кира и Лия, которые обычно хотя бы делали вид, что помогают, сегодня были заняты.

— Мы готовим тортик! — заявила Лия, когда я попыталась привлечь её к мытью полов. — Для тебя! Сюрприз!

— Я не просила тортик.

— Поэтому это и сюрприз!

Хотя ладно, по крайней мере, Юлия, Кира и Лия вместе готовят тортик, в том числе и на меня... Пока я драю уборную!

Я стояла на коленях, засунув голову в унитаз, и тёрла щёткой известковый налёт. Вода была холодной, мыло щипало руки, и где-то на кухне Лия звонко смеялась над шуткой Юлии.

Я чувствовала себя как та девушка из сказки с хрустальной туфелькой. Но только я без феи-крёстной. И без бала. И без принца. Зато с унитазом.

В дверь постучали.

Я замерла. Щётка выпала из рук и звякнула о край унитаза. У меня дрогнуло сердце. Этот стук средь бела дня, пока вся семья в сборе, означал только одно. Почтальон.

Я выскочила из уборной, вытирая руки о передник. Казик выглянул из-за газеты. Леона и Ян, кажется, даже не услышали. А из кухни уже выглядывали Юлия, Кира и Лия — все трое перепачканные в муке, с любопытными лицами.

Я открыла дверь. На пороге стоял почтальон — молодой кролик с дрожащими от холода ушами, в промокшем плаще и с потрёпанной сумкой через плечо. С его шляпы капала вода. Он сухо поклонился и протянул мне конверт.

— Письмо для Миланы Гольшанской, — произнёс он. — Из Академии Магии. С вас один парвус за доставку.

Я порылась в кармане передника и вытащила монету. Почтальон взял её, вздохнул и, не дожидаясь вопросов, принялся жаловаться на жизнь:

— Дождь этот проклятый, всю неделю льёт. Велосипед вязнет в грязи. На Почтовой улице лужа — по колено!.. Ладно, спасибо за чаевые. Всего доброго.

Он развернулся, сел на велосипед и, покачиваясь, поехал по мокрой брусчатке. Колёса разбрызнули лужи.

Бедняжка... Но парвус всё равно с меня содрал, мудак!

Я закрыла дверь и повернулась. Вся семья столпилась вокруг меня. Даже Казик отложил газету. Даже Леона с Яном, которые каким-то чудом услышали стук, стояли на лестнице. Все смотрели на конверт.

— Открывай~, — прошептала Юлия с неприкрытым волнением в голосе.

Я разорвала конверт. Внутри лежал лист плотной бумаги с гербом Академии — стилизованная кошка с раскрытой книгой в лапах. Я пробежала глазами по строкам.

Уважаемая Милана Гольшанская!

Приёмная комиссия Академии Магии, рассмотрев Ваши вступительные испытания, сообщает следующее.

Результаты экзаменов:
— Математика: 14 баллов из 100 (неудовлетворительно).
— Язык: 47 баллов из 100 (ниже среднего).
— Биология: 95 баллов из 100 (превосходно).
— Прикладная магия: 20 баллов из 100 (неудовлетворительно). Примечание: заклинание выполнено с нарушением техники контроля, что привело к повреждению имущества Академии и созданию угрозы для членов комиссии.

Также приёмная комиссия отмечает, что Ваш возраст (11 полных лет) не соответствует минимальным требованиям для поступления, установленным уставом Академии (14 лет). Ввиду вышеизложенного приёмная комиссия вынуждена отказать Вам в зачислении на первый курс.

Академия Магии рекомендует Вам продолжить самостоятельную подготовку и подать документы повторно через три года, по достижении минимального возраста. При подаче документов результаты экзаменов могут быть зачтены.

С уважением,
Секретарь приёмной комиссии
А. Ковальский.

У меня подкосились ноги.

Я стояла посреди гостиной, сжимая письмо в руках, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Буквально. Мир покачнулся, и я бы рухнула, если бы Кира не подхватила меня под локоть.

— Мила, — тихо сказала она. — Дыши.

— Я... — голос сорвался. — Мне одиннадцать. Они...

Я не могла подобрать слов. Три года. Три года ждать. Три года работать горничной в собственном доме. Три года смотреть, как все занимаются своими делами, а я...

Юлия взяла письмо из моих рук и быстро пробежала глазами. Её уши дрогнули. Потом она передала письмо Леоне, и та, прочитав, нахмурилась.

— Двадцать баллов за прикладную магию, — произнесла она. — Ты чуть не сдула комиссию.

— Я знаю, — прошептала я.

— И тебе одиннадцать. Ты не проходишь по возрасту.

— Я знаю.

— Но биология — девяносто пять, — вдруг сказала Кира, заглядывая в письмо через плечо Леоны. — Это высокий балл.

— Превосходно, — прочитал Казик, который тоже умудрился протиснуться к письму. — «Результаты могут быть зачтены при повторной подаче». Это значит, что через три года тебе не придётся пересдавать биологию.

— Три года! — вырвалось у меня. — Три! Я не хочу ждать три года!

Лия, которая всё это время молчала, вдруг шагнула ко мне и крепко обняла. Её хвост обвил мою ногу, а пушистые уши прижались к моей щеке.

— Ты не расстраивайся, — прошептала она. — Три года — это не так уж много. И ты всё равно самая умная. У тебя биология — девяносто пять! Это почти сто!

— Почти сто — это не сто, — буркнула я, но из глаз уже текли слёзы. Я не хотела плакать. Слёзы сами катились по щекам, и я ничего не могла с ними сделать.

Юлия отложила письмо и подошла ко мне. Опустилась на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Маленькая кошечка~, — тихо сказала она. — Ты не поступила. Но ты и не провалилась. Ты просто... поторопилась. На три года. Это не страшно~.

— Это ужасно, — всхлипнула я.

— Это досадно~, — поправила Юлия и погладила меня по голове. — Но не ужасно. Ужасно было бы, если бы тебе сказали: «Ты бездарна, и тебе здесь не место». А тебе сказали: «Ты умна, но мала. Приходи позже». Это разные вещи~.

— Она права, — вдруг подала голос Леона. Я подняла глаза. Леона стояла, скрестив руки, и смотрела на меня без обычной насмешки. — Ты сильный маг. Просто пока не умеешь себя контролировать. За три года научишься.

— Я хотела сейчас.

— Знаю. — Леона помолчала и добавила: — Я тоже много чего хотела сейчас. Но иногда приходится ждать.

Ян, стоявший рядом с ней, положил руку ей на плечо. Леона не сбросила её.

Казик прокашлялся.

— Ну, — сказал он и неловко почесал затылок, — если тебе от этого станет легче, я в своё время вообще не поступил никуда. И ничего, жив.

— Ты не лучший пример для подражания, — заметила Кира.

— Я просто хотел поддержать!

Я вытерла слёзы рукавом и глубоко вздохнула.

Три года... Но девяносто пять баллов по биологии — это и правда неплохо. И магию я действительно не контролирую. И возраст... ну да, мне одиннадцать. Я иногда забываю об этом.

— Ладно, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Три года. Я подожду. Но за эти три года я подготовлюсь так, что они меня сами на руках в Академию внесут. И магию я выучу. И математику. И...

— И язык, — подсказала Кира.

— И язык. Я им такое сочинение напишу, что этот профессор Ковальский подавится своим чаем.

— Вот это настрой~, — одобрила Юлия и чмокнула меня в макушку. — А теперь — пойдёмте есть торт. Маленькая лисичка и маленькая кошечка очень старались~.

— Я месила тесто! — гордо заявила Лия. — У меня лапки устали.

— У тебя руки, — машинально поправила я.

— Руки — это тоже лапки. Просто без шерсти.

Я не нашлась, что ответить на такую логику. Лия, сияя, потянула меня за руку на кухню. За ней потянулись все остальные.

Тортик — это, конечно, очень вкусно. Но мало. Очень мало. Я сидела за столом, доедала последний кусочек и ждала, что сейчас кто-нибудь скажет: «Мила, ты молодец, мы тебя любим, давай мы сегодня сами всё уберём». Или хотя бы: «Мила, иди отдохни, ты заслужила». Или хотя бы просто: «Мила».

Или хотя бы просто даст мне второй кусочек.

Но нет. Все словно забыли про меня. Юлия с Кирой и Лией снова уткнулись в какие-то бумаги. Леона с Яном ушли наверх — якобы «продолжить разбирать бумаги», но судя по тому, как тихо закрылась дверь, никаких бумаг они разбирать не собирались. Даже Казик куда-то исчез.

ХПМФ! НУ И НЕ ОЧЕНЬ-ТО И ХОТЕЛОСЬ! И ЛАДНО! И ВОВСЕ МНЕ НЕ ОБИДНО!

Я с грохотом поставила тарелку в раковину и вышла из кухни. В гостиной пусто. В столовой — пусто. Даже часы тикали как-то осуждающе.

Я постояла посреди коридора, не зная, куда себя деть.

Вообще-то, мне скучно. И одиноко. С одной стороны, делать ничего не надо — красота. С другой — а что делать, если не убираться?

Есть вариант: пойти в библиотеку и готовиться к экзаменам на будущее. Но не сейчас. Это потом. Когда-нибудь. Может, через три года.

Ладно, пойду уберусь в комнате.

Наша спальня была в относительном порядке — Кира поддерживала симметрию, Лия поддерживала хаос, а я поддерживала нейтралитет.

Но кое-что я могла сделать. Я подошла к кровати и решительно сдёрнула старое постельное бельё. Простыни — в сторону. Наволочки — в сторону. Одеяло — на стул. Достала из шкафа свежий комплект, который Кира когда-то выгладила и сложила идеальным квадратом, и принялась заправлять.

Простыня легла ровно. Пододеяльник я натянула с третьей попытки, потому что первые две попытки залезла внутрь него сама и чуть не задохнулась. Наволочки — с первого раза. Прогресс.

Я отступила на шаг и полюбовалась результатом. Свежее, чистое бельё. Белое, с вышитыми по краю мелкими цветочками.

И — ХА! — оно совершенно не пахнет лавандой. Вообще. Только мылом и крахмалом.

Лия, наверное, страшно разозлится. Она столько старалась, метила, тёрлась хвостом о каждую подушку — и всё впустую. Один цикл стирки — и всё, никакого следа. Хи-хи.

Я представила, как Лия зайдёт в комнату, потянется носом к подушке и застынет с выражением вселенского предательства на лице. «Где?! Где мой запах?!» А я так, невинно: «Я просто постирала». И она будет дуться до вечера. А потом снова начнёт метить, и мы будем играть в эту игру бесконечно, как...

Дверь скрипнула.

Я повернулась. На пороге стоит Кира. Она вошла очень тихо, а не своим деловым, уверенным шагом, как-то... робко. Её уши опущены, а щёки красные. Густо-красные. Как два спелых помидора.

— Кира?

Она промолчала. Подошла к кровати и странно, осторожно села рядом со мной, будто боялась что-то сломать. Её руки легли на колени, пальцы нервно теребят край платья. Она тихонько выдохнула долгим, дрожащий выдохом, а потом медленно приобняла меня одной рукой за плечи. И обкрутила мой хвост своим — прямо как Лия, только менее пушисто.

— М-мила... — начала она, и её голос дрогнул. — Прости меня, пожалуйста.

Она подняла на меня глаза. Огромные, тёмные, блестящие — не от слёз, но где-то близко к тому. Я с непониманием уставилась на неё.

— Я уже выздоровела... — продолжала она тихо. — Голова прошла. Я... я не должна была на тебя сбрасывать домашнюю работу. Я знала, что тебе тяжело. Я видела, как ты устаёшь. Но я... я просто... я не знала, как сказать. Прости!

Э-э-э... Кира?.. Извиняется?..

Я открыла рот, чтобы что-то ответить что-нибудь вроде «да ладно, ерунда, я уже привыкла», но не успела. Кира внезапно вскочила на ноги, забыв, что наши хвосты всё ещё скручены вместе. Резкий рывок — и меня сдёрнуло с кровати, как мешок с картошкой.

— АЙ! — вскрикнули мы обе синхронно.

Представьте себе, как будто у вас заживо выдирают позвоночник. Вот примерно настолько это было больно.

Я рухнула обратно на кровать, хватаясь за основание хвоста. Кира, красная как рак, принялась судорожно распутывать наши хвосты, бормоча извинения — уже не тихие и робкие, а быстрые, сбивчивые, почти панические.

— Простипростипрости, я не хотела, я забыла, что мы скручены, мне так жаль, я...

Она кланялась. В прямом смысле. Стояла передо мной и кланялась, как перед королевской особой, и её уши хлопали по щекам при каждом поклоне. Щёки горели алым. Глаза блестели. Она выглядела так, будто сейчас расплачется.

Это точно Кира?! Та самая Кира, которая связывала меня и стригла во сне?! Которая с каменным лицом заставляла меня перемывать полы трижды?! Которая хватала Леону за хвост и швыряла в грязь?! И вот сейчас она стоит передо мной, краснеет и кланяется, как провинившаяся горничная?!

Прошла пара минут. Кира наконец выпрямилась и глубоко вздохнула. Её щёки всё ещё пылали, но голос стал чуть твёрже.

— Мила... — произнесла она, и в этом «Мила» было что-то такое, от чего у меня мурашки побежали по спине. — Я... я хочу... я хочу тебе...

Она шагнула ближе. Ещё ближе. Оказалась прямо вплотную — так, что я чувствовала тепло её дыхания и запах мыла. Её глаза были огромными, влажными, и в них горел какой-то странный, отчаянный огонь. Она покраснела до кончиков ушей. До основания хвоста. До самых кончиков пальцев, которыми она сейчас...

Взяла мою руку.

О боже. О боже-боже-боже. Она сейчас что-то скажет. Что-то важное. Что-то... что-то невероятное. Может, признается, что я её любимая сестра? Может, скажет, что не хочет, чтобы я убиралась, и что отныне она сама будет всё делать? Может... может... может, это то самое?! То, что я видела в её рисунках?! «М. Г. Брат?» — и цветок в волосах!

Кира закрыла глаза. Вздохнула — долгим, дрожащим вздохом. И, не открывая глаз, потянула меня за руку к шкафу. К той самой полке. Где лежали её рисунки.

Ну вот! ВОТ! Сейчас она достанет альбом и покажет мне что-то особенное! Что-то, что рисовала тайно, по ночам! Может, она...

Кира отпустила мою руку, открыла дверцу шкафа, присела на корточки и выдвинула нижний ящик. Её пальцы дрожали — я видела это. Она достала один из альбомов и прижала его к груди, как величайшее сокровище. Потом повернулась ко мне, всё ещё красная, и прошептала:

— Мила. Я хочу тебе показать. Я... я вообще-то...

Она открыла альбом. Я затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я рисую, — выдохнула Кира.

Повисла пауза.

— ...Что? — переспросила я.

— Я рисую, — повторила Кира, и её голос стал чуть громче, чуть увереннее. — Акварелью. И карандашами. И углём. Я... я хотела тебе показать. Уже давно хотела. Но стеснялась. А теперь... вот.

Она протянула мне альбом. На первой странице был портрет Лии. На второй — тоже Лии. На третьей — мы втроём: я, Лия и Кира, сидим рядом. На четвёртой — Юлия с черпаком. На пятой — Леона, подтягивающаяся на ветке. На шестой — Ян, чистящий картошку. На седьмой — Казик с синяком под глазом и картами в руках.

Это... это оно? Она просто рисует? В этом и был весь секрет?!

— Ты... — я запнулась, подбирая слова. — Ты для этого меня сюда притащила? Чтобы показать рисунки?

...Я вообще-то это знаю уже давно.

— Да, — ответила Кира и смущённо отвела взгляд. — А что? Ты думала, я что-то другое хочу?

— Нет! — выпалила я. — Ничего! Вообще! Я просто... удивилась! Рисунки! Акварель! Уголь! Очень... очень неожиданно! Ха-ха!

Кира посмотрела на меня с лёгким недоумением, но, кажется, не заметила, как горят мои щёки. Или сделала вид, что не заметила. Она взяла альбом обратно, перелистнула ещё несколько страниц и тихо, почти шёпотом, спросила:

— Тебе нравится?

Я опустила глаза. На странице был рисунок — я, сидящая на подоконнике с книгой. На мою голову, поверх волос, был надет венок. И внизу, мелким, аккуратным Кириным почерком, было подписано: «М. Г. Брат?».

— Нравится, — сказала я. — Очень нравится.

Кира просияла. Не улыбнулась — именно просияла. Её лицо, только что красное и напряжённое, осветилось изнутри каким-то тёплым, мягким светом. Она прижала альбом к груди и выдохнула — как будто сбросила с плеч невидимый груз, который таскала годами.

— Спасибо, — прошептала она. — Я так боялась, что тебе не понравится. Или что ты будешь смеяться. Или что...

— Кира, — перебила я. — Ты правда думала, что я буду смеяться над этим?

Она промолчала. Но её молчание было красноречивее любых слов.

Она боялась. Серьёзно боялась. Прятала свои рисунки, как что-то постыдное, и боялась, что я — я! — буду над ними смеяться. Я что, правда настолько похожа на какого-то маргинала?!

Отвечать не нужно. Кто ответит — получит по голове тапком.

— Кира, — сказала я. — Ты очень талантлива. Правда. Я не шучу.

Она моргнула. Потом ещё раз. А потом вдруг порывисто обняла меня — крепко, всем телом, уткнувшись носом в моё плечо. Её хвост снова скрутился с моим — на этот раз осторожно, без рывков.

— Спасибо, — прошептала она снова.

Я погладила её по голове. Мы стояли так, наверное, с минуту. Я, Кира и её альбом, прижатый между нами.

То самое неловкое молчание, когда нужно сменить тему, но для этого нужно завязать разговор. Кира, по неясной причине всё ещё краснеет, как будто в парилке в бане.

Значит, эта честь принадлежит мне.

— Кира, а почему ты меня рисуешь везде с цветами в волосах? — Я попыталась разговорить её. — Я же никогда не вплетала их в свои косички.

Кира аж дёрнулась. Будто ошпарилась, или её ударили током.

— ...Помнишь день нашей встречи? — выдавила она из себя явно через силу. — Ты тогда была в венке... Ну...

А?! А, ну да, и вправду. Я и забыла.

— ...Тебе очень идёт, — договорила она.

Теперь уже моя очередь заливаться краской. Кира это сказала вслух?!

— А почему ты подписала «Брат» ?! — поспешно выпалила я, чтобы увести разговор в другое русло.

Кира посмотрела на меня умоляюще. На её лице читалась искренняя просьба не поднимать эту тему.

Я поставила руки в бока. Она отвела взгляд от моих глаз.

— Ты такая... Старшая. Уверенная, сильная. Я... Я хочу быть как ты!..

...Что, простите? Я... Я... Да это же вообще не про меня!

Мой недоумевающий взгляд видимо был красноречивее любых слов.

— Ты всегда такая умная и серьёзная, — ответила Кира уже с уверенностью. — Ты прямо как старший брат.

— А почему не сестра?

Кира хихикнула. Её плечи чуть задрожали, а румянец спал.

— Ты даже сейчас похожа на парня, которого нарядили в платье.

ДА НЕ СПЕЦИАЛЬНО Я! Я НЕ ВИНОВАТА, ЧТО У МЕНЯ НЕТ ГРУДИ! Я ДЕВОЧКА!

Где там моя книга по трансмутации?! Я прямо сейчас пойду, или отращу себе грудь как у Юлии, и пусть хоть кто-то посмеет назвать меня парнем!

Кира хихикает уже в голос, глядя на мою реакцию. У неё не осталось ни тени от смущения. А ведь между прочим, это оскорбление! Моя честь задета!

Впрочем, неважно, что я там себе надумала. Главное — Кира счастлива.

Кира предложила убраться вместе. Не скомандовала, не поставила перед фактом — именно предложила. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, и теребищ край платья, ожидая ответа.

— Если ты не против, — добавила она тихо. — Я... я соскучилась по уборке с тобой.

Скучала по уборке. Со мной. Кира скучала... по уборке. Мир окончательно перевернулся на место.

— Ладно, — сказала я. — Только ты командуешь. У тебя лучше получается.

И мы начали. Кира вытерла пыль с подоконников, я подметала пол. Всё как обычно, кроме одного: Кира держалась очень, очень близко.

Когда она проходила мимо с тряпкой, её плечо касалось моего плеча. Когда она наклонялась за ведром, её хвост скользил по моей ноге — не как у Лии, не требовательно, а как-то... нежно? Застенчиво? Когда она поправляла занавеску, она встала прямо за моей спиной. Это было странно. Непривычно. Но не неприятно.

Она всегда была такой? Нет, не всегда. Она была холодной, отстранённой, с каменным лицом. Но теперь, когда маска треснула... Может, она всегда хотела быть ближе, но не знала как? Может, она, как и я, просто боялась, что её оттолкнут?

Правда, я тогда наоборот притворялась миленькой.

Кира тем временем протирала книжный шкаф и что-то тихо напевала себе под нос. Я прислушалась. У Киры нет музыкального слуха. Совсем. Ей словно медведь на ухо наступил. Она фальшивит на каждой ноте, но поёт с таким искренним, самозабвенным удовольствием, что я не стала её останавливать.

А потом она отвлеклась. На полке стояла маленькая фарфоровая статуэтка — кошка с котёнком. И откуда у нас этот хлам? Тяга к покупкам у Киры начинает пугать. Кира взяла её в руки и замерла.

— Смотри, — сказала она. — У неё хвост загнут. Как у тебя, когда ты злишься.

— У меня хвост не загибается.

— Загибается. Я проверяла.

Она измеряла мой хвост. Когда я злюсь. Во сне?! Нет, она же не... Или...

Кира поставила статуэтку обратно ровно по центру полки, с идеальной симметрией, и вдруг чихнула. С полки слетела пушинка пыли, которую она не успела вытереть. Кира замерла, глядя на то, как пушинка медленно опускается на пол.

А потом — я не поверила своим глазам — она прыгнула за ней. В буквальном смысле прыгнула, выставив вперёд руки, и попыталась поймать пушинку в воздухе. Не поймала. Пушинка упала на пол. Кира присела на корточки и дунула на неё. Пушинка взлетела. Кира дунула снова. Пушинка закружилась в воздухе, и Кира, не вставая, проводила её взглядом с выражением крайней сосредоточенности, как хищник, выслеживающий добычу.

Я прислонилась к швабре и смотрела, как Кира, забыв обо всём, гоняется за пушинкой по комнате. Её хвост мечется из стороны в сторону, уши подрагивают, и она улыбается — не сдержанно, не уголками губ, а широко, по-настоящему.

— Поймала! — объявила она наконец, зажимая пушинку между пальцами. Потом подняла глаза, увидела, что я на неё смотрю, и снова покраснела. — Я... это... она мешала. Уборке. Я просто...

— Кира, — перебила я. — Ты похожа на котёнка.

Она замерла. Потом медленно, очень медленно улыбнулась снова — уже не так широко, но всё равно искренне.

— Ты тоже, — ответила она. — Когда спишь. Ты дёргаешь ушами.

— Я не дёргаю.

— Дёргаешь.

Уборка плавно перетекла в нечто совершенно иное. В какой-то момент Кира открыла шкаф и заявила, что хочет посмотреть, как на мне сидит новая одежда.

«Новая одежда» — это были платья. Много платьев. Она покупала их последние дни, пока «ходила по делам ресторана», и теперь они висели в шкафу, как немой укор моему гардеробу из штанов и рубашек. Тёмно-синее с серебряной вышивкой. Зелёное, в мелкую клетку. Бордовое, с длинными рукавами. И ещё одно — нежно-розовое, с оборками, которое я сразу отодвинула подальше.

— Это не моё, — сказала я, указывая на розовое.

— Это твоё. Я купила. На твой размер. — Кира взяла платье и развернула его, демонстрируя. — Смотри, тут карманы. Ты же любишь карманы?

В розовом платье были карманы. Глубокие. Настоящие. Я потрогала ткань — она была мягкой, почти бархатистой.

— И пояс, — добавила Кира. — Завязывается бантом.

— Ты меня покупаешь, — буркнула я. — Как куклу.

— Как сестру, — поправила Кира. — Куклам не нужны платья. А тебе нужны.

Я вздохнула и, проклиная тот день, когда я позволила Юлии нарядить меня в платье горничной, и натянула бордовое платье. Кира помогла застегнуть пуговицы на спине — их было штук двадцать, и я бы никогда не справилась сама. Потом она поправила воротник, одёрнула рукава и подвела меня к зеркалу.

— Смотри.

Я посмотрела. Из зеркала на меня смотрела незнакомая девочка. Длинные чёрно-белые волосы, собранные в пучок. Тонкие черты лица — острые скулы, которые я унаследовала от отца. Бордовое платье, которое сидело идеально — Кира знала мои размеры лучше, чем я сама. И в этом платье я выглядела... красиво? Миленько? Не как мальчик?

— Тебе идёт, — сказала Кира тихо.

— Я выгляжу как кукла.

— Как леди.

— Это одно и то же. — Я помолчала, разглядывая своё отражение. — ...Но платье хорошее. Карманы удобные.

Кира улыбнулась. Потом взяла следующее — зелёное — и протянула мне. Я вздохнула и начала переодеваться. Зелёное село ещё лучше. Тёмно-синее — тоже. Розовое я отвергла категорически, и Кира, к моему удивлению, не настаивала. Она просто повесила его обратно в шкаф — ровно, на то же место, с тем же интервалом между вешалками.

— Потом, — сказала она. — Когда привыкнешь.

Она не сдалась. Она просто отложила. Но я не сдамся! Я ни за что не буду носить... Розовое...

А потом Кира, ехидно улыбаясь достала откуда-то целую косметичку. Косметичку Лии. С лавандовым маслом, с блёстками, с тюбиками и баночками, которые Лия хранила как величайшее сокровище. Та самая косметичка, которую я уже однажды опустошала — и Лия тогда не заметила. Но сейчас...

— Кира, — начала я. — Это Лиино. Ты уверена, что...

— Она не заметит, — отмахнулась Кира и открыла первый тюбик. — Она сейчас занята. У нас есть время.

— Она нас загрызёт, Кира. У неё клыки даже больше, чем у нас. И она чистокровная.

— Я запомню. Сиди ровно.

Она накрасила мне ресницы — тушь пахла ромашкой и щекотала веки. Потом румяна, которые она растушёвывала с такой тщательностью, будто рисовала акварелью. Потом блеск для губ, прозрачный, с крошечными золотистыми искорками. Потом взялась за ногти. Пилочка — вжик-вжик-вжик — и мои ногти снова стали идеально ровными, как в то утро после когтей. Потом — лак, прозрачный, с лёгким блеском.

— Не двигайся, — командовала Кира. — Сейчас высохнет.

— Ты красишь меня, как куклу.

— Как сестру. Куклам не нужен маникюр. А тебе нужен.

Снова этот аргумент. Бесит.

Я сидела, вытянув руки, и смотрела на свои ногти. Они блестели в свете лампы. Красиво. Аккуратно. И, да, миленько. Я не хотела это признавать, но Кира знала своё дело. Она всегда знала.

И тут дверь распахнулась.

На пороге стояла Лия. Её рыжие уши стояли торчком. Её зелёные глаза горели тем самым, диким, первобытным огнём, который я видела только раз — когда она укусила меня за ухо. Её хвост распушился до размера метлы, став больше чем у Леоны, а в руке она сжимала пустую корзинку из-под пирожных. Она перевела взгляд с меня на косметичку, с косметички на Киру — и зарычала. Низко. Утробно. По-звериному.

— ВЫ, — произнесла она, с такой ярость что я на всякий случай отодвинулась подальше. — ВЫ ТРОГАЛИ МОИ ВЕЩИ. БЕЗ СПРОСА. МОИ! МОИ ДУХИ! МОЙ ЛАК! МОЁ МАСЛО! ВЫ!..

Она не договорила. Потому что слова кончились, и началось действие. Лия бросилась вперёд на Киру с зубами и с когтями, хотя казалось бы — откуда когти у неё?. С рычанием, от которого у меня волосы встали дыбом. Она вцепилась Кире в хвост, и та взвыла.

— ЛИЯ! — заорала Кира, вскакивая. — ПРЕКРАТИ!

Но Лия не слушала. Она висела на хвосте Киры, рычала и кусалась, и её глаза были абсолютно безумными — как у лисицы, у которой разграбили гнездо. Кира пыталась вырваться, но Лия держала мёртвой хваткой. Они покатились по полу, сцепившись в один рыже-рыжий клубок. Косметичка отлетела в угол. Баночки раскатились по всей комнате. Тушь, румяна, блеск — всё смешалось в одну разноцветную кучу.

— МОЁ! — рычала Лия. — ВСЁ МОЁ! НИКТО НЕ ТРОГАЕТ МОЁ!

— Я ПРОСТО ОДОЛЖИЛА! — взвыла Кира, пытаясь отцепить её от своего хвоста. — НА ПЯТЬ МИНУТ!

— НЕ ОДОЛЖИЛА! УКРАЛА! ВОРОВКА! ВОРОВКА С НОЖНИЦАМИ!

О боже. Она вспомнила. Она до сих пор не простила Кире тот раз, когда та связала её и стригла мой хвост. Она всё помнит. И теперь...

Я схватила ближайшую подушку и со всей дури огрела Лию по спине. Подушка взорвалась — перья полетели во все стороны, закружились в воздухе, как снег. Лия на мгновение замерла. Кира воспользовалась паузой и вырвалась. Обе валялись на полу, тяжело дыша, покрытые перьями, и смотрели друг на друга с выражением загнанных зверей.

А потом Лия вдруг тихо, горько заплакала, почти беззвучно. По её щекам потекли слёзы, смешиваясь с перьями и размазанной тушью.

— Это моё, — прошептала она. — Моё. Вы... вы не спросили. Вы никогда не спрашиваете. Вы думаете, я не видела? Вы просто берёте, как будто меня нет. Как будто... как будто я не ваша сестра.

Я опустилась на колени рядом с ней. Кира, всё ещё прижимавшая ладонь к укушенному хвосту, тоже подползла ближе. Мы переглянулись.

— Лия, — тихо сказала я. — Мы не хотели. Правда. Мы просто...

— Просто взяли, — всхлипнула Лия. — Без спроса.

— Прости, — сказала Кира. Её голос дрожал. — Я... я не подумала. Я просто хотела сделать Миле красиво. И увлеклась. Прости.

Лия замолчала. Потом посмотрела на мои накрашенные ресницы, на блестящие губы, на румяна, на маникюр. И вдруг, сквозь слёзы, улыбнулась. Едва заметно. Но всё же.

— Красиво вышло, — прошептала она. — Я так и знала, что тебе пойдёт. Я просто... я хотела сама. Первой. А вы без меня.

— В следующий раз, — сказала я, — ты будешь первой. Обещаю.

— И спросите?

— И спросим.

Лия вытерла слёзы рукавом и шмыгнула носом. Потом посмотрела на Киру с перьями в волосах и заливисто засмеялась.

— Ты похожа на курицу, — заявила она.

— Ты тоже, — парировала Кира, и уголки её губ дрогнули.

Они рассмеялись громче, и я тоже засмеялась. Мы сидим на полу, в перьях, в размазанной косметике, среди раскатившихся баночек, и смеёмся как ненормальные.

Где-то с лестницы Казик крикнул:

— Эй! А что там у вас? Почему ржёте? Дайте и мне посмеяться!

— НЕТ! — хором ответили мы втроём.

— Ну и ладно! — обиделся Казик и полез обратно на чердак.

Лия, как большой эксперт в косметике — а она действительно была экспертом, с горой баночек, которые занимали три полки, — заявила, что «в наказание» за вторжение в её запасы она накрасит нас с Кирой. Обеих. Так, как считает нужным. Без права отказа.

— Это справедливо, — заявила она, уперев руки в бока. — Вы украли мои вещи — теперь я украшаю ваши лица. Око за око, зуб за зуб. Тушь за тушь.

— Ты перевернула смысл этой фразы, — заметила Кира.

И она принялась за работу. Сначала Кира. Лия усадила её на стул, достала целый арсенал кисточек и принялась колдовать. Кира сидела с каменным лицом, но хвост выдавал смесь предвкушения со страхом.

Лия наносила тени, растушёвывала, что-то шептала себе под нос — кажется, сверялась с воображаемым рецептом. Через пять минут Кира выглядела как... ну, как Кира, только с тенями. И с румянами. И с помадой, которую она, кстати, нашла сама в Лииной же коллекции, и заявила, что этот оттенок ей подходит.

— Это моя помада! — возмутилась Лия.

— Ты ей не пользуешься. Она лежала без дела три недели. Я проверила.

— Откуда ты знаешь?! Ты её уже открывала?!

Лия аж взъелась на эту реквизицию. Открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась — потому что Кира была права, и это бесило больше всего. В итоге Лия сорвалась на мне. Усадила меня на стул, схватила расчёску и принялась заплетать мне косичку.

— Это не наказание, — заметила я. — Это просто причёска.

— Молчи. Я на тебя злюсь.

— За что?

— За всё. Тебе не нужна косметика.

Она злится, что я красивая? Я? С хвостом, похожим на коровью шкуру? С разноцветными глазами, которые даже между собой не договорились, какого цвета быть?

Но я промолчала. Потому что Лия уже заплетала мне косичку. Она нашла утешение в этом простом действии, и я не стала ей мешать. В конце концов, если ей становится легче от того, что она заплетает мне волосы, — пусть заплетает. Волосы у меня густые и длинные, всё равно распустятся через час.

Но бардак в комнате никуда не делся. Перья. Баночки. Тряпки. Одежда, которую мы примеряли. Косметика, рассыпанная по полу. Всё это нужно было убрать, и мы — я, Кира и Лия, взялись за работу втроём. Потому что это был наш общий бардак, и убирать его в одиночку было бы несправедливо.

Как бы сильно Лия не пыталась слинять от уборки.

Кира подбирала перья. Лия собирала свои баночки и проверяла, не разбилось ли что. Я подметала пол. Мы работали, но это было что-то уютное что-то... семейное.

А потом мы добрались до полки Лии. Той самой, где она хранила свою коллекцию. Лия открыла дверцу и принялась переставлять баночки — ровно, в том порядке, в котором они стояли раньше. Но её взгляд то и дело соскальзывал на другие полки. На полку Киры. Ту самую, где лежали рисунки.

— А это что? — спросила Лия, и её рука метнулась к альбому быстрее, чем Кира успела среагировать.

— НЕТ! — Кира бросилась вперёд, но было поздно. Лия уже открыла альбом и уставилась на первую страницу.

Повисла тишина. Лия перевернула страницу. Потом ещё одну. И ещё. Её глаза расширялись с каждым новым рисунком. Кира стояла рядом, красная как помидор, и, кажется, забыла, как дышать.

— Это... это я, — прошептала Лия. — Это всё я. И Мила. И мамочка. И... Кира, ты это нарисовала?

Кира молчала. Её пальцы сжимались в кулаки. Она выглядела так, будто её застали за чем-то постыдным. Как будто она ждала насмешки. Осуждения. Чего угодно, кроме того, что случилось дальше.

— Это прекрасно! — выдохнула Лия и прижала альбом к груди. — Кира, ты волшебница! Ты самая лучшая художница в мире! Почему ты молчала?! Почему ты не показывала?! Это же... это же... смотри, тут я, и у меня хвост как настоящий! А тут Мила, и у неё цветок! А тут...

Она тараторила без остановки, перелистывая страницы и комментируя каждый рисунок. Кира залилась ещё большим румянцем — если это вообще было возможно. Её уши горели алым, хвост дрожал, и она, кажется, не знала, куда деть руки. А Лия уже атаковала её новой идеей:

— Ты должна разрисовать обои! В моей комнате! Ну, в нашей комнате! Что-нибудь красивое! Цветы! Или звёзды! Или лисичек! Или...

— Я... я не... — Кира запнулась, и её голос сорвался на шёпот. — Я не уверена, что получится красиво. Я никогда не рисовала на стенах. Это другое. Это...

— Получится, — сказала я и шагнула вперёд. Кира подняла на меня глаза — огромные, растерянные, полные сомнения. — У тебя талант, Кира. Ты лучшая художница, которую я когда-либо встречала. И если ты нарисуешь на стене — это будет прекрасно.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю.

Я шагнула ещё ближе — и, недолго думая, надавила на неё. В прямом смысле. Положила руки ей на плечи и толкнула. Кира, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и рухнула на кровать. Я нависла над ней, уперев руки по обе стороны от её головы.

— Ты. Будешь. Рисовать, — произнесла я раздельно. — Поняла?

Кира отвела взгляд в сторону. Её щёки пылали, а губы дрожали.

— Я попробую, — прошептала она. — Если ты так хочешь. Но я не обещаю, что будет красиво.

— Будет, — сказала я и слезла с неё.

Лия, наблюдавшая за этой сценой с широченной улыбкой, захлопала в ладоши. А потом её взгляд упал на мою полку. Ту самую, где лежали мои вещи. И прежде чем я успела что-то сделать, она метнулась к ней.

— А это что? — спросила Лия, и её рука потянулась к старой, потёртой сумке, которую я хранила с тех самых пор, как мы покинули монастырь.

— НЕТ! — я бросилась вперёд, но было поздно. Лия уже расстегнула сумку и заглянула внутрь. Её пальцы нащупали что-то и вытащили на свет.

Серебряный браслет. Тот самый. С моего хвоста. Я его сняла перед тем, как продаться в рабство Келану. Его надеть назад должна была сама Мария...

— Ой, — тихо сказала Лия, разглядывая браслет. — Это... это чьё?

Я молчала. Кира, сидевшая на кровати, выпрямилась. Лия тем временем уже вытащила из сумки остальное. Инструменты Якуба. Потрёпанный кожаный дневник — дневник отца. И маленький, грубо обработанный камень на верёвочке — амулет, который подарил мне Ян перед тем, как я пошла спасать Юлию из карцера. «На удачу. Одноразовый». Я так и не использовала его.

— Это вообще-то мои вещи, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — И очень важные. Нельзя их трогать. Это... это память.

Лия замерла. Её пальцы, сжимавшие браслет, дрогнули. Она медленно, очень медленно положила его обратно в сумку и посмотрела на меня огромными, полными слёз глазами.

— Прости, — прошептала она. — Я не знала. Я думала, это просто старые вещи. Я не...

— Ты не могла знать, — перебила я. — Вы обе не могли.

Кира подошла ближе и встала рядом с Лией. Они смотрели на меня — две пары глаз, полные тревоги и непонимания.

Они ведь ничего не знали. Ни о Марии, ни о Якубе, ни о моих родителях. Для них я была просто Милой — их сестрой, их лидером, их ворчливой кошкой, которая гладит уши и печёт плохое печенье. Они не знали, что было до.

— Это браслет от Марии, — сказала я, беря его в руки. Серебро было холодным и тяжёлым. — Она была моей сестрой. Названной. Мы поклялись друг другу в подвале монастыря. Мы стали сёстрами. Не по крови, но...

Я замолчала. Слова застряли в горле.

— Мария... — я сглотнула. — Она была готова умереть за меня, а я — за неё. Мы прошли через ад вместе. Горящий дворец. Погони. Облавы. Она тащила меня на руках, когда я не могла идти. Она кормила меня с ложечки, когда я не могла есть. Она... она всегда говорила, что я крольчиха. Постоянно. Каждый день. Это была её любимая шутка. И она подарила мне этот браслет — заявила, что теперь я чистокровная крольчиха и должна носить его не снимая.

Я криво улыбнулась и погладила браслет большим пальцем.

— А потом... потом она умерла. Из-за меня. Потому что я не успела. Потому что я убила Викторию, а Виктория держала их в заложниках. И её последние слова были... — я замолчала, вспоминая стену с выцарапанной надписью, — ...«живи». Она написала это на стене. Когда уже знала, что умрёт. «Мила. Не вини себя. Мы любим тебя. Живи». И всё.

Лия всхлипнула. Кира стояла бледная как полотно, и её пальцы сжимали край передника так, что побелели костяшки.

— А Якуб... — я взяла отвёртку, подержала в ладони. Маленькая. Бронзовая. — Он был её женихом. Они были помолвлены с рождения — знаете, как это бывает у аристократов? — но он... он признался мне в любви. И поцеловал. Дурак. Я тогда не понимала. Думала, что он просто запутался. Что он любит Марию, а ко мне — так, по-сестрински. А он... он любил нас обеих. По-разному. А я его тоже любила. Как брата.

Я перевела дыхание.

— И он тоже умер. Вместе с Марией. Там, в том доме. Я нашла их браслеты. И слова на стене. И их тела. — Я всхлипнула.

Я помню, их тела были изуродованы до неузнаваемости. Их просто замучали до смерти. Настолько долго, что они даже успели написать прощание...

Я отложила отвёртку и взяла дневник. Потёртый. Кожаный. С вырванной страницей.

— Это дневник моего отца. Он... он был странным зверочеловеком. Они с мамой очень хотели ребёнка. Но мама была стерилизована — она раньше работала на Гильдию Воров, и там это была стандартная процедура. И отец... он потратил годы, чтобы найти способ обойти это. Запретные заклинания. Эксперименты. Он пожертвовал титулом, карьерой, всем — ради того, чтобы я появилась на свет. А я... я их убила. Во сне. Активировала боевые протоколы, даже не понимая, что делаю. Мне было десять. Я проснулась в луже их крови.

Лия закрыла лицо руками. Кира подошла ко мне и молча села рядом. Её плечо коснулось моего плеча. Она ничего не говорила — просто была рядом.

— А это амулет, — я взяла камень на верёвочке. — Мне его подарил Ян перед тем, как я пошла спасать Юлию из карцера. Сказал, что он на удачу. Одноразовый. Я так и не использовала его.

Я замолчала. В комнате повисла тишина — густая, плотная, как вода на глубине. Лия отвела взгляд. Кира смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы, но она не отводила взгляд.

— Ты... — начала Лия и запнулась. — Ты столько всего пережила. А мы... мы даже не знали. Мы думали, ты просто... просто наша сестра. Что у тебя всё было... ну, как у всех. А ты...

— Я и есть ваша сестра, — перебила я. — Это не отменяет того, что было. Просто... теперь вы знаете.

Кира ничего не сказала. Она просто обняла меня — крепко, всем телом, уткнувшись носом в моё плечо. Лия, всё ещё всхлипывая, прижалась с другой стороны. Её хвост обвил мою ногу, а уши легли на моё плечо.

Я взглянула на амулет в моей руке ещё раз. Камень был точно таким же, как в тот день, когда Ян отдал его мне перед вылазкой в деревню. Маленький, грубо обработанный, с выцарапанными символами на поверхности. Он был тёплым — нагрелся от моих пальцев, хотя только что лежал в сумке, и я чувствовала знакомое покалывание эфириалов. Внутри камня что-то было. Какой-то узел. Не такой, как боевые протоколы, но… что-то дремлющее.

«Казик сказал, что это рабочий амулет. Одноразовый. На удачу», но амулет так и не понадобился. Столько времени прошло, а он всё ещё здесь.

Видимо, я слишком долго смотрела в одну точку на амулет, потому что Лия успела опомниться от всхлипов. Или, может она решила, что я снова «грущу».

— Ой, а можно мне его? — Лия, которая до этого тихо сидела рядом, мгновенно навострила уши. Её глаза загорелись тем самым, хорошо знакомым мне блеском, и она потянулась к амулету. — Красивое! Дай посмотреть! Дай-дай-дай!

— Лия, это личное, — сказала я, но она уже выхватила камень из моих рук.

— Ого! Он тёплый! Он волшебный? Он работает? Как он работает?

— Я не знаю, как он работает. И это мой амулет. Отдай.

— Сейчас-сейчас, — Лия повертела камень в пальцах, и её уши встали торчком. А потом она вдруг ухмыльнулась хищной, совершенно не ангельской ухмылкой, и сорвалась с места.

— Лия! — Я вскочила и бросилась за ней.

Она вылетела в коридор, промчалась мимо гостиной и ворвалась в комнату, где Ян что-то мастерил за столом. Лия подскочила к нему и сунула амулет прямо ему под нос.

— Дядя Ян! Смотри! Это ты подарил Миле, да?! Это же оно, да?!

Ян замер. Его руки, державшие отвёртку, дрогнули. Он перевёл взгляд с амулета на Лию, потом на меня — я как раз влетела в комнату следом, и его щёки залились густым румянцем.

— Я... э-э-э... — он отложил отвёртку и неловко потёр затылок. — Да. Это я. Ну, тогда ещё. Перед деревней. Я думал... я хотел...

— Ты хотел защитить Милу! — подсказала Лия, сияя. — Это так романтично! Ты подарил ей амулет на удачу, и она его сохранила! Смотри, он даже не поцарапан!

— Я... — Ян посмотрел на меня с некоторым ужасом. — Ты правда сохранила?

Отчасти, я понимаю его волнение. Наверняка, сюда уже мчится разъярённая белка, услышав слова «подарил» и «романтично».

— Конечно, сохранила, — буркнула я, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Это был подарок. Такие вещи не выбрасывают. Даже если они одноразовые и непонятно как работают.

Ян улыбнулся. Он явно был тронут тем, что я не выкинула его подарок. Интересно, что с ним сделает Леона за проявление эмоций не к ней?

А потом из гостиной донёсся голос Казика — он как раз проходил мимо с кружкой чая и остановился, заметив амулет.

— О, — сказал он, прищурившись. — Эта штуковина. Я думал, ты её потеряла. Или продала.

— Я не продаю подарки.

— И правильно. — Казик отхлебнул чаю. — Он, между прочим, дорогой. В смысле, дорогой как память. Не вздумай продать.

Он развернулся и пошёл обратно в гостиную, но у двери задержался и бросил через плечо:

— Кстати, он тебе идёт. Ну, этот камень на верёвочке. Как кулон. Почти как у аристократок, только у них бриллианты, а у тебя — булыжник.

Я осталась стоять посреди комнаты, сжимая амулет в ладони. Казик прав: это не драгоценная подвеска. Не золото, не серебро, не бриллианты. Но в нём чувствовался кластер эфириалов — я ощущала его кожей, когда прикасалась к камню. Как будто внутри была заперта крошечная капля энергии, которая ждала своего часа. 

Но как его активировать? Непонятно. Разбить? Прочитать заклинание? Просто сильно захотеть? Я ничего не знаю об этом амулете.

— Казик! — окликнула я, догоняя его в гостиной. — А как он активируется?

Казик обернулся и пожал плечами.

— А... ну... — он замялся, почёсывая затылок. — Изабелла говорила, что он сам активируется.

— Сам? Как это — сам?

— Ну, когда нужно будет. Когда придёт время. Или когда опасность. Я не вдавался в подробности.

Изабелла. Он упомянул её — впервые за долгое время. Значит, амулет был от неё? Или она просто знала, как он работает?

Я кивнула и задумчиво посмотрела на камень. «Сам активируется». Звучало как бред. Но, с другой стороны, я бессмертная кошка, которая воскресает в другом мире и может превращать зверолюдей в берсерков касанием. После этого «сам активируется» — не самая странная вещь, которую я слышала.

Я надела амулет на шею. Верёвочка была старой, но крепкой. Камень лёг на грудь, прямо поверх рубашки, и я почувствовала его покалывание даже через ткань.

Ну... Он просто висел. Не светился, не нагревался, не делал ничего сверхъестественного. Просто камень на верёвочке.

Ладно. Потом. Сейчас — другое.

Я медленно развернулась. Лия стояла в дверях гостиной и улыбалась своей самой ангельской улыбкой. Той самой, которая всегда предшествовала чему-то крайне подозрительному.

— Лия, — произнесла я ледяным тоном. — Ты взяла мой амулет без спроса. Выбежала из комнаты. Показала его всем. Ты хоть понимаешь, что это было личное?

— Но я же хотела как лучше! — она захлопала ресницами. — Чтобы дядя Ян увидел, что ты его подарок носишь! Он же обрадовался! Ты видела, как он улыбался? Видела?

— Это не оправдание.

— А что — оправдание? — она склонила голову набок, изображая святую невинность.

Я взяла тапок. Лия взвизгнула и бросилась наутёк, но я была быстрее. Тапок прилетел точно по мягкому месту, и Лия, взвыв, подпрыгнула на месте.

— Это за амулет! — объявила я, замахиваясь снова.

— Ай! Я больше не буду! Честное слово!

— Ты в прошлый раз тоже говорила «честное слово»!

Второй удар. Третий. Лия, хохоча и взвизгивая, уворачивалась, но я была неумолима. В конце концов она рухнула на диван, прижимая руки к пострадавшему месту, и заявила, что я — «самая жестокая сестра в мире». Но её глаза сияли, а хвост метался из стороны в сторону — ей определённо нравилось.

— Всё, — сказала я, опуская тапок. — Наказана.

— Я запомню, — пообещала Лия. — И отомщу.

— Попробуй.

Она попробовала. Но это уже совсем другая история…