Вот знаете, бывает такое: вроде нормальное утро, но его портят с самого начала?

Я честно проснулась, добросовестно сделала зарядку, разминку и даже пробежку. Правда, по дому, от комнаты до кухни и обратно пару кругов, потому что на улице моросил дождь.

Подняла Лию и Киру. Кира с утра вела себя на удивление активно — сама встала, сама оделась, даже не морщилась от головной боли. А вот Лия...

— Я себя плохо чувствую, — заявила она, не вставая с кровати.

Я прищурилась. Она лежала, раскинув руки, а её хвост лениво скользил по одеялу. На лице — широченная улыбка. Ни единого признака боли. Даже нос, который вчера распух и кровоточил, выглядел совершенно нормальным.

— Ты вчера ударилась носом, — напомнила я. — А не головой. И не ногами. Вставай.

— Носик — это очень важный орган! — сообщила Лия, не переставая улыбаться. — Через него дышат. Если я буду много двигаться, я буду часто дышать. А если я буду часто дышать, носик заболит снова. Логично?

— Нет.

— Логично, — подтвердила Кира, и я резко обернулась.

Она стояла у шкафа, уже расчесавшись, и смотрела на меня с выражением, зверочеловека, который вдруг решил не работать. Спокойное лицо. Чуть приподнятый уголок губ. Глаза, в которых пляшут искорки.

— Я беспокоюсь о Лие, — произнесла Кира ровным голосом. — У неё была травма. Я не дам ей работать.

— Ты сама вчера получила по голове!

— Сотрясение прошло. Я проверила. — Она коснулась виска кончиками пальцев. — Шишка спала. Зрение в норме. Головокружения нет. Но Лия ещё слаба.

— Я слаба, — эхом повторила Лия и для убедительности прижала уши.

Да они же просто будут сидеть на диване весь день и ничего не делать! Они просто пытаются сбросить на меня все дела!

И вообще, Кира уже сама не выглядит больной!

— Вы, — я ткнула пальцем в Киру, потом в Лию, — вы обе здоровы. Одевайте форму.

Они переглянулись. Синхронно. И на их лицах расцвели одинаковые ухмылки.

— Лия, — сказала Кира.

— Поняла, — ответила Лия.

И прежде чем я успела сделать шаг, она метнулась с кровати. Меня схватили за плечи, развернули, и мир перевернулся. Через секунду я уже лежала на кровати лицом в подушку, а Лия сидела на моей спине, заломив мне руки за спину. Её хвост обвил мою ногу, а она сама держит мои руки, лишая возможности дрыгаться.

— Пусти! — прохрипела я в подушку. — Это насилие! Это...

— Ты слишком напряжена, — пропищала Лия. Тебе нужно расслабиться. А расслабляться лучше всего в форме горничной. Кира, давай!

Кира, уже довольно бодрая, даже не попыталась скрыть удовольствия. Она подошла к шкафу, достала моё платье горничной, которое сама же купила «на всякий случай», и принялась натягивать его на меня прямо поверх ночной рубашки.

Я пыталась вырываться, но Лия держала крепко, а Кира работала без промедлений: Лия на секунду отпустила мои руки, и Кира просунула рукава.

Пока я безуспешно брыкалась и пыталась укусить её за руку, она застегнула пуговицы и надела мне передник. Лия выпустила мои ноги, и я попыталась ударить ногой Киру, но та просто схватила меня за пятку и начала натягивать чулки. Чулки!

Она снова взяла те самые, на размер меньше!

— Это надругательство! — выкрикнула я. — Это домашнее насилие!

— Это семейная традиция, — поправила Кира, затягивая пояс передника. — В нашей семье все носят форму горничной. Даже Леона.

— Леону шантажировали!

Лия наконец слезла с меня, и я резко села на кровати, пытаясь отдышаться. Они обе стояли передо мной: Лия — с ликующим выражением, Кира — с выражением спокойного, ледяного превосходства, которое пугало меня куда больше, чем любые угрозы.

— Я вам не рабочая сила! — выдавила я. — Я... я... я!

— Ты наша сестра, — закончила Кира. — Поэтому мы о тебе заботимся.

И она, не дожидаясь ответа, отвернулась и принялась одеваться в своё обычное платье. Лия, хихикнув, последовала её примеру.

Серьёзно?! Вы сами только что заявили, что тоже будете в платьях горничных!

Бесполезно. Они уже всё решили. Я для них — просто кукла, которую можно наряжать и заставлять работать.

Всё! Конец! Моя жизнь кончена!

Я спустилась вниз, кипя от негодования, и обнаружила, что кухня пуста. Юлии не было. Я заглянула в её спальню — она спала, свернувшись калачиком, и её длинные кроличьи уши безвольно лежали на подушке. Вид у неё был измученный.

— Юлия, — позвала я, тряхнув её за плечо.

Она промычала что-то неразборчивое и попыталась зарыться лицом в подушку.

— Всю ночь... — пробормотала она, — продежурила у кровати... Маленькая лисичка... маленькая помощница... дайте поспать... хотя бы пару часов...

И она перевернулась на другой бок, даже не открыв глаз.

Эй! Меня что, в этом доме каждый воспринимает как личную прислугу?! Я... Я что для них, рабочая сила?!

Я постояла ещё немного, глядя на спящую Юлию. Под глазами у неё залегли тёмные круги. Даже во сне она выглядела уставшей.Видимо, она действительно всю ночь просидела у кровати не смыкая глаз.

...Ладно. Ладно, Кира. Прости меня, что я относилась к тебе так же.

Но в любом случае, я не хочу готовить и не буду! Пусть кто-нибудь другой...

На кухне уже кто-то был.

Я замерла на пороге. У плиты, в фартуке Юлии поверх своего платья горничной, стояла Леона. Она держала в одной руке лопаточку, в другой — сковороду, и на сковороде шипела яичница. Нормальная. С корочкой по краям. С зеленью.

Ян сидел за столом и резался в карты с Казиком. Казик, разумеется, проигрывал и возмущённо тыкал пальцем в карты Яна, требуя пересдачи. Ян, не глядя, отодвигал его руку.

Воистину, мир перевернулся с ног на голову.

Леона, заметив моё немое удивление, обернулась и приподняла бровь.

— Что? — процедила она.

— Ты... ты готовишь, — выдавила я.

— Я вообще-то в монастыре наравне со всеми работала.

— Но ты же всё сбрасывала на Яна!

— За кого ты меня принимаешь?! — Леона стукнула лопаточкой по краю сковороды с искренним возмущением. — Я девятнадцать лет прожила за семью замками в монастыре, а Ян — всего пару недель. Думаешь, я не умею яичницу пожарить?!

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Леона. Готовит. В фартуке. Добровольно. Без угроз и шантажа.

Нет, в голове не укладывается. Она же... Она же Леона! Леона, которую я знаю, приготовит разве что пару коронных ударов левой! И правой тоже.

Ян, не отрываясь от карт, заметил:

— У неё вкусно получается. Почти как у Юлии.

— Почти?! — Леона резко обернулась к нему. — Что значит «почти»?!

— Ну... — Ян замялся, явно осознав, что ступил обоими ногами на минное поле, — ...соли чуть-чуть больше, чем нужно. Совсем чуть-чуть. На кончике ножа.

Леона посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на солонку. Потом на сковороду.

— Вот в следующий раз пусть Юлия и готовит, — буркнула она и отвернулась к плите.

Ян выдохнул с явным облегчением. Казик, воспользовавшись тем, что Ян отвлёкся, попытался подглядеть в его карты. Ян, не глядя, двинул его локтем в бок. Казик охнул.

— За что?!

— За всё, — ответил Ян, не отрываясь от карт.

Хм. Леона готовит завтрак. Ян дерётся с Казиком. Кира и Лия сачкуют. Юлия спит. Что творится в этом дурдоме, боже мой...

Я села за стол. Леона, не оборачиваясь, подвинула ко мне тарелку с яичницей.

— Ешь, — сказала она. — Потом поможешь с уборкой.

— Я не...

— Ешь, — повторила она с нажимом, явно намекая на то, что я съем это или умру. А потом воскресну, и всё равно съем.

Я взяла вилку. Яичница действительно была вкусной. Почти как у Юлии. Но чего-то не хватает...

Так вот, я говорила, что день безнадёжно испорчен?

Завтрак закончился, а вместе с ним — и моя надежда на то, что сегодня кто-нибудь разделит со мной бремя домашней работы. Кира и Лия, усиленно симулируя раненых, расположились на диване в гостиной. Кира с прямой спиной села на манящий мягкий диван, и начала перебирать какие-то бумаги — кажется, сметы для ресторана. Лия легла, положив голову ей на колени, и её хвост лениво скользил по полу туда-сюда.

Обе выглядели абсолютно, неприлично здоровыми.

— У меня до сих пор кружится голова, — сообщила Кира, не отрываясь от бумаг.

— А у меня нос болит, — добавила Лия и для убедительности чихнула. Чих был настолько фальшивым, что даже Казик, проходивший мимо, фыркнул.

— Тебя вообще-то по голове ударили, — заметила я, обращаясь к Кире.

— И по носу, — Лия постучала пальцем по переносице. — Это комбинированная травма. Очень серьёзная. Требует покоя и заботы.

Они издеваются. Они нарочно...

Леона и Ян... А где они?!

Я обошла весь дом. Пусто. Их комната — пуста. Кухня — только остывшая сковорода. Сад — мокрые кусты и ни души.

Видимо, ушли на свидание. По ресторанам, или в парк, или куда там ходят парочки. Везунчики. А я должна работать по дому за шестерых!

Ну, делать нечего.

Я закатала рукава... точнее, поправила рукава дурацкого платья горничной, которое с меня никто не снял, и взялась за работу.

Кира бы сказала: «Начинай с дальнего угла и двигайся к двери». Но ей, видимо, сегодня было лень даже сказать это.

Я начала с того, что просто вытряхнула половик в коридоре, подняв тучу пыли. Пыль осела на только что вымытый подоконник. Пришлось мыть подоконник заново. Потом выяснилось, что под диваном, на котором сидели Кира и Лия, скопилось какое-то невероятное количество крошек — как будто они специально ели печенье и сбрасывали остатки вниз.

Я тёрла пол, согнувшись в три погибели, а они сидели и смотрели.

— Ты пропустила угол, — заметила Кира.

— Я не пропустила.

— Пропустила. У левой ножки.

Я протёрла у левой ножки. Кира кивнула.

Гора белья, скопившаяся за последние дни, высилась в углу ванной, как памятник моему трудоголизму. Чулки Лии, рубашки Яна, передники Киры, мои собственные чулки, которые я вчера порвала о доску. Мыла, тёрла, полоскала, отжимала. Руки покраснели от горячей воды. Хвост намок, и я стала похожа на мокрую крысу.

Интересно, Кира когда-нибудь так же мучилась? Она-то одна на всех стирала...

Нет. Не мучилась. Она Кира. Она, наверное, получает от этого удовольствие. Как от всего, что можно убрать.

А потом... Да, моя любимая готовка обеда. Я встала у плиты, чувствуя себя немного увереннее, чем с молотком. Ножи не кусались, сковорода не пыталась меня убить.

Овощной суп и картофельная запеканка — просто, сытно, и почти ничего не подгорело. Почти. Корочка у запеканки вышла чуть темнее, чем планировалось, но Кира, попробовав, сказала: «Приемлемо». Это был комплимент. По крайней мере, я так решила.

Кстати, Казик тоже куда-то запропостился. После завтрака он поднялся на чердак и с тех пор не спускался. Я даже проверила — лестница, которую я строила, была на месте. А вот с самого чердака не доносится ни звука.

Куда он мог деться? Сидит там, как сыч, и что-то пишет. Может, завещание? Или подсчитывает карточные долги?

На обед Кира и Лия выползли с дивана с видом королевских особ, снизошедших до посещения обеденного стола. Уселись за стол, поправили салфетки, и Лия, захлопав ресницами, пропищала:

— Ми-и-ила, покорми нас с ложечки! Мы же больные!

— Вы не больные, — отрезала я, ставя кастрюлю на стол. — У Киры сотрясение прошло, а у тебя нос даже не распух.

— Это внутренний отёк, — заявила Лия. — Очень опасный. Если я буду много жевать, он лопнет.

— Ешьте сами.

Они переглянулись. Потом Кира пожала плечами, взяла ложку и принялась есть сама. Лия, поняв, что трюк не сработал, тоже взялась за приборы.

Похоже, они не сильно расстроились моему отказу делать за них вообще всё...

Через пару минут Лия уже щебетала о том, какие скатерти нужно купить для ресторана, а Кира задумчиво пережёвывала запеканку и вносила правки в смету.

Юлия проснулась уже после обеда. Спустилась в гостиную — заспанная, с примятыми ушами, в мятой ночной рубашке — и первым делом потянулась к кастрюле. Я молча налила ей тарелку супа. Она съела, поблагодарила, поцеловала меня в макушку, и тут же оживилась.

— Так~! — пропела она, и её глаза загорелись тем самым, хорошо знакомым мне блеском. — Маленькая лисичка, маленькая помощница~! Нам нужно срочно съездить в ресторан и всё там подготовить~! Скоро открытие~! А у нас ещё шторы не повешены~! И меню не дописано~! И...

— Мамочка, у меня нос, — напомнила Лия.

— Нос подождёт~. Ресторан — нет~. Одеваемся~!

И она, не слушая возражений, буквально выдернула Киру и Лию из-за стола. Через десять минут они уже стояли в прихожей, одетые в тёплую одежду, и Юлия, всё ещё сияя, командовала:

— Мила, маленькая кошечка~, ты остаёшься за старшую~. Присмотри за домом~. И за Казиком~. И приготовь ужин~. Мы вернёмся поздно, хи-хи~.

И всё. Просто взяли и ушли. Все втроём. Я чуть не лопнула со злости.

Мне теперь ещё и мыть посуду на всех, и снова готовить — уже ужин. Нету слов моих!

Я встала посреди опустевшей кухни, сжимая в руках мокрую тряпку, и посмотрела на гору грязных тарелок.

Класс! Леона и Ян, наверное, сидят в уютном кафе и едят пирожные. Кира и Лия вместе с Юлией просто сбежали из дома, чтобы не работать А я... я мне — стоять у раковины и тёреть кастрюлю из-под супа! Неблагодарные!

Меня все определённо воспринимают как рабыню какую-то. Как личную прислугу. Как... как Киру.

Только вот Кире это хотя бы нравилось.

Я вздохнула и потянулась за следующей тарелкой. Вода была уже холодной, мыло почти закончилось, и где-то наверху Казик снова что-то уронил.

Короче, вот так я и просрала весь день. И завтра, наверное, будет то же самое. И послезавтра. И...

Поскорее бы объявили результаты экзаменов... И зима...

Я резко поставила тарелку на сушилку и вытерла руки о передник.

Нет. Может, меня всё-таки приняли. Может, я не провалилась. Может...

Тяжело вздохнула. Сначала — ужин. Потом — посуда. А экзамены... экзамены подождут. Как всегда.

И... Мне нужно было готовить ужин. На всех. Снова.

Кулинарная новелла «Как я чуть не сожгла кухню, часть вторая». В главной роли — я, жертва обстоятельств.

Я закатала рукава дурацкого платья горничной, которое так и не сняла, повязала фартук поверх и оглядела кухню. Картошка. Морковь. Лук. Мясо — кусок говядины, который Юлия оставила с утра. Специи. Всё как в прошлый разы, только теперь я была одна, без Лии, путающейся под ногами, и без Юлии, командующей с черпаком.

— Казик! — крикнула я в сторону лестницы.

Тишина.

— Казик, иди сюда! Мне нужна помощь с картошкой!

Тишина. Даже скрипа половиц не последовало.

Он что, помер? Или специально притворяется мёртвым, чтобы не работать?

Я поднялась на несколько ступенек и прислушалась. С чердака не доносилось ни звука. Ни храпа, ни бормотания, ни шелеста карт. Как будто там вообще никого не было.

— Если ты притворяешься, я сломаю дверь на чердак! Вернее, люк! — пригрозила я.

Никакой реакции. Абсолютная, гробовая тишина.

Вот же мудак. Спит, наверное. Или просто игнорирует меня. В любом случае — помощи от него не дождёшься.

Я вернулась на кухню и взялась за нож. Картошку почистила сама. Морковь порезала тоже сама. Никто в этом доме не помогает!

Лук... лук заставил меня плакать. Я тёрла глаза тыльной стороной ладони, размазывая слёзы по щекам, и думала о том, как Кира делала это каждый день. Каждый! День! Без выходных, без жалоб, без попыток свалить работу на кого-то другого.

А я-то думала, что ей это нравится... Что она получает удовольствие от мытья полов и нарезания овощей...

Но это же не так. Вернее, так — она действительно использует порядок, чтобы справляться с тревогой. Но это же не значит, что ей нравится драить уборную или стоять у плиты после целого дня работы?

Я вспомнила, как впервые увидела Киру за работой — ещё в приюте, задолго до того, как мы познакомились. Она тогда мыла полы, и я подумала: «Везёт же, её не заставляют таскать вагонетки»...

...ну ладно, каюсь. Я думала тогда не так. Я надеялась, что всех любимчиков будет ждать судьба старой настоятельницы.

Виновата ли я в этом?

Нет. Имею законное право так думать. Меня избивали кнутом 7 дней в неделю по 12, а потом и по 16 часов в сутки. И это не считая других «прелестей» жизни в приюте.

Честно говоря, я не помню имён тех, с кем я тягала вагонетки в шахте. Я с ними не общалась. Зачем? Они всё равно бы сдохли через месяц от такой жизни...

Тц! Я снова отвлеклась от работы!

Но всё-таки... Кира потом, уже здесь, в особняке... Она же взяла на себя всю домашнюю работу, и я приняла это как должное. Кира любит порядок — значит, ей нетрудно. Кира молчит — значит, ей нравится. Как удобно я всё для себя объяснила.

Честно говоря, если бы кто-то мне предложил снова потягать вагонетки, я бы сначала выдрала ему кадык своими новыми прочными когтями, а потом бы сожгла его останки огненным шаром. И так будет с каждым!

Но Кира... Даже после всего, что с ней произошло...

И Юлия. Она готовит каждый день — завтрак, обед, ужин. И я думала, что это её способ заботиться. Что она делает это с радостью, потому что она «мамочка».

Думаю, на самом деле она просто вставала и готовила, потому что знала, что никто кроме неё готовить и не умеет...

Я шмыгнула носом, теперь уже не только от лука, и бросила нарезанные овощи в кастрюлю. Мясо уже шипело на сковороде, распространяя по кухне запах жареного лука и специй. Я помешала его лопаточкой, попробовала бульон — недосолен, добавила щепотку — и задумалась.

Я ведь никогда не говорила им спасибо. Ни Кире, ни Юлии. Просто ела, кивала и шла дальше. А они продолжали работать. День за днём.

Я вздохнула и убавила огонь под кастрюлей. Рагу медленно булькало, наполняя кухню тёплым, домашним запахом.

Получалось... ну, сносно. Не как у Юлии, конечно. Она бы добавила каких-нибудь трав, о которых я даже не слышала, и всё бы вышло идеально. Но есть было можно.

Наверное.

Я накрыла кастрюлю крышкой и прислонилась спиной к стене. На душе было погано от стыда.

Я ведь всегда считала себя жертвой. А потом сама стала эксплуататором тех, кто считает меня своей семьёй. Пусть и случайно.

Прости, Кира. Прости, Юлия. Я правда не понимала.

Вообще-то, из всей семьи Казик заслуживает пару дней побыть дворецким, с утра до ночи. Правильно Юлия к нему относится — это позорище рода мужского...

И у меня как раз ещё осталась куча работы... Но пусть сидит. Ужин почти готов, а от его помощи всё равно было бы больше вреда, чем пользы. Он бы нарезал картошку криво, и Кира потом...

...Кира бы ничего не сказала. Она просто молча переделала бы всё сама.

Я помешала рагу ещё раз и решила, что хватит с меня на сегодня самокопания. Ужин готов. Осталось дождаться, когда все вернутся.

А до тех пор я наконец-то вздремн... ААААААА, КРЫША СНОВА ПРОТЕКЛА! ДА ЧТОЖ ЭТО ТАКОЕ!

И вот они вернулись. Юлия вплыла первой, ведя за собой Лию и Киру. Все трое выглядели мокрыми до нитки, довольными и слегка уставшими — видимо, развешивать шторы им очень понравилось.

Лия немедленно прильнула к моему боку, обвила хвостом мою ногу, подставила голову и потребовала, чтобы я погладила её уши. Кира молча поправила мою салфетку, которая съехала на полсантиметра влево. Юлия, проходя мимо, чмокнула меня в макушку и пропела: «Маленькая кошечка сегодня так старалась~».

Следом ввалились Леона и Ян. Выглядели они так, будто не на свидание ходили, а как минимум грузили вагоны с углём. Оба взлохмаченные, раскрасневшиеся, в мятой одежде. Ян тяжело опустился на стул и потянулся за чайником. Леона рухнула рядом, даже не поправив съехавший чепчик.

— Как свидание? — спросила я, ставя перед ними тарелки с ужином.

Леона бросила на меня короткий взгляд, в котором читалось: «Ещё одно слово — и ты покойница».

Ян, не глядя, подвинул к ней солонку. Она, не глядя, приняла. Потом он подвинул к ней хлеб. Она приняла и хлеб. Потом он подвинул к ней свою порцию.

— Я не голодна, — сказала Леона.

— Ешь, — сказал Ян.

Она поела. С его тарелки. Свою тоже. Потом они молча встали, побросали посуду в раковину и удалились наверх. Через пару минут из их комнаты уже доносилось мерное сопение. На два голоса.

Как мило. У них наконец-то здоровые отношения...

ТЦ! А МНЕ СНОВА МЫТЬ ПОСУДУ ЗА ВСЕМИ!

Юлия тем временем уже командовала на втором этаже: «Маленькая лисичка, маленькая кошечка~, ванная готова~». Лия, зевнув, отпустила мою ногу и поплелась наверх. Кира, проходя мимо, на секунду задержалась и провела ладонью по моему плечу, и пошла следом.

Я осталась в гостиной одна.

В конце концов, они ведь много заботились обо мне. Ладно уберу за ни...

Казик спустился с чердака, когда я уже домывала тарелки. Он бесшумно, втянув голову в плечи проскользнул на кухню, и, убедившись, что я стою к нему спиной, потянулся к чайнику.

— Даже. Не. Думай. — сказала я, не оборачиваясь.

Рука замерла.

— Я просто хотел чаю, — пробормотал он.

— Ты хотел сожрать остатки ужина и сбежать, оставив мне свою тарелку. И...

Казик замер. Потом, видимо решив, что спорить с агрессивной кошкой бессмысленно, схватил чайник и рванул к лестнице. Его хвост мелькнул на ступеньках и исчез на чердаке.

— Это не кража! — донёсся сверху его голос. — Это экспроприация!

— Это мудачество! — крикнула я в ответ. — Я тебе лестницу разберу!

В ответ — тишина. Только скрипнул люк чердака и щёлкнул засов.

Мудак! Я ему правда разберу! Завтра же! Пусть прыгает!

Я осталась одна в опустевшей кухне. За окном давно стемнело. В раковине высилась гора посуды — тарелки, чашки, кастрюля из-под супа, сковорода из-под запеканки. Полотенце на плече, руки по локоть в мыльной пене.

Тишина, нарушаемая только плеском воды и далёким храпом Казика.

Ненавижу этот мир...
Ненавижу эту семью...

Я стояла у раковины и тёрла очередную тарелку с такой силой, что, кажется, стирала с неё узор.

Где-то там, наверху, Юлия укладывала Лию и Киру, напевая колыбельную. Леона и Ян спали, даже не раздевшись. Казик пил украденный чай на чердаке и, наверное, даже не помоет кружку.

А я мыла. Это моя судьба. Родиться в семье магов, пережить шахту, приют, кол и расстрел — и закончить жизнь у раковины.

Интересно, а в Академии Магии есть факультет посудомойки? Может, меня возьмут? У меня уже опыт.

Уснула я уже ближе к полуночи, когда переделала всю домашнюю работу. Последнее, что я помнила — как заползла в кровать, и Лия, не просыпаясь, прижалась ко мне и обвила мой хвост своим. Кира с другой стороны молча поправила одеяло и положила ладонь на моё плечо.

Итак, прошла ещё пара дней. Честно? Не произошло вообще ничего.

Меня бесцеремонно использовали как бесплатную и согласную на всё рабочую силу. Юлия, Кира и Лия были «слишком заняты» рестораном. Слишком заняты. Рестораном. Три зверочеловека — и все трое заняты одним рестораном. Целыми днями. С утра до вечера.

А по-моему, они просто сбрасывают на меня все дела по дому и втроём гуляют по городу! Иначе чем там можно столько заниматься, в этом ресторане?!

Ну, повесили шторы. Ну, расставили столы. Ну, написали меню. Что там ещё — паркет циклевать? Стены перекрашивать? Фрески на потолке рисовать?

Я не знаю, чем они там занимаются, но домой они возвращались уставшие, довольные и с полными руками каких-то свёртков. Ткани, посуда, какие-то баночки со специями. Один раз Кира притащила старый бронзовый подсвечник с тремя рожками, и потратила весь вечер на то, чтобы начистить его до блеска. Лия притащила оттуда же скатерть с вышитыми лисичками и утверждала, что это «символ ресторана». Юлия притащила бутылку вина — «для готовки~» — и спрятала её так далеко, что даже я не нашла.

Буду надеяться, что Казик тут не причастен. Его нужно беречь и от вина, чтобы не нарушал сухой закон, и от Юлии с бутылкой.

Казик, Леона и Ян — не лучше. Казик куда-то пропадал, просто по волшебству. Я даже нарочно выломала монтировкой засов на чердак — засов поддался с третьего удара. Я ввалилась в его комнату, готовая застать его спящим, или пьяным, или читающим очередную сомнительную книгу. Но Казика не было. Окно распахнуто настежь. С печной трубы свисала верёвка, завязанная аккуратным морским узлом, и уходила вниз, в сад. На подоконнике сиротливо лежала забытая колода карт.

Видимо, ребро у «бедолаги» наконец прошло. Ну держись, Казик. Вернёшься — я тебя заставлю делать капитальный ремонт черепицы.

Я выглянула в окно. Верёвка покачивалась на ветру. До земли было три этажа. Ну, по крайней мере, теперь я знаю, как он выбирается. И как будет забираться обратно. Очень удобно — особенно если лестницу разобрать. Я мысленно прикинула, сколько времени займёт демонтаж, и решила, что завтра же этим займусь.

А Ян и Леона и вовсе домой приходили только чтобы поспать. Серьёзно. Утром они завтракали — иногда даже вместе, иногда даже не кидаясь друг в друга едой. И исчезали до самого вечера. Возвращались уставшие. Очень уставшие. Леона едва доползала до кровати и отключалась, не раздеваясь. Ян выглядел немногим лучше — волосы растрёпаны, рубашка помята, на шее иногда появлялись какие-то подозрительные следы, которые он старательно прятал под воротником.

Мне страшно представить, ЧТО они там такое делают дни напролёт, что так устают. Моя фантазия выдаёт мне настолько страшные картины, каких, наверное, не было даже в библиотеке Юлии в монастыре. Тут уже и не пошутишь особо...

Нет, серьёзно. Они уходят вдвоём. Возвращаются вдвоём. Выглядят при этом так, будто по ним проехал паровоз, а потом сдал назад и переехал ещё раз. И при этом Леона больше не рычит на Яна. Вообще.

Может, они просто бегают марафон? Или записались в секцию по боксу? Да, точно. Бокс. И марафон. И всё остальное.

Я гнала от себя эти мысли. Потому что если начать думать — можно докопаться до такого, о чём мне, одиннадцатилетней, знать не положено. Хотя, положа руку на сердце, после библиотеки Юлии и сейфа моих родителей меня уже ничем не удивить. Но всё равно. Это Леона и Ян. Моя семья. Я не хочу представлять их в... таких контекстах. Даже в образовательных целях.

А я... я готовила. Стирала. Убирала всё поместье. Оно большое. Очень большое. В нём мало комнат, зато каждая комната размером с приёмный зал во дворце, и это почти не преувеличение, я была во дворце вообще-то. Гостиная — тридцать шагов в длину. Кухня — двадцать. Спальни — такие, что эхо гуляет. Коридоры, в которых можно заблудиться. Лестницы, которые нужно мыть. Окна, которые нужно протирать. Полы, которые нужно подметать. И всё это — в одиночку.

И как Амалия десять лет напролёт это всё умудрялась убирать и не ныть?

Она, конечно, была старше. Выше. У неё были длиннее руки и, наверное, какая-то особая горничная магия, которой меня не обучили. Она управлялась со всем этим особняком, пока моя мать ходила полуодетая по дому и разыгрывала с отцом сомнительные спектакли с примерно одним и тем же сюжетом. И ведь Амалия не ныла. По крайней мере, я не слышала.

Может, она ныла по ночам. В своей квартире. Тихо, чтобы никто не услышал.

Хм. Я никогда не задумывалась об этом. А ведь она, наверное, тоже уставала. Тоже хотела, чтобы её хоть кто-нибудь пожалел. Но вместо этого — только «Амалия, подай чай» и «Амалия, вымой пол».

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Нет. Амалия продала мой дом и сбежала с деньгами. Она сдала меня в приют. Она не заслуживает сочувствия.

Но убираться она умела. Этого не отнять.

Я вздохнула, взяла тряпку и пошла мыть очередной подоконник. Где-то наверху скрипнула половица — кажется, Казик всё-таки вернулся. Или это ветер. Или крысы. В любом случае, меня это уже не волновало. Я слишком устала, чтобы волноваться.

Отложила швабру, прислонилась спиной к стене и задумалась. Серьёзно. По-настоящему. Что я вообще знаю про Амалию?

Пункт первый: она очень целеустремлённо хотела получить это поместье. Она терпела. Годами. Мою семью. Мою мать, которая наверняка воспринимала её как личную прислугу. Моего отца, который... который... хааа.

Да, мои родители были просто ужасны. Просто отвратительны. Судя по дневнику отца, их вообще не смущала публика во время их «игр».

Да что там дневник? Они прекрасно знали, что у меня кошачий слух. Знали — и продолжали. Каждый день и ночь. Годами.

И Амалия всё это терпела. Ради дома. Ради наследства. Ради того, чтобы однажды стать хозяйкой особняка. И стала. На какое-то время. Пока не сбежала с деньгами.

Пункт второй... я не буду выдумывать. Я не могу подтвердить или опровергнуть того, участвовала ли Амалия в этой... семейной традиции. Да, она прямо показывала, что ей мерзко. Морщилась. Отворачивалась. Всем своим видом демонстрировала: «Я здесь ни при чём, это всё они».

Но ещё она показывала, что любит меня. Кормила с ложечки. Учила этикету. Заставляла держать осанку. Она была единственным взрослым в этом доме, кто вообще обращал на меня внимание — не как на игрушку, не как на объект для странных ласк, а как на ребёнка.

И где я оказалась? И из-за кого? Она меня просто выкинула, как... как... она просто выбросила меня из дома, как нашкодившего котёнка!

Ну, да, это я убила маму и папу... но в общем вот! Она могла бы меня спрятать. Могла бы помочь. Могла бы хотя бы попрощаться. А вместо этого — приют. Шахта. Тухлая рыба. Кнут. Чулан. Всё, через что я прошла, — всё это началось с того, что она захлопнула дверь и уехала с деньгами.

Пункт третий: у неё была отдельная квартира где-то в Кракове. Или дом.

Я вспомнила это только сейчас, но ведь она действительно каждую ночь уходила. Сразу после того, как стемнело, — всё, её уже не было. У неё была своя жизнь. Свой дом. Свои тайны. Она не жила в этом особняке постоянно — она сюда приходила работать. Как горничная. Как... кто?

Нет, она была сестрой отца, но вела себя как наёмная прислуга. Странно. Очень странно. Зачем аристократке работать горничной в доме собственного брата? Ради наследства? Но неужели нельзя было просто жить здесь на правах родственницы? Почему она выбрала роль служанки?

Пункт четвёртый: мои родители воспринимали свои «игры» как что-то мелочное, что-то на уровне лёгкого флирта. Это было для них как... даже не знаю. Как совместное хобби. Как коллекционирование редких книг. Просто развлечение.

И они очень, очень хотели ребёнка. А тут как раз горничная. Чистокровная. Без мужа — наверное, без мужа, кому нужна девушка без денег и приданого? Идеальный вариант. Свой зверочеловек. Не надо никого искать на стороне. Всё под контролем. Всё в семье...

Интересно, может ли у меня быть чистокровный брат?.. Или сестра... От Амалии и отца...

АААААААААА! ОПЯТЬ МНЕ МОЙ МОЗГ ПОДСОВЫВАЕТ БРЕДОВЫЕ МЫСЛИ!

Я зажмурилась и замотала головой так, что хвост хлестнул по стене. Нет. Нет-нет-нет. Я не буду об этом думать. Это просто мой мозг пытается найти объяснение тому, почему Амалия была так добра ко мне — а потом так жестока.

Может, она действительно заботилась обо мне. Может, она действительно меня любила. А потом — просто не смогла справиться. Или испугалась. Или...

ФУ! ФУ! ТОЛЬКО НЕ ОТ АМАЛИИ!

Я представила себе лицо Амалии. Её аккуратно уложенные волосы. Её закрытую одежду. Её улыбку, которую она надевала, когда разговаривала со мной. «Держи» — говорила Амалия без какой-либо особой причины, и давала мне конфеты. Настоящие, шоколадные, с начинкой из вишнёвого ликёра. И где она их брала? Такие ведь стоили бешеных денег.

Она была такой правильной. Такой безупречной. Такой... чужой. И если у неё и правда был ребёнок от моего отца — то этот ребёнок был бы моим братом. Или сестрой. Чистокровным. Законным — потому что у Амалии, в отличие от меня, не было полоски на хвосте. И они бы жили где-то там, в тепле и достатке, пока я гнила в шахте...

Но она же чистокровная аристократка. И мои родители же ну очень сильно хотели достать себе хоть где-нибудь ребёнка...

ТЬФУ-ТЬФУ-ТЬФУ! НЕТ! НЕТ!

Я вскочила и заходила по комнате, размахивая руками, как будто это могло разогнать липкие, отвратительные мысли.

Нет! Даже если это правда — я не хочу об этом знать!Не хочу. Я и так слишком много знаю о своей семье.

Слишком много такого, о чём мне, одиннадцатилетней, знать не положено. Слишком много такого, от чего хочется забиться в угол и не вылезать...

...Буду надеяться, что если у этой твари есть ребёнок, то он тоже пройдёт через шахты. Ну, просто так, для профилактики. Чтобы жизнь мёдом не казалась.

Я замерла. Прислушалась к себе.

Нет. Неправда. Я не желаю зла незнакомому ребёнку только за то, что он, возможно, существует. Это просто усталость. Это просто злость. Это просто... всё вместе.

Я вздохнула и подняла швабру.

Хватит.

Хватит думать об Амалии. О моих родителях. О том, чего я не знаю и, возможно, никогда не узнаю. У меня есть дела — швабра, тряпка, плита. И тишина пустого особняка, в котором эхо разносит мои шаги, как будто я тут одна

...Хотя, может, я и правда одна. Просто пока не поняла этого.

В общем и целом, наступил вечер. Я сидела на кухне, привалившись спиной к тёплой плите, и смотрела в одну точку. Тарелки были вымыты. Полы — протёрты. Ужин — съеден. Казик — где-то там, за окном, карабкается по верёвке обратно на чердак, и мне было плевать. В доме стояла тишина, и лишь часы в гостиной мерно отбивали секунды.

Но из моей головы так и не пропала мысль об Амалии.

Я должна знать точно. Хрен с ней, с местью — дом я вернула, а деньгами она там подавится как-нибудь сама.

Ребёнок Амалии. Я точно должна знать: есть он или нет. Если у меня есть родной... Ну, то есть не совсем родной брат или сестра...

Э-э-э, кажется, это называется единокровный? 

В общем, если у меня есть брат или сестра, я должна его получить.

Ну, не в том смысле, что как вещь... Э-э-э...

Вдох.

Выдох.

Так. Сначала. Гипотетически... Я сама придумала эту гипотезу...

Есть шанс, что существует мой родственник. Или родственница. Я чисто из принципа не буду считать Амалию за родню — она сама вычеркнула себя из семьи, когда продала мой дом и бросила меня в приюте. Дедушки, бабушки... я про них вообще ничего никогда не слышала. Отец не рассказывал. Мать — тем более. Может, их уже нет в живых. Может, они живы, но им плевать. Неважно.

Итак, взять Амалию. Она просто взяла и выкинула меня. Так с чего бы ей не поступить точно так же с другим нелюбимым ребёнком? Особенно если этот ребёнок — от моего отца-извращенца. Если Амалия действительно участвовала в «семейной традиции»... то ребёнок мог быть для неё нежеланным. Напоминанием. Проблемой.

Ну, я-то, конечно, просто мешалась при получении наследства, это и так понятно. Но если есть ещё один нелюбимый ребёнок? Страшно представить, через что он мог пройти.

Я представила себе маленького котёнка — чёрного, как Амалия, с аккуратными ушками и испуганными глазами. Он стоит у ворот приюта и не понимает, почему мама ушла. Почему она не обернулась. Почему...

...Ладно, я на самом деле преувеличиваю. Кто сказал, что Амалия выкинула бы в мусорку своего ребёнка? Не настолько же она плохая, в конце концов?

Она была добра ко мне. Она учила меня этикету, она кормила меня с ложечки, она поправляла мою осанку и гладила по голове, когда никто не видел.

Да, потом она меня предала. Но это не значит, что она способна предать собственного ребёнка. Может, для неё я была просто чужой — дочерью брата, которого она не любила. А своего ребёнка она бы защищала. Может быть, именно ради него она и сбежала — чтобы спасти. Чтобы увезти подальше от этого проклятого дома.

Короче, нужно точно узнать две вещи. Во-первых, есть ли у меня брат или сестра. Во-вторых, требуется ли ему или ей помощь.

Если даже весь мир отвернулся от этого несчастного ребёнка — я буду той, кто протянет ему руку помощи. Или ей. Я знаю, каково это — когда тебя бросают. Я знаю, каково это — когда ты никому не нужна. И если где-то там, в этом огромном равнодушном городе, живёт мой единокровный брат или сестра, который думает, что он один, — я его найду. Я её найду. И помогу. Чего бы это ни стоило.

...Но для начала нужно выяснить больше об Амалии. Потому что я, по сути-то, о ней ничего и не знаю.

Так. Во-первых, нужно поискать её бывший дом или квартиру. Где-то в Кракове. Она уходила каждую ночь — значит, это недалеко. Может, в соседнем квартале. Может, на соседней улице. Может...

Мда. Радиус поисков не сильно сузился.

Краков — большой город. Очень большой. Квартира Амалии может быть где угодно — от фешенебельного района у Академии до какой-нибудь дыры на окраине.

Я даже не знаю, с чего начать. Может, спросить у Юлии? У неё везде есть связи. Или у Леоны — она бывший агент Гильдии, может, знает, как искать людей. Или...

Тц. Ладно, потом подумаю.

Я встала, потянулась и пошла наверх. Главное — результаты экзаменов. Это важнее. А поиски... поиски подождут. В конце концов, если этот ребёнок существует, он ждал уже год. Подождёт ещё пару дней. А я пока придумаю план.

И да. Я всё-таки разберу лестницу Казика. Завтра же. Это не связано с Амалией, но это нужно сделать. Для профилактики.

Во-первых, я просто отвязала верёвку от печной трубы.

Никакой драмы. Никаких криков. Поднялась на чердак, пока Казик где-то шлялся, и перерезала кухонным ножом гордиев узел, на который Казик потратил, наверное, полдня. Верёвка с мягким шорохом упала в сад. Я выглянула в окно — она лежала на мокрой траве, как дохлая змея. 

Ха! Теперь Казик не прокрадётся в дом незаметно. Пусть лезет через парадный вход, как все нормальные зверолюди. Или через окно гостиной. Или вообще не лезет.

Я отряхнула руки и спустилась вниз.

Во-вторых, я испекла печенье. Всё, как меня учила Юлия!

Муку просеяла дважды. Масло размягчила до комнатной температуры. Тесто замесила и оставила отдыхать на час — и сама заодно поспала час, потому что чёт сморило. И вот она я, сижу за столом, пью чай с печеньками!..

Кому я вру? Вышло плохо. Кондитер из меня неважный.

Печенье было... странным. Не подгорелым — с этим я справилась. Не пересоленным — я вообще забыла добавить соль. Сахар положила на глаз, и глаз, как обычно, подвёл.

В итоге печенье получилось пресным, жёстким по краям и мягким в середине — как будто тесто не пропеклось до конца. Я жевала и пыталась понять: нормально? Или нет?

Не распробовала. Съела ещё одно.

Потом ещё одно. И ещё. С чаем всё уходило хорошо — чай был с мятой, мой любимый. Печенье крошилось, таяло во рту, оставляло послевкусие сырого теста и детской обиды. 

Почему у Юлии получается, а у меня — нет? Я же делала всё по рецепту. Почти. Ну, может, сахара надо было не на глаз, а ложкой...

Короче, пока я занималась самобичеванием, я случайно съела всё печенье. Вообще всё. Целый противень. Подчистую.

Когда я сунула руку за следующим, пальцы нашарили только пустую тарелку и крошки.

Я уставилась на тарелку. Тарелка посмотрела на меня с немым укором.

Короче, всё! В следующий раз заставлю кого-нибудь сходить в нормальную кондитерскую. И купить КУЧУ тортиков! Деньги-то у нас есть.

Я как раз допивала третью кружку чая, когда хлопнула входная дверь. Пришли Ян и Леона. Оба — уставшие, взъерошенные, в мокрой одежде. У Леоны на скуле красовалась свежая царапина. У Яна рубашка была порвана на плече. Но при этом они оба выглядели... довольными? Нет, не то слово. Скорее, удовлетворёнными. Как два хищника, которые только что вместе загнали добычу и теперь не могут решить, кто будет есть первым.

И не надоело им гулять?! Но ничего, они у меня попляшут!

— Вы готовите ужин, — заявила я, даже не дав им снять обувь.

Леона замерла на полпути. Ян, который как раз наклонился расшнуровать ботинки, медленно выпрямился.

— Что? — переспросила Леона.

— Ужин готовите вы сегодня. Я устала. Я итак весь день убиралась. И пекла печенье. А вы где-то шлялись. Так что теперь — вперёд. Плита там. Продукты в кладовке. Вперёд!

Леона посмотрела на меня долгим взглядом. Я приготовилась к бою — сейчас она скажет что-то резкое, или ударит, или просто развернётся и уйдёт. Но вместо этого она вдруг хмыкнула и стянула с вешалки фартук.

— Ладушки, — сказала она. — Ян, будешь резать лук.

— Почему я?! — возмутился Ян, но уже без прежнего страха. — В прошлый раз я рыдал над ним полчаса!

— Значит, в этот раз продержишься час. Иди.

И они пошли на кухню. Вдвоём. Я рухнула на стул за столом и прикрыла глаза. 

Тц. Даже так эти двое умудряются... флиртовать? Короче, ведут себя крайне странно.

Я наблюдала за ними сквозь полуприкрытые веки. Леона стояла у плиты и помешивала что-то в сковороде — её движения были уверенными, даже властными. Ян резал лук и уже через минуту начал шмыгать носом. Леона, не оборачиваясь, бросила ему полотенце.

— Вытри глаза, — буркнула она. — А то нарежешь криво.

— Я не плачу, — возразил Ян, вытирая слёзы. — Это лук.

— Я знаю, что лук. Но выглядит так, будто ты плачешь. А я не хочу, чтобы Казик зашёл и сказал, что я тебя обижаю.

— Ты меня постоянно обижаешь.

— Это другое. — Леона наконец обернулась, и я увидела, как уголок её губ дрогнул. — Когда я тебя обижаю — это за дело.

Ян фыркнул, но промолчал. Он продолжал резать лук, и рыдать в три ручья. Леона отвернулась к плите, и её хвост, пушистый и длинный, легко скользнул по его спине. Как будто случайно. Как будто она просто повернулась и не заметила.

Но я-то видела, хе-хе!..

Странные. То ли дерутся, то ли заботятся друг о друге. Никакой логики.

Входная дверь скрипнула. Я подняла голову. На пороге стоял Казик — грязный, взъерошенный, с верёвкой в одной руке и выражением глубочайшей, вселенской обиды на лице. Увидев меня, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Потому что я уже вскочила со стула и схватила швабру, прислонённую к стене.

— Ты! — рявкнула я, замахиваясь. — Ты куда пропадал?! Ты знаешь, сколько я работала, пока ты где-то шлялся?! Ты вообще в курсе, что верёвка упала?!

— Я заметил! — взвыл Казик, прикрываясь верёвкой как щитом. — Я всё лицо расцарапал, пока собирал верёвку по кустам!

— И поделом!

Он увернулся от первого удара, от второго, от третьего, и рванул к входной двери с такой скоростью, какой я от него никогда не видела. Дверь хлопнула. Казик исчез в саду, и только его возмущённый крик донёсся из-за окна:

— Я ВООБЩЕ-ТО РАНЕН! У МЕНЯ РЕБРО! И ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ТРАВМА!

— БЕГАЕШЬ — ЗНАЧИТ, ЗДОРОВ! — крикнула я в ответ и с грохотом захлопнула окно.

На кухне повисла тишина. Ян и Леона, не сговариваясь, уставились на меня. У Яна в руках замер нож с налипшим луком. У Леоны — лопаточка, с которой капало масло. Оба смотрели с одинаковым выражением: смесь уважения, удивления и лёгкого опасения.

— Что? — буркнула я и села обратно за стол.

— Ничего, — ответила Леона и отвернулась к плите. Но я видела, как её плечи чуть вздрагивают — кажется, она тихо смеялась. Ян тоже фыркнул и вернулся к луку.

Я, кажется, становлюсь тираном... Нет. К нему такое отношение — самое то. На лучшее он не заработал.

Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Из кухни доносилось шипение масла, ритмичный стук ножа и редкие, тихие переговоры — Леона что-то ворчала, Ян что-то отвечал, и в их голосах больше не было ни злости, ни страха. Просто двое зверолюдей, которые вместе готовят ужин.

Хм. Может, не всё ещё потеряно. Может, эта семейка когда-нибудь станет нормальной. Лет через десять. Или двадцать... Или никогда.

Я вздохнула и потянулась за кружкой с остывшим чаем. За окном сгущались сумерки.

И где этих троих чёрт носит?..