Я проснулась от того, что не могла дышать.

СПАСИТЕ!!!!

Лия во сне всегда прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в плечо и закинув хвост мне на лицо. Сейчас хвост лежал ровно поперёк носа и рта — пушистый, рыжий, пахнущий лавандовым маслом. Я чихнула. Лия не пошевелилась.

С другой стороны ко мне прижималась Кира — ровно настолько, насколько позволяла её травма: рука на моём плече, хвост аккуратно обёрнут вокруг моей щиколотки, дыхание ровное и бесшумное. Кира спала как образцовый труп — прямо, симметрично, не шевелясь. Сегодня она, видимо, решила спать уже не на диване.

Я осторожно высвободила ногу из хвоста Киры, потом убрала хвост Лии со своего лица. Лия завозилась и пробормотала:

— Мам, ещё пять минуточек...

— Я не мама, — сказала я.

Лия, не открывая глаз, снова зарылась носом в моё плечо. Кира, тоже не открывая глаз, произнесла ровным голосом:

— Лия, отпусти Милу. Ей сегодня на экзамены.

— Я её грею, — возразила Лия.

Кира села на кровати — резко, как будто внутри у неё сработала пружина. А потом моментально согнулась — видимо, головная боль напомнила о себе. Она зажмурилась, прижала ладонь к виску и несколько секунд просто дышала.

— Подъём, — сказала Кира через силу. — У нас сорок минут до выхода. Из них десять — на завтрак, пятнадцать — на одежду, пять — на проверку одежды, пять — на повторную проверку, и пять — запасные.

— Ты забыла про умывание, — сказала я.

— Умывание входит в одежду.

— Как?

— Умывание — это подготовка тела к одежде.

Я выползла из кровати. Лия немедленно заняла освободившееся тёплое место, свернувшись калачиком и обняв подушку. Её хвост свесился на пол и начал медленно подметать доски.

Я вздохнула. Экзамены. Сегодня.

А я не прочитала ни одного учебника.

Ну и ладно. Пойду как есть. В конце концов, что они мне сделают?

На кухне уже было шумно.

Юлия стояла у плиты и переворачивала оладьи. На ней был фартук поверх нормального, адекватного длинного домашнего платья — верный признак того, что она настроена серьёзно. Рядом с плитой стоял Ян, прижимая к глазу мокрую тряпку. Второй глаз у него был открыт и смотрел на мир с выражением зверочеловека, который уже всё понял и смирился.

— Доброе утро, — сказала я, садясь за стол.

— Доброе, — ответил Ян. — Леона уронила на меня сковороду.

— Она не уронила, — донеслось от Юлии. — Она метнула.

В дверях появилась Леона. Она была в платье горничной без дурацкого чепчика, но оно было мятое настолько, как будто она только что бегом сбегала до Варшавы и назад. Выглядела она довольной — настолько, насколько Леона вообще может выглядеть довольной.

— Ты сам напросился, — сказала она Яну.

— Но ты же...

Юлия перевернула очередную оладью и сказала, не оборачиваясь:

— Если вы сейчас начнёте драться, я расстроюсь~.

На кухне повисла тишина. Ян и Леона переглянулись и одновременно сели за стол максимально далеко друг от друга. Видимо, угроза «я расстроюсь» в устах Юлии работает лучше любой магии.

Из своей комнаты снизошёл на первый этаж Казик. Он был помят, небрит и щурился на свет. Ничего не сказал, просто сел за стол и потянулся к чайнику. Леона проследила за его рукой взглядом, и я заметила, как её пальцы сжались в кулак. Но вставать не стала.

— Доброе утро, — сказал Казик хрипло.

— Ты опоздал на завтрак~, — сказала Юлия ровно.

— Я не опоздал. Я пришёл.

— Ты пришёл, когда я уже почти закончила~.

Казик открыл рот, но тут Леона под столом пнула его по ноге. Не сильно. Но ощутимо.

— Ай. За что?

— За то, что опоздал.

— Это не тебя касается!

— Меня касается всё, что касается порядка в этом доме, — сказала Леона и пнула его снова, на этот раз чуть сильнее.

— Полегче, — сказал Ян и положил руку ей на плечо.

Леона повернулась к нему и, не меняясь в лице, пнула и его. Ян молча ударил её локтем в бок. Леона ответила. В течение трёх секунд они обменивались тычками с каменными лицами.

— Вы закончили~? — спросила Юлия, ставя на стол тарелку с оладьями.

И что с ними не так?

Леона задирает Яна, Ян отвечает ей тем же. Со стороны выглядит как взаимное насилие, но для них это... норма? Она получает от этого удовольствие?

Она изнуряла себя тренировками день и ночь. Нарочно ввязывалась в драки. Избивала всех вокруг — даже детей, даже Казика. И когда Ян давал ей сдачи, в её глазах мелькало что-то похожее на... удовлетворение.

Она мазохистка.

Я в спешке отогнала эту мысль.

У всех зверолюдей отличный слух. Если бы я сказала это вслух, Леона услышала бы даже из другого конца дома и гарантированно одарила бы меня парой фингалов.

В кухню вошла Лия, ведя за собой Киру. Кира всё ещё морщилась от головной боли, но двигалась уже увереннее. Лия усадила её за стол, потом села рядом и прильнула всем телом.

— Пятнадцать минут на завтрак, — объявила Кира. — Потом одежда.

— Я уже одета, — сказала я.

Кира окинула меня взглядом. Я была в штанах, рубашке и галстуке. Никакого платья горничной. Никакой юбки.

— Мы это проверим, — сказала она.

Юлия поставила передо мной тарелку. Оладий было пять штук — ровно столько, сколько я могла съесть, не переедая. Юлия знала меру.

— Сегодня важный день~, — сказала она, садясь напротив. — Экзамены. Ты готова~?

— Нет, — честно ответила я.

Лия, уже успевшая уткнуться носом в тарелку, подняла голову и сказала:

— Мила всё сдаст. Она умная.

— Она не готовилась, — заметила Кира.

— Умным не надо готовиться, — отрезала Лия с непоколебимой детской логикой. — Готовятся только те, кто не умный. А Мила умная, значит, она не готовилась специально.

Я не стала объяснять, что не готовилась не потому, что умная, а потому что ленивая. Это означало бы полное принятие поражения.

В конце концов, вдруг повезёт, и попадутся вопросы, на которые у меня есть ответ?

После завтрака Кира проверила мою одежду. Осмотрела воротник, одёрнула рукава, поправила галстук, затянула его на полсантиметра туже — и удовлетворённо кивнула.

— Нормально, — сказала она. — Можешь идти.

— И это всё? — удивилась я.

— У тебя всё ровно. Почти. Галстук был смещён на три миллиметра влево. Я поправила.

— Спасибо, Кира.

— Не за что. — Она помолчала и добавила, чуть тише: — Удачи на экзаменах.

Кира. Пожелала мне удачи. Вслух. Добровольно.

Мир точно сошёл с ума.

Я с нереальным трудом убедила Юлию, что не могу прийти на экзамены в платье горничной.

Вообще-то, по-хорошему, воспитанной леди следует ходить в роскошном платье, если она хочет показать, что знает аристократический этикет, но...

В конце концов, может, и так прокатит? Мода ведь какая — мужчины носят колготки, длинные парики и красят ногти. Викторианская же эпоха. Может, просто все решат, что я — парень?

Правда, я без понятия, кто такая Виктория, и почему в честь неё назвали эпоху. Неужели Глава Гильдии Воров была настолько влиятельной?

Юлия вздохнула, поправила мой воротник и сказала:

— Ты всё равно моя маленькая кошечка~. Даже в штанах~.

Кира уснула на диване — сотрясение всё ещё давало о себе знать. Ян и Леона тоже остались дома: заявили, что у них есть свои дела, и, судя по тому, как агрессивно Леона сегодня утром нападала на всех, «дела» предполагали только двоих участников и будут проводиться в запертой комнате. Казик, ни на кого не глядя, сел перебирать свои карты.

Мы вышли из дома. Юлия и Лия провожали меня до ворот. У ворот Юлия погладила меня по голове, Лия обвила мой хвост своим и прошептала: «Ты самая лучшая, не бойся». Я кивнула, поправила галстук и шагнула в ворота.

Я поймала паромобиль такси и села

— До Академии Магии.

Таксист кивнул и поехал. Забавно. В Кракове есть хоть кто-то, кто не знает, где Академия? Наверное нет. Её шпиль видно из любой точки города, да и за городом тоже.

Доехали. Вылезла из паромобиля на кампусе.

Окружающие явно недвольны тем, как припарковался таксист. Ну и ладно.

У меня сейчас есть другая проблема. Я буквально чувствую как у меня дрожат коленки.

Нет-нет-нет! Я ВОВСЕ не волнуюсь!

Глубоко вдохнула, и распахнула двери. Уверенно вошла в главный зал и внутренне приготовилась.

Здесь было многозверолюдно. Студенты и их родители-аристократы толпились вокруг регистрационных столов, сверкали браслетами на хвостах и гудели ровным возмущённым гулом — где-то кто-то потерял документы, где-то кто-то возмущался, что его сына не записали на удобное время. Воздух пропитан смесью дорогих духов, пота и нервного напряжения.

Я вдохнула, выдохнула и шагнула вперёд.

У меня чёрные волосы, перемежающиеся белыми прядями без всякой системы — пятна, полосы, локоны. Хвост такой же: чёрно-белый, с узором, который не подчиняется никакой логике. И волосы до бёдер. Одно это уже достаточно редко.

Я ожидала, что на меня уставятся все разом. Что повиснет тишина. Что кто-то ахнет, кто-то зашепчется, а кто-то, возможно, скажет что-нибудь вроде: «Грязнокровная кошка?! Здесь?!»

А потом начнётся коллективная травля, которую я не смогу остановить словами, и единственным способом прекратить её будет массовая резня, и меня арестуют ещё до того, как я сдам первый экзамен, и Юлия расстроится, а Лия будет плакать...

На меня посмотрели.

Ровно на секунду. Пара аристократов скользнули взглядами по моему хвосту, по волосам, по галстуку.

Кто-то отвернулся к собеседнику. Кто-то зевнул. Какая-то дама-лисица поправила браслет на хвосте и сказала своему мужу: «Дорогой, ты не видел расписание?»

Всё.

Я стояла в центре зала с самым необычным хвостом в королевстве и ждала. А они просто... потеряли интерес.

Это... Это...

Причина выяснилась быстро.

В центре зала, прямо на мраморном полу, расположились двое. Первый — медведь, огромный, с круглыми ушами и шарфом вокруг шеи, несмотря на то что в помещении было тепло. Второй — бельчонок, крошечный, с огромным моноклем, который выглядел на половину его головы. Между ними стояла стеклянная бутылка с водой.

— Ты не попадёшь, — сказал бельчонок.

— Попаду, — ответил медведь.

Вокруг них собралась изрядная толпа аристократов, которые следили за происходящим с тем же выражением, с каким следят за уличными акробатами. Я подошла ближе, сама того не заметив.

Медведь взял бутылку, прицелился и бросил её. Бутылка перевернулась в воздухе, ударилась дном о пол и, вопреки всем законам физики и ожиданиям, разбилась. Вода растеклась лужей. Осколки разлетелись по мрамору.

— Ты не попал, — констатировал бельчонок.

— Она должна была устоять.

— Ты разбил уже три, — напомнил бельчонок.

— Четыре, — поправил кто-то из толпы.

Медведь поднял голову, посмотрел на говорившего и сказал:

— Я не считаю ту, первую. Она сама упала.

— Ты её уронил, когда доставал из сумки, — заметил бельчонок.

— Это не считается.

Аристократы вокруг перешёптывались. Кто-то смеялся в кулак. Но никто не вмешивался — видимо, это было слишком забавно. Я смотрела на эту сцену и чувствовала, как во мне поднимается странное, незнакомое чувство.

Они правда не обратили на меня внимания.

Я — грязнокровная кошка с пьебалдизмом, волосами до бёдер и хвостом, который выглядит как карта сражения двух армий, где победила ничья. А они смотрят на медведя, который разбивает бутылки об пол.

Тц.

Медведь тем временем достал из сумки ещё одну бутылку.

— У тебя там много бутылок? — поинтересовался кто-то из зрителей.

— Это не важно.

Я стояла и смотрела, как медведь кидает очередную бутылку. Она разбилась спустя пару бросков. Бельчонок вздохнул, поправил очки и сказал:

— Может, попробуем что-нибудь другое?

— Что?

— Не знаю. Что-нибудь не стеклянное.

— А какой тогда смысл?

Я развернулась и пошла искать регистрационный стол. За моей спиной раздался звон — кажется, ещё одна бутылка не выдержала.

Хах. Вот так. Я — не главное событие дня. Как-то... Непривычно.

Я нашла стол регистрации. За ним сидел старый кот с бакенбардами и замученным выражением лица. Он даже не поднял на меня глаз.

— Фамилия?

— Гольшанская.

— Гольшанская... — он провёл пальцем по списку. — А, вот. Вы в списке. Распишитесь.

Он пододвинул мне бумагу. Я расписалась. Он поставил галочку и сказал:

— Следующий.

— И всё? — спросила я.

— А что ещё?

— Ну... вы не хотите спросить, почему у меня такой хвост?

Кот поднял глаза впервые за весь разговор. Посмотрел на мой хвост. Потом на меня. Потом снова на хвост.

— Это какое-то медицинское состояние? — спросил он.

— Нет. Это просто окрас.

— Тогда зачем мне спрашивать?

— Ну... — я не нашлась что ответить.

— Следующий, — повторил кот и потерял ко мне интерес.

Я отошла от стола с ощущением, что меня только что оскорбили, но я не поняла, как именно.

У меня был план. Я продумывала, как буду сражаться. А они просто... не заметили? Но это же неправильно!

Я вышла в коридор, чтобы найти аудиторию для первого экзамена. Навстречу шли две девицы — лиса и волчица, судя по ушам. Я внутренне напряглась.

Сейчас. Сейчас они заметят.

— Ты видела, что этот недоносок сделал? — сказала лиса.

— Облапал её, — ответила волчица.

— Чёртовы грязнокровные... Здесь Академия или притон?

— Я уже не хочу тут учиться. Скажу папеньке, что я не буду тут учиться!..

Они прошли мимо. Ни одна не посмотрела на меня. Вообще.

Я постояла несколько секунд, глядя им вслед. Потом пошла дальше. Где-то в глубине души я начинала понимать, что аристократическая травля, к которой я готовилась, существует только в моём воображении. Реальным аристократам было на меня плевать.

Это обидно. Я готовилась... У меня был план... Я продумывала, как буду сражаться. А они просто...

Аудитория нашлась в конце коридора. Высокие двери, криво приклеенная бумажка «Математика. Письменный экзамен».

Я вошла, нашла своё место у окна, и села. В аудитории уже было двадцать зверочеловек, и все они выглядели так, будто готовились к этому дню всю жизнь. Учебники, конспекты, исписанные мелким почерком листы — и только у меня на парте лежала одна-единственная ручка, которую я где-то нашла.

Где? Не знаю. Она у меня уже была.

Экзаменатор — сухопарый лис в мантии, с таким выражением лица, будто он только что съел лимон и запил уксусом, раздал билеты. Я перевернула свой.

Так. Первая задача... вроде знакомая. Вторая... что-то из того, что я учила год назад. Третья... о боги.

Я вгрызлась в первую задачу. Получалось медленно, со скрипом, как несмазанная телега. Решение вышло грязным — с явно лишними шагами, с перечёркиваниями, с помарками на полях. Но ответ вроде бы сошёлся. Вроде бы.

На второй я зависла. Формула, которую я смутно помнила, всплыла в памяти — но, кажется, я применила её наоборот. Или не наоборот. Или вообще не ту формулу.

Я написала что-то, зачеркнула, написала снова. Экзаменатор, проходя мимо, заглянул в мой лист и нахмурился. Я сделала вид, что так и надо.

Третья задача. Я честно пыталась. Исписала пол-листа, перечеркнула, начала заново. Время утекало, как вода сквозь пальцы. Я слышала, как другие абитуриенты уже переворачивают листы, а я всё ещё сидела над третьей задачей и пыталась понять, что от меня вообще требуется.

Когда время вышло, я дописала последнюю строчку скорее для очистки совести, чем для результата, и сдала лист.

В коридоре абитуриенты уже обсуждали решения. Я невольно прислушалась.

— ...последнюю задачу можно было в два действия, — говорил какой-то лис, размахивая хвостом. — Я вообще удивился, что она в билете. Элементарно же.

Два действия. У меня было семь.

Ну, хоть что-то написала.

Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Математику я завалила. Это очевидно, как день. Может, на низший балл и натяну — первая задача решена, вторая наполовину, но не больше.

Но это только первый экзамен. Впереди ещё язык, биология и прикладная магия.

Я изо всех сил делала вид, что мне вообще не обидно.

И вообще — подумаешь, математика. Кому она нужна?

Целителям не нужна математика. Им нужны руки и заклинания. Руки у меня есть.

Интересно, я могу не сдавать экзамены, заявив «Я не могу учиться, у меня лапки»?

Когти-то кошачьи я могу отростить в любой момент. Буду кошечкой.

Мимо прошли те самые девицы — лиса и волчица. Они всё ещё обсуждали «чёртовых грязнокровных», но теперь к ним присоединилась третья — кошка-блондинка с золотым браслетом на хвосте.

Я тряхнула головой и пошла к следующей аудитории. Впереди был язык — и тут у меня были все шансы. Читать и писать я умела. Отец научил.

Может, не всё потеряно. Может, я ещё выплыву.

Где-то в глубине души я понимала, что это самообман. Но самообман — это тоже способ выжить. Я пользовалась им годами.

И, эй ! Пока-что это работало!

Я нашла свободное место у окна в коридоре и попыталась ещё раз вспомнить формулу квадратного уравнения. Получалось плохо. В основном потому, что в десяти шагах от меня, в алькове у колонны, какой-то тигр демонстрировал толпе студентов, как можно пить чай, держа кружку хвостом.

Это выглядело как цирковой номер — и, судя по его лицу, он это знал.

Тигр был высокий, поджарый, с ярко-оранжевыми ушами в чёрную полоску и с длинным хвостом, который изгибался с грацией, какой позавидовала бы любая кошка. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, галстук приспущен, и весь его вид говорил: «Я здесь не для того, чтобы учиться, а чтобы развлекаться».

Он стоял, прислонившись плечом к колонне, держал кружку хвостом на уровне груди и лениво, маленькими глотками цедил чай.

И что он тут вообще забыл? Это же вступительные экзамены! Он явно старшекурсник.

Толпа вокруг него, в основном абитуриенты, которые должны были бы нервничать перед экзаменами, смотрела на него с восхищением, какое обычно вызывают фокусники и дрессировщики. Тигр, растягивая слова, что-то рассказывал, и его низкий, обволакивающий голос долетал до меня обрывками.

— ...и тогда я сказал декану: «Если вы не можете отличить трансмутацию от иллюзии, может, вам стоит вернуться на первый курс?»

Толпа подобострастно захихикала. Я закатила глаза.

И вообще, я ничуть не завидую! И точно не хочу уметь держать кружку хвостом! И вообще, кому это пригодится?!

Я попыталась поднять ручку хвостом — просто из научного любопытства. Ручка выскользнула, покатилась по полу и замерла у ножки скамьи. Я подобрала её и сделала вид, что ничего не было.

Слишком тяжёлая. И как он держит кружку, полную воды?! Там же полкилограмма будет. У него что, хвост из стали?!

Рядом с тигром стояла девушка. Чистокровная лисица, судя по ушам и хвосту — пушистому, рыжему, с белым кончиком. Хорошенькая. В дорогом платье. С сумочкой на запястье.

Она слушала тигра с таким выражением, с каким читают любовные романы — глаза блестят, щёки чуть розовеют, дыхание сбито. Тигр, судя по всему, переключился на неё персонально.

— А вот эта колонна, — он сделал шаг ближе и понизил голос, — была построена ещё при основании Академии. Говорят, под ней есть тайный ход. Но... — он сделал ещё шаг, и девушка отступила к стене. Он навис над ней, упёршись рукой в стену рядом с её головой, — ...я бы не советовал туда ходить. Особенно одной.

Девушка залилась краской до кончиков ушей и что-то пролепетала — я не расслышала слов, но тон был восхищённо-испуганный. Я закатила глаза во второй раз.

Серьёзно? Это работает? «Не ходи туда одна» — и она уже готова растаять? Может, мне тоже попробовать такую тактику на Яне? Хотя нет, Леона меня убьёт.

В этот момент я заметила кое-что, от чего мои мысли резко сменили направление. Хвост тигра, которым он якобы держал кружку с чаем (кружка уже стояла на подоконнике — он отставил её, пока говорил), тихо, плавно, почти незаметно изогнулся и скользнул к запястью девушки. Кончик хвоста аккуратно, без единого звука обвил ручку сумочки, и потянул.

Сумочка соскользнула с запястья лисицы и исчезла за спиной тигра. Он даже не посмотрел. Его лицо оставалось всё тем же — ленивым, обаятельным, чуть насмешливым.

— Рад был познакомиться, — сказал он, отступая от стены. — Удачи на экзаменах.

И ушёл. Неторопливо, вразвалочку. Хвост с сумочкой на конце скользнул за угол и исчез.

Девушка ещё несколько секунд стояла, прижавшись к стене, с блуждающей улыбкой. Потом опустила взгляд на запястье. Улыбка сползла. Она закрутила головой.

— Моя сумка! — её голос сорвался на панику. — Где моя сумка?! Тут были все документы! Папа меня убьёт! Кто-нибудь видел?!

Вокруг неё тут же образовалась группка сочувствующих — в основном таких же аристократок, которые принялись охать, ахать и строить предположения. Кто-то побежал за охранником. Кто-то предположил, что это, наверное, те самые грязнокровные, о которых ходят слухи. Я не стала слушать дальше.

Вот, значит, как. Тигр-качок — ещё и карманник. С хвостом. Нужно быть настороже, а то ещё ограбят в этой шараге.

Я вздохнула и пошла искать свою аудиторию. Где-то впереди меня ждал экзамен по языку — и тут у меня были все шансы. Читать и писать я умела. Отец научил.

Может, не всё потеряно. Может, я ещё выплыву.

Экзамен по языку должен был стать моим триумфом. Читать и писать я умела. Отец научил меня этому ещё до того, как я научилась держать ложку... Ну, не в прямом смысле, но факт остаётся фактом: грамматику я знала. Пунктуацию — тоже. С диктантом проблем быть не должно.

Казалось бы...

Экзаменатор — пожилой чистокровный кот с седыми висками и голосом, похожим на скрип несмазанной двери, начал диктовать. Я склонилась над листом, старательно выводя буквы. Первое предложение. Второе. Третье. Всё шло гладко. Я даже начала расслабляться.

А потом за окном раздался крик.

— ДАВАЙ, ДАВАЙ, ГОНИ ЕГО! ВЛЕВО! ВЛЕВО, ИДИОТ!

Я дёрнулась. Ручка соскользнула, и на месте буквы «о» расплылась клякса. Я чертыхнулась про себя, зачеркнула, написала сверху.

Мда. Чистописание... Провал.

Экзаменатор продолжал диктовать — его голос был ровным, как линия горизонта, и, кажется, его вообще не волновало, что там за окном творится.

А за окном творилось следующее: двое студентов гоняли голубей. Не просто гоняли — они организовали целую охоту с загонщиками. Один, тощий лис, размахивал руками и орал, второй, какой-то волк, пытался поймать птицу сачком. Голуби уворачивались с мастерством, достойным боевых магов. Один из них спикировал прямо на стекло, ударился грудью и отлетел, оставив на стекле пыльный отпечаток.

Я залипла. Всего на секунду. Но этого хватило.

Когда я опустила взгляд обратно на лист, диктант уже ушёл на два предложения вперёд. Я попыталась догнать, но пропустила окончание фразы.

Тц. Глупо. Очень глупо.

Экзаменатор закончил диктовать, собрал листы и перешёл ко второй части — сочинению. Тема: «Роль магии в современном обществе».

Я уставилась на чистый лист. Магия. Роль в обществе. Что я об этом знаю?

Я знаю, что магия — это запретные заклинания, которые убивают. Что магия — это боевые протоколы, превращающие зверолюдей в берсерков. Что магия — это трансмутация, от которой взрывается водород и отлетают грязнокровные кошки и обрушаются шахты. Что магия — это то, чем владел мой отец, и то, что убило моих родителей.

Но это, наверное, не то, что хочет прочитать экзаменатор.

Я вздохнула и начала писать. Сухо. Технично. Как учёный, описывающий инструмент. Никакого пафоса, никаких фраз про «величайший дар».

Я написала про применение магии в промышленности, в медицине, в транспорте. Про трансмутацию металлов. Про иллюзии. Про то, что магия — это не чудо, а наука, подчиняющаяся строгим законам. И в конце, вспомнив слова Войцеха, добавила, что запретную магию изучать ни в коем случае нельзя.

Я перечитала написанное. Выглядело... Сухо. Ну и ладно.

Экзаменатор-филолог, собрав работы, пробежал глазами по моему сочинению. Я видела, как его брови поползли вверх. Он перечитал последнюю фразу, хмыкнул, сделал какую-то пометку на полях и отложил лист в сторону. Лицо у него было такое, будто он только что съел что-то неожиданное и теперь пытается понять, понравилось ему или нет.

— Средний балл, — произнёс он, не глядя на меня. — Следующий.

Я вышла из кабинета, чувствуя странную смесь разочарования и облегчения. Средний балл. Не провал. Но и не триумф. Одна глупая ошибка в диктанте — и всё.

И всё из-за голубей. Кто вообще гоняет голубей в день вступительных экзаменов?!

В коридоре стоял шум. Даже не шум — гам. Я вышла из аудитории и тут же наткнулась на знакомую картину: те самые медведь и бельчонок, которых я видела в главном зале, теперь оживлённо спорили с преподавателем. Вернее, спорил медведь. Преподаватель — молодой, замученного вида лис в мятой мантии, пытался что-то объяснить, но его голос тонул в гулком басе медведя.

— ...и я говорю: это возмутительно! — гремел медведь, размахивая лапами. — Как можно закрывать буфет?! Мы приехали сдавать экзамены! Мы голодные! У меня, между прочим, обмен веществ!

— Я понимаю ваше возмущение, — преподаватель выставил перед собой руки, как будто это могло защитить его от звуковой волны, — но буфет закрыт на осенние каникулы. Там нет продавцов. И еды там нет.

— А почему нет продавцов?! — медведь навис над ним, и преподаватель стал ещё меньше. — Это неуважение! Мой дед был ректором этого заведения! Если бы он узнал...

— Твой дед не был ректором, — вставил бельчонок, поправляя очки. — Он был смотрителем.

— Это почти одно и то же!

— Это совсем не одно и то же. Смотритель следит за порядком. Ректор управляет.

— Вот именно! Мой дед управлял порядком!

Преподаватель, воспользовавшись паузой, которую создал бельчонок, попытался сбежать, но медведь перехватил его за рукав. Я присела на скамейку у окна и достала учебник по биологии — последняя попытка хоть что-то выучить перед экзаменом.

Так. Строение клетки. Ядро. Мембрана. Митохондрии...

— ...и я требую, чтобы мне предоставили еду! — орал медведь.

...митохондрии — это энергетические станции клетки...

— У нас нет еды, — в сотый раз повторил преподаватель. — Никакой. Вообще. Даже бутербродов.

— Даже бутербродов?! — в голосе медведя прозвучала такая искренняя, вселенская скорбь, что я на секунду оторвалась от учебника. — Мой дед...

— Ваш дед не имеет отношения к буфету! — взмолился преподаватель.

Судя по всему, этот медведь жутко тупой. Или глухой. Или и то, и другое.

Я попыталась вернуться к митохондриям, но это было невозможно. Медведь продолжал ныть с упорством, достойным лучшего применения, и его голос проникал сквозь любые попытки сосредоточиться. Бельчонок, судя по его лицу, давно смирился и теперь просто стоял рядом, время от времени поправляя монокль.

Наконец преподаватель, окончательно сломленный, махнул рукой и сказал:

— Всё. Я ничего не могу сделать. Если хотите — жалуйтесь директору. Лично. Прямо сейчас.

— И пожалуюсь! — медведь выпрямился во весь свой немаленький рост. — Где его кабинет?!

— Третий этаж, налево, — устало сказал преподаватель и, воспользовавшись тем, что медведь на мгновение отвлёкся, буквально испарился. Только мантия мелькнула за углом.

Медведь, всё ещё кипя праведным гневом, развернулся и зашагал к лестнице. Бельчонок вздохнул и потрусил за ним. В коридоре стало тихо. Почти.

Я снова открыла учебник.

Так. Митохондрии. Энергетические станции. Что там дальше?..

Где-то наверху раздался грохот — кажется, медведь нашёл кабинет директора. Или директор нашёл медведя. В любом случае, шум обещал быть долгим.

Я вздохнула и захлопнула учебник.

Биологию я тоже завалю.

Но, может, повезёт? Хоть разок?

Так что когда экзаменатор задал мне вопрос о строении костной ткани, я внутренне выдохнула. Это я знала. Я ломала свои кости достаточно раз, чтобы выучить их устройство досконально. Я прочитала всю отцовскую библиотеку.

В конце концов, хоть что-то же в голове отложилось?

Я начала отвечать. Чётко. Структурно. Остеобласты, остеокласты, матрикс, кальцификация. Экзаменатор слушал, кивал, делал пометки. Потом задал дополнительный вопрос — про регенерацию костной ткани. Я ответила. Он задал ещё один — про роль надкостницы. Я ответила и на него.

— Откуда вы это знаете? — спросил он, и его глаза сузились. — Это не входит в программу вступительных экзаменов.

— Читала книги отца, — честно ответила я.

Он помолчал, сделал ещё одну пометку. Потом кивнул.

— Балл высший. Можете идти.

Я вышла из аудитории и прислонилась спиной к стене.

Биология сдана.

УРАААААААААА!!!

Возможно, это лучший балл из всех экзаменов. Возможно, единственный хороший.

Ну, хоть что-то получилось.

До практической магии оставался час. Я брела по коридору, сама не зная куда, и в какой-то момент свернула в боковой проход — узкий, тихий, с единственным окном в дальнем конце. Здесь почти никого не было. Только я и прямоугольник солнечного света, падающий на каменный пол.

Я сняла мантию, аккуратно сложила её (Кира бы одобрила) и села прямо на пол, привалившись спиной к стене.

Солнце грело лицо. Осеннее, редкое, почти забытое. В шахте солнца не было вообще. В особняке — тоже, осень уже вступила в права, и небо вечно затянуто серой пеленой. А тут — целый прямоугольник тёплого света, и я внутри него.

Я закрыла глаза и позволила себе ни о чём не думать. Конспекты по магии лежали на коленях раскрытые, но я в них не смотрела. Просто грелась. Как кошка на подоконнике. Как обычный зверочеловек, у которого нет проблем.

Надо же. Солнышко....

Шаги я услышала раньше, чем открыла глаза. Ленивые, неспешные — так ходят те, кому некуда спешить. Я узнала этот ритм ещё до того, как увидела его лицо. Тигр-карманник. Тот самый, что утром стащил сумочку у лисицы и держал кружку хвостом.

Он шёл по коридору, явно срезая путь, и замер, заметив меня. Он сделал шаг вперёд, и его тень упала точно на меня. Солнце исчезло.

Я открыла глаза. Передо мной стоял высокий парень с тигриными ушами, поджарый, в дорогой одежде — рубашка расстёгнута на две пуговицы, галстук приспущен. От него пахло дорогим табаком и мятной жвачкой. Он ничего не говорил. Просто смотрел сверху вниз с лёгкой усмешкой.

— Ты что-то хотел? — спросила я без враждебности. Просто вопрос.

Он медлил. Кажется, он ещё не придумал, зачем подошёл. Но раз уж подошёл — надо что-то сказать. Он прислонился плечом к оконной раме, загораживая собой почти весь проём. Теперь я полностью в тени.

— Ты кошачья, — произнёс он, растягивая слова, как жвачку. Голос у него был низкий, обволакивающий, с ленивыми интонациями. — Одета по-аристократически. Твои родители... богатые. А ты, значит... сидишь на полу, как... — он сделал паузу, подбирая слово, — прислуга.

Это проверка. Ему интересно, как я отреагирую.

Я посмотрела на него секунду. Потом на окно за его спиной. Потом снова на него.

— Ты не мог бы отойти? — сказала я спокойно. — Ты заслоняешь солнце.

Он моргнул. Я видела, как в его голове что-то щёлкнуло — он ожидал злости, обиды, может, попытки оправдаться. Он не ожидал этого. Просьба настолько простая, настолько бытовая, что все его заранее заготовленные подколы потеряли смысл.

— И это... всё? — уточнил он.

Я приподняла бровь:

— А что ещё? Ты пришёл спросить дорогу? Я тут первый раз, не подскажу.

Он хмыкнул. Не отошёл. Вместо этого скрестил руки на груди и посмотрел на меня внимательнее.

— Я могу сделать так, чтобы тебя... не приняли, — произнёс он, снова растягивая слова, пробуя новую тактику. — Могу сделать так, чтобы... приняли. Могу вообще... много чего. Ты не хочешь попросить? Например... о зачислении?

«Проси, что хочешь». Он не осознаёт отсылки — принц этой академии, а перед ним сидит девочка, которой от него что-то может понадобиться. Пусть попросит. Это будет забавно.

Я потёрла переносицу. У меня был тяжёлый день. Математику я завалила. На языке ошиблась. Впереди практическая магия. И единственное, что у меня было хорошего за весь день — это солнечное пятно, в котором я сидела. А теперь и его нет.

— Послушай, — сказала я тоном, которому меня научила жизнь в этом доме: терпеливо, как ребёнку, — мне не нужно, чтобы ты что-то делал. Мне не нужно твоё покровительство. Мне нужно только одно: солнце. Оно было здесь до тебя. Ты его заслонил. Отойди.

Он стоял ещё пару секунд, глядя на меня сверху вниз. Его хвост, которым он машинально крутил в воздухе, замер. Потом он сделал шаг в сторону, освобождая окно. Солнечный свет вернулся — тёплый, мягкий, и я снова закрыла глаза, откинувшись к стене. Как будто его здесь не было.

Тигр смотрел на меня и чувствовал что-то странное. Не злость. Не обиду. Скорее — профессиональное уважение. Такого игнорирования его статуса он ещё не встречал.

— Кошачья, — повторил он тихо, теперь уже с другой интонацией. Не насмешливой. Скорее, пробующей на вкус.

Я не ответила. Я снова почти спала.

Он развернулся и ушёл по коридору, и его длинный, мускулистый хвост на прощание едва не сшиб горшок с растением. Он этого даже не заметил.

Ну а я сладко подремала перед экзаменом.

Практическая магия была главным экзаменом. Ради этого я сюда и поступала — не ради математики, не ради биологии, не ради сочинений о роли магии в обществе. Ради магии. Настоящей. Той, которую можно применить.

Я зашла в аудиторию и сразу почувствовала: здесь было жарко. Не от температуры — от эфириалов. Воздух гудел, как наэлектризованный, и мои собственные каналы отозвались мгновенно, будто кто-то дёрнул за ниточку. До меня здесь колдовали другие абитуриенты и эфириалов в помещении было просто неестественно много, просто до предела. Видимо, так преподаватели подстраховывали новичков: в насыщенной эфиром среде заклинание активировать легче.

Комиссия сидела за длинным столом. Я узнала профессора — того самого, которого видела при подаче документов. Он смотрел на меня так, будто я уже провалила экзамен, просто переступив порог. Рядом с ним сидели ещё двое: пожилая волчица с добрым лицом и молодой лис, который явно скучал.

— Гольшанская, — произнёс Ковальский, заглянув в список. — Ваше заклинание — вихревой поток. Простейшее из начальной магии. Вы знаете транслит?

— Да, — ответила я.

— Тогда приступайте.

Я вышла в центр зала и встала напротив мишени — деревянного щита, установленного в десяти шагах. Вихревой поток. Я знала это заклинание. Это было одно из первых, которым я научилась пользоваться осознанно, — ещё в особняке, когда пыталась сбежать через забор. Тогда я перемахнула через ограду, подхваченная ветром. И обблевалась... Сейчас от меня требовалось просто сдуть щит.

Проще простого. Я справлюсь.

Я вдохнула и произнесла транслит. Чётко. Правильно. Каждое слово — на своём месте.

— Цзицюнь идун. Суду цзежу. Фэн бао.

Эфириалы внутри меня отозвались мгновенно — слишком мгновенно. Я даже не успела понять, что происходит, а воздух вокруг уже взорвался.

Это был не ветер. Это был ураган. Поток воздуха сорвался с моих ладоней и ударил в щит — но на этом не остановился. Он понёсся дальше, расширяясь, закручиваясь в спираль, и обрушился на стол комиссии. Бумаги взметнулись в воздух, как стая испуганных птиц. Чернильница опрокинулась, залив рукав профессору. Молодой лис вцепился в подлокотники, но его стул поехал назад и врезался в стену. Пожилая волчица ахнула и прикрыла лицо руками.

Меня саму отбросило назад. Я врезалась спиной в стену, ударилась затылком и сползла на пол. Перед глазами плыли цветные пятна.

Что это было?!

В аудитории повисла тишина — такая глубокая, что я слышала, как где-то в углу, под потолком, жужжит одинокая муха. Бумаги медленно, кружась, опускались на пол. Чернила стекали со стола, капая в лужу на полу. Профессор сидел, выпрямившись, с каменным лицом, и по его виску стекала струйка пота.

Я встала. Колени дрожали. Затылок саднил. Но лицо моё было спокойным. Пустым. Как у куклы.

Профессор медленно, очень медленно вытер лоб платком и произнёс:

— Заклинание выполнено. Следующий.

Я не стала оправдываться. Не сказала «я не хотела», не попыталась объяснить про разогретые эфириалы, про то, что до меня здесь колдовали десять зверочеловек и среда была перенасыщена. Я просто кивнула и вышла.

В коридоре было шумно. Группа абитуриентов, ждавших своей очереди, провожала меня взглядами. До меня долетали обрывки шёпота:

— ...это она...
— ...видела, что там было?..
— ...чуть не сдула аудиторию...

Я шла мимо них, глядя прямо перед собой. Хвост безвольно волочился по полу, но спину я держала ровно. Пусть говорят. Пусть шепчутся. Я не собиралась оправдываться перед теми, кто уже всё решил.

Теперь это — моя репутация на ближайшие годы. «Та самая, которая чуть не сдула аудиторию». Могло быть хуже. Могла сдуть комиссию.

Я свернула за угол и прислонилась лбом к холодной каменной стене. Закрыла глаза. В ушах всё ещё звенело. Руки дрожали. Я выложилась в этом заклинании сильнее, чем планировала.

Хах. Я не контролирую магию. До сих пор. После всего, что я пережила, после всех тренировок — я всё ещё не могу рассчитать силу. Какой из меня целитель? Я же убью пациента, просто попытавшись его вылечить.

Я отлепилась от стены и побрела к выходу. Экзамены кончились. Математика — провал. Язык — средне. Биология — отлично. Практическая магия — легендарно. В плохом смысле.

И ничего. Справлюсь. Не в первый раз.

Паромобиль довёз меня до особняка уже в сумерках. Я расплатилась с водителем, вылезла и на негнущихся ногах побрела к двери. День был долгим. Очень долгим. Математика — провал. Язык — средне. Биология — отлично. Практическая магия — провал.

Я мечтала только об одном: зайти, снять галстук и рухнуть на кровать.

Не вышло.

Дверь распахнулась раньше, чем я успела взяться за ручку. Лия вылетела на крыльцо, как рыжий снаряд, и врезалась в меня всем телом. Я пошатнулась, попыталась устоять — и мы покатились кубарем прямо в мокрую траву.

— Не расстраивайся, что не поступила! — завопила Лия, прижимая меня к земле и сияя так, будто сегодня был праздник. — Зато мы вместе будем работать в ресторане! Я буду официанткой, а ты — моей помощницей! Будем подавать чай! И пирожные! И...

— Почему ты так говоришь?! — я попыталась вырваться, но Лия держала крепко. — Я не настолько плохо сдала!

— Я хочу-у-у работать с сестричкой... — она прижалась щекой к моей щеке и потёрлась ухом о моё ухо. Её хвост обвил мою ногу. — Каждый день! С утра до вечера! Это будет так весело!

— Но я хочу учиться.

— Я в тебя не верю! — заявила Лия с ангельской улыбкой.

Я замерла.

Мне аж обидно стало оттого, что в меня настолько не верят.

Лия. Та самая Лия, которая всегда говорила «ты всё сдашь, ты умная». Которая утверждала, что умным не надо готовиться. Теперь она заявляет, что не верит в меня.

— Ты... — начала я, но Лия уже вскочила и потянула меня за руку в дом.

В гостиной меня встретила Кира. Она сидела на диване, всё ещё с повязкой на голове, но выглядела уже гораздо лучше. Увидев меня, она встала, подошла и обняла. Не так, как раньше, — сдержанно, почти формально. А крепко. По-настоящему. Её хвост обвил мою ногу, а руки сомкнулись на моей спине.

— Не расстраивайся, Мила, — сказала она ровным голосом. — Обещаю: я в ресторане буду следить, чтобы посетители и Лия тебя не беспокоили.

Я отстранилась и посмотрела на неё. Кира. Кира! Она насмешливо улыбалась! Уголки её губ были приподняты, а в глазах плясали искорки.

Она шутила. Она надо мной шутила!

И ты туда же?!

— Я ещё не провалилась! — возмутилась я. — Я поступлю!

— Конечно, — согласилась Кира и погладила меня по голове. — Конечно, поступишь.

Тон у неё был такой, каким обычно успокаивают маленьких детей, которые утверждают, что вырастут и станут драконами. Я открыла рот, чтобы возразить, но тут вмешалась Юлия. Она возникла из кухни, как бесплотный дух возмездия, и упёрла руки в бока.

— Если вы ещё раз будете провоцировать мою маленькую кошечку~, — проворковала она, глядя на Киру и Лию, — я обеих познакомлю с работой на кухне~. И это будет очень, очень долгое знакомство~.

Помогло это? Нет.

За ужином они начали меня травить. Завуалированно.

Кира спрашивала, какой фасон передника мне больше нравится — с оборками или без. Лия интересовалась, не хочу ли я прямо сейчас попрактиковаться в подаче чая. Юлия делала вид, что не замечает, но я видела, как подрагивают её уши — она еле сдерживала смех.

А-а-а-а-а-а! Верните старую Киру! Плевать, что она была не настоящей, — настоящая меня пугает!

Кира, словно услышав мои мысли, подошла ко мне сзади и обняла. Прислонилась головой к моей голове, положила подбородок мне на макушку. Её руки легли на мои плечи. Она больше не шутила. Просто стояла и молчала.

— Я не хочу, чтобы ты грустила, — тихо сказала она. — Это была шутка. Просто шутка.

Я почувствовала, как внутри что-то медленно, очень медленно разжимается. Невидимый кулак, сжимавшийся весь день, начал разжиматься.

— Я ещё не провалилась, — повторила я, но уже тише.

— Я знаю, — ответила Кира и провела рукой по моим ушам. Мягко. Почти невесомо. — Ты поступишь. А если нет — мы всё равно будем рядом.

Она уткнулась носом мне в шею и замерла. Настоящая Кира действительно пугает. Словно это другой зверочеловек. Я уже видела похожее — когда она обнимала Юлию, когда гладила Лию, когда смотрела на меня с теплом, которое не пыталась скрыть.

Но осознавать, что она на самом деле эмоциональная, — жутко. Все эти дни она была холодной, отстранённой, с каменным лицом. А теперь...

Почему она вообще так долго и упорно притворялась?

— Спасибо, — сказала я.

Кира кивнула и выпрямилась. Поправила мой галстук, который съехал на полсантиметра влево, и вернулась за стол. Её лицо снова было спокойным — но уже не каменным. Просто спокойным.

Лия, наблюдавшая за этой сценой, тихо хихикнула и подставила мне свои уши.

— Теперь моя очередь, — заявила она. — Я тоже хочу обниматься. И чтобы меня гладили. И хвост. И...

— Лия, — перебила я, — ты меня пять минут назад не пускала в собственный дом.

— Это другое, — отрезала она. — Тогда я была взволнована. А теперь я спокойная и хочу ласки.

Я вздохнула и погладила её по голове. Лия замурлыкала и прижалась крепче. За столом Юлия улыбалась — не хищно, не пошло, а как-то по-матерински. Леона закатила глаза, но без злобы.

С чердака донёсся голос Казика:

— А меня кто-нибудь обнимет?!

— Нет, — хором ответили все.

— Ну и ладно! — крикнул он.

Хах. Вот так. Я, кажется, всё-таки дома.

Итак, ужин закончился, и перед сном нужно было принять ванну.

Вообще-то, я принимала её каждый день, просто тут особо описывать нечего. Кира или Юлия брали нас с Лией и купали. Обычно тогда вообще ничего не происходило.

Сегодня произошло.

Юлия по своему обыкновению намыливала Кире спинку — та сидела на низкой деревянной скамеечке, прикрыв глаза, и выглядела сонной. Мы с Лией уже были чистые и просто сидели в тёплой воде, лениво перебирая хвостами. Пар поднимался к потолку, пахло жасминовым мылом, и всё было тихо и спокойно.

А потом Юлия поскользнулась.

Это было почти комично — её нога поехала по мокрому каменному полу, она взмахнула руками, попыталась ухватиться за край ванны и не успела. Лия дёрнулась, чтобы подхватить её, — чисто на рефлексах, но тоже не успела. Юлия рухнула на Киру, Кира повалилась на Лию, а Лия — головой о твёрдый и мокрый скользкий чугун ванны.

Звук был такой, что меня передёрнуло. Глухой. Влажный. Очень неприятный.

— А-а-а-ай! — взвизгнула Лия и зажала нос обеими руками. Между её пальцев тут же потекла кровь — яркая, алая, смешиваясь с водой. Она расплакалась мгновенно, громко, взахлёб — как обычный ребёнок, которым она, в сущности, и была.

Кира тоже пострадала. Она сидела, прижимая ладонь к виску, и лицо у неё было белое как мел. Сотрясение, которое только начало отпускать, напомнило о себе с новой силой. Она молчала, но я видела, как дрожат её губы, а в глазах стоят слёзы.

— О боже~, о боже~... — Юлия вскочила на ноги, даже не заметив, что мыло всё ещё стекает по её плечам. — Маленькая лисичка~, маленькая помощница~, простите меня~, я не хотела~, я сейчас~...

Она заметалась, схватила полотенце, попыталась прижать его к носу Лии, но Лия только всхлипывала громче и отталкивала её руки. Кира тихо, сквозь зубы, прошептала: «Ватка. Нужна ватка». Юлия замерла на секунду, осознала, и выскочила из ванной, даже не подумав прикрыться.

Я осталась с Лией и Кирой. Лия рыдала, размазывая кровь по щекам, и её пушистый хвост безвольно лежал в воде, намокая и тяжелея. Кира сидела, прижав ладонь к виску, и по её щекам — я видела это — текли слёзы. Она не плакала в голос, но плечи вздрагивали. Я беспомощно переводила взгляд с одной на другую и пыталась утешить обеих сразу. Получалось плохо.

— Тише, Лия, это просто кровь, она остановится, — говорила я, прижимая край полотенца к её носу. — Кира, сейчас Юлия принесёт ватку, потерпи...

Кира только кивнула и зажмурилась.

Из коридора донёсся грохот, а затем — возмущённый вопль Казика:

— А-А-А! Я НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ! ЧЕСТНО! Я ПРОСТО ШЁЛ МИМО!

Судя по звукам, которые последовали за этим, Казик всё-таки что-то видел, и Юлия, даже в состоянии стресса, не упустила возможности восстановить справедливость.

Раздался глухой удар, ещё один вопль — на этот раз боли, и топот убегающих ног. Казик, кажется, пытался забаррикадироваться на чердаке.

Но тут Лия снова громко, жалобно заревела, и Юлия мгновенно забыла о Казике. Она влетела обратно в ванную с ваткой в одной руке и мокрым холодным полотенцем в другой.

— Маленькая лисичка~, маленькая моя~, — запричитала она, опускаясь на колени перед Лией и осторожно прижимая ватку к её носу. — Прости мамочку~, я такая неуклюжая~, такая глупая~...

Она обработала нос Лии быстро, умело, несмотря на дрожащие пальцы, и одновременно прижала холодное полотенце к виску Киры. Кира вздрогнула от холода, но не отстранилась. Юлия шептала извинения — не свои обычные игривые, а настоящие. Её уши безвольно обвисли.

Это было долго. Лия постепенно затихла, перейдя от рыданий к тихим всхлипам. Кира перестала дрожать и привалилась плечом к Юлии.

Я сидела рядом, чувствуя себя лишней, но Юлия свободной рукой притянула и меня к себе — мокрую и взъерошенную.

Потом она отвела нас в спальню. Уложила Лию, поправила подушку Кире, укрыла нас всех одеялом и села рядом. Мы уснули — сначала Лия, всё ещё всхлипывающая во сне, потом Кира, прижавшаяся к моему плечу.

Но даже сквозь сон я чувствовала, как Юлия продолжает нас обнимать. Её пальцы легонько гладили мои уши, перебирали пряди волос, и она что-то тихо, почти беззвучно шептала — извинения, которые мы уже не слышали.

Хах. Вот так. Даже Юлия, оказывается, может чувствовать вину...

Директор Домбровский сидел во главе стола и смотрел на внука взглядом, который прошёл эволюцию от праведного гнева до усталой обречённости и теперь находился где-то на полпути к тихой истерике.

Максимилиан сидел напротив, ел утку и делал вид, что ничего не происходит. Его хвост, обвивший ножку стула, лениво постукивал кончиком по полу.

— Ты облапал студентку, — сказал директор.

— Не облапал, — ответил Макс с набитым ртом.

— Мне доложили.

— Тебе наврали.

— Три свидетеля.

— Три лжеца. — Макс прожевал и добавил: — Дед, прими таблетки. У тебя деменция. Я никого не облапывал.

— Ты обнял студентку и провёл ей по спине и груди. Это видели.

— Я спасал её.

— Спасал, — повторил директор скептически.

— Спас. Она подавилась водой и чуть не задохнулась. Эти снобы просто стояли и смотрели. Я помог ей. Это забота, а не облапывание.

Директор потёр переносицу. Он знал, что спорить с внуком бесполезно — Макс выворачивал любые обвинения наизнанку с мастерством прирождённого адвоката, которым он, к несчастью, не стал.

— А сумочка? — спросил директор.

— Какая сумочка?

— У девицы пропала сумочка. Тоже не ты?

Макс отложил вилку и посмотрел на деда с выражением оскорблённой невинности:

— Дед. Ты меня знаешь много лет. Неужели ты думаешь, что я способен украсть сумку у беззащитной девушки?

Директор открыл рот.

— Я способен, — признал Макс и вернулся к утке. — Но не в этот раз. Сумочку украл кто-то другой. Я видел, как она бегала и искала. Очень забавно бегала, кстати. У неё хвост подпрыгивал.

Директор закрыл рот. Потом снова открыл:

— Ты кого-нибудь сегодня не довёл до слёз?

Макс задумался, прожёвывая.

— Нет, — сказал он наконец. — Кажется, нет. Если только косвенно. Но косвенно — не считается.

Директор тяжело вздохнул. Он смотрел на внука — своё единственное наследство, свою главную гордость и своё самое большое разочарование одновременно. Макс был умён. Макс был обаятелен. Макс был талантлив. Но Макс не желал делать ничего, что требовало бы усилий. Он тратил свой интеллект на розыгрыши, своё обаяние — на провокации, а свой талант — на то, чтобы избегать ответственности.

— Скажи мне, — произнёс директор медленно, — ты сделал сегодня хоть что-нибудь полезное? Хоть что-то, что не связано со скандалами, кражами или доведением зверолюдей до нервного срыва?

Макс открыл рот, чтобы ответить привычным «нет», но вдруг замер. Что-то мелькнуло в его глазах. Он потёр подбородок, припоминая.

— Вообще-то... — начал он и осёкся.

Директор приподнял бровь. Макс редко запинался. Ещё реже он вспоминал что-то с таким выражением лица — будто сам не до конца понимал, что именно его зацепило.

— Сегодня в боковом коридоре я видел одну... студентку, — сказал Макс, растягивая слова непривычно медленно, как будто пробовал мысль на вкус. — Совсем мелкая. Сидела на полу у окна и грелась на солнце.

— И?.. — Директор подался вперёд.

— Я подошёл. Она даже не встала. Я сказал, что могу повлиять на её зачисление. Знаешь, что она ответила?

— Что?

— «Ты заслоняешь солнце. Отойди».

Директор моргнул. Макс откинулся на спинку стула, взял кружку хвостом и сделал глоток, глядя в потолок.

— Странная, — продолжил он. — Чёрно-белая. Как будто её раскрасили два разных художника, которые не договорились. Хвост в полосках и пятнах. Волосы до... — он неопределённо повёл рукой, — в общем, длинные. И тигрица, кажется. Или леопард. Что-то кошачье.

— Ты у неё что-нибудь украл? — настороженно спросил директор.

— Нет. Я просто отошёл.

— Ты. Отошёл?

— Ну да. Она попросила. Я отошёл. — Макс пожал плечами, как будто сам был удивлён. — Гольшанская какая-то. Не помню имя.

В столовой повисла тишина.

Директор Домбровский медленно откинулся на спинку стула и уставился на внука. В его голове происходила работа.

Максимилиан. Его внук, который никогда ни о ком не говорит. Который воспринимает окружающих как декорации для своих шуток. Который за сегодня успел довести до слёз как минимум одну аристократку и, возможно, украл сумочку (директор не поверил в невиновность внука ни на секунду).

И этот самый Макс сидит сейчас и рассказывает ему о какой-то девчонке. Не жалуется. Не насмехается. Рассказывает. О том, как она его послала — а он послушался.

Директор сложил в уме два факта.

Факт первый: Макс говорил о ней. Вспоминал её. Ему было интересно — настолько, что он не поленился упомянуть её в разговоре.

Факт второй: директор не слышал об этой девчонке ничего. Никаких жалоб. Никаких скандалов. Никаких «Максимилиан Домбровский меня раздел» или «Максимилиан Домбровский меня облапал». А ведь если бы Макс сделал с ней что-то предосудительное, жалоба уже лежала бы у него на столе. Аристократы обожали жаловаться на его внука.

Значит, Макс ничего ей не сделал. Просто подошёл. И отошёл.

И она — тигрица.

В голове директора с лёгким щелчком встал на место последний кусочек мозаики. Чистокровная тигрица. С необычной окраской. Которая не боится Макса. Которая сказала ему «отойди» — и он отошёл.

Она ему нравится.

Директор Домбровский выпрямился, и его глаза засверкали тем особым блеском, который обычно предвещал масштабные бюрократические интриги, неожиданные проверки или запуск нового учебного курса, который никто не просил, но все будут обязаны посещать.

У него появился план.

Оставалась только одна проблема: он не знал, кто эта девчонка. Макс проявил к ней интерес ещё на экзаменах. Потому что она показалась ему чистокровной тигрицей, он тогда не разобрал...

Директор моргнул.

Посмотрел на Макса, который как раз пытался подцепить хвостом солонку и, судя по его лицу, проигрывал. Макс не знал, что она за подвид. Или знал, но ему было плевать. Или...

Директор мысленно махнул рукой. Неважно. Тигрица, леопард — всё равно кошачьих кровей. А кошачьи с кошачьими... ну, бывало и хуже. Главное — она ему интересна.

И он наконец-то поведёт себя как нормальный молодой зверочеловек.

— Дед, — сказал Макс, не глядя на него, — у тебя лицо, как у кота, который нашёл сметану.

— Я просто рад, что ты не устроил скандал, — солгал директор.

— Я устроил, но ты о нём не знаешь.

— Я сделаю вид, что не слышал этого.

Макс пожал плечами и вернулся к ужину. Он не знал, что в эту самую минуту его дед уже планировал пригласить загадочную чёрно-белую студентку на званый ужин. Познакомиться. Присмотреться. Оценить манеры и наследственность.

И, возможно, обсудить дату помолвки с его внуком.

Директор улыбнулся в усы и придвинул к себе чай. Осталось только выяснить, кто она такая, эта тигрица, которая попросила его внука отойти от света.

Но это — задача на завтра.