Я проснулась с траурным выражением лица. Завтра экзамены. Завтра! А я не прочитала ни одного учебника. И мои конспекты украли алкаши.

Последнюю неделю я занималась чем угодно, кроме подготовки. А сегодня меня ждал полный рабочий день в униформе горничной.

За что мне всё это?

Кстати, мы проснулись ещё затемно. За окном даже не серело — просто чернильная темнота. Но Лия не пыталась вернуть меня в кровать. Напротив — с огоньком в глазах она буквально подняла меня, схватив за плечи и стащив одеяло. Её хвост метался из стороны в сторону, а уши стояли торчком.

— Подъём! — пропищала она. — У нас много работы! Мы должны всё убрать, приготовить завтрак, позаботиться о Кире, о дяде Яне, о тёте Леоне...

— Лия, ещё даже солнце не встало.

— Солнце — лентяй! А мы — нет!

И чего она так горит работой? Она же не Кира.

Ответ пришёл сам собой, когда Лия уже натягивала своё платье горничной, сияя, как начищенный злотый. Ей просто нравилось. Вся эта суета, забота, форма, обязанности — она воспринимала это не как наказание, а как игру.

Я же почти со слезами на глазах натянула на себя юбку платья горничной. Ткань была мягкой, но сам факт... Юбка! На мне! Добровольно!

Ну, почти добровольно — под угрозой ещё более страшного наказания от Юлии.

Я стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение с выражением глубочайшей скорби. Длинные чёрно-белые волосы, пучок с хвостиком, чёрно-белый кошачий хвост — и это на фоне чёрно-белого платья. Передник. Чепчик я надевать не буду, и точка. Он уродливый.

В общем, выглядела я как... как горничная. Маленькая, тощая, с траурным выражением лица.

Лия уже стояла рядом, в своём платье, и помогала мне натянуть чулки. Это было проблематично: Кира, видимо, нарочно подобрала их на пару размеров меньше. Чулки не налезали, скользили, собирались складками, и Лия пыхтела, пытаясь натянуть их мне хотя бы до колена.

— Кира сказала, что это для твоей же пользы, — пропыхтела Лия, дёргая чулок. — Чтобы кровообращение стимулировать. Или что-то такое.

— Кира садистка.

На меня нахлынули воспоминания о том, как Зузанна пыталась натянуть мне чулки и перчатки... Как мы приехали во дворец... Как я повстречала Марию...

Тц, не сейчас!

Кое-как, общими усилиями, чулки были натянуты. Я спустилась вниз, чувствуя себя так, будто меня засунули в чехол для сосиски. Юлия уже порхала у плиты в фартуке поверх тёплого домашнего платья, с черпаком в руке, и напевала что-то себе под нос. Увидев меня, она просияла.

— Маленькая кошечка~! — пропела она. — Ты выглядишь просто очаровательно~! Настоящая горничная~! Только чепчика не хватает~.

— Я не надену чепчик.

— Хи-хи~. Это мы ещё обсудим~.

Я вздохнула и решила попытать счастья:

— Юлия, послушай. Завтра у меня экзамены. Я не готовилась. Вообще. Можно мне не работать, а экстренно подготовиться? Пожалуйста? Я быстро — только учебники пролистаю...

— Нет~, — отрезала Юлия, даже не обернувшись. — Твоя маленькая сестричка-кошечка Кира страдает~. Она будет рада, только если рядом будут другие котята~.

— Я не котёнок.

— Котёнок~.

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут из гостиной донёсся слабый голос Киры:

— Доброе утро.

Она уже проснулась и сидела на диване, закутанная в плед. Вид у неё был всё ещё бледный, но шишка на виске заметно спала. Подушка была взбита, одеяло аккуратно сложено — она даже в полубессознательном состоянии умудрялась поддерживать порядок.

Интересно, куда сослали Казика?

Ответом стал трёхэтажный мат со стороны чердака. Громкий. Визгливый. Полный искреннего возмущения.

— ...ДА ЧТОБ ТЕБЯ!.. КАКОЙ ИДИОТ УБРАЛ ЛЕСТНИЦУ?! Я ТУТ ТОРЧУ УЖЕ ЧАС! Я ЗАМЁРЗ! Я ХОЧУ ЕСТЬ! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ УЖЕ ОТСЮДА!

Лия, стоявшая рядом со мной, тихо хихикнула и прикрыла рот ладошкой.

— Мда, — прокомментировала я. — Кажется, какой-то неизвестный шутник похитил лестницу.

— Какой ужас, — ответила Лия с ангельским выражением лица. — Кто бы это мог быть?

— Понятия не имею. — Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. Мы обе знали, кто это был, но никто не признался бы вслух.

— Я ВАС ВСЕХ ЗАСУЖУ! — продолжал надрываться Казик. — ЭТО НЕЗАКОННОЕ ЛИШЕНИЕ СВОБОДЫ! Я БЫВШИЙ ДЕТЕКТИВ! Я ЗНАЮ СВОИ ПРАВА!

— Бывший — ключевое слово, — пробормотала я и пошла на кухню.

Мы с Лией приготовили кашу. Вернее, Лия готовила, а я делала вид, что помогаю — на самом деле просто резала хлеб и следила, чтобы молоко не убежало. В прошлый раз, когда я отвлеклась, молоко убежало, и Кира потом час оттирала плиту. Сегодня Кира не могла оттирать. Значит, оттирать пришлось бы мне. Я следила.

Когда каша была готова, а чай заварен, мы с Лией понесли подносы наверх. Леона и Ян. Комната Леоны — бывший кабинет моего отца. Я постучала. Тишина. Постучала ещё раз. Молчание.

Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Ян и Леона безмятежно спали в обнимку на небольшой односпальной кровати. Выглядело это очень романтично — его рука лежала на её талии, её хвост обвивал его ногу, её ухо прижималось к его плечу. Но...

Разве им не тесно? Леона буквально лежит на Яне.

Леона лежала на нём. Почти полностью. Его рубашка была расстёгнута, а её платье горничной — изрядно помятое после вчерашнего, — задралось почти до бёдер. Кажется, ночью они всё-таки нашли в себе силы для кое-чего, кроме сна.

Хотя нет, не думаю. Они выглядят такими побитыми, что видимо, устроили драку прямо в постели.

Ну ладно, вижу, Ян не против. На его лице такое выражение... Как у зверочеловека, который умер и попал в рай, но ещё не до конца в это поверил.

Я тихо поставила поднос на стол. Лия поставила второй. Мы переглянулись и так же тихо, на цыпочках, вышли, прикрыв за собой дверь.

— Пускай спят, — прошептала Лия. — Они вчера устали.

— Ещё как, — согласилась я.

Мы спустились в гостиную. Завтрак был в самом разгаре. Кира сидела на диване, закутанная в плед, и Лия буквально с ложечки кормила её кашей. Кира, надо отдать ей должное, держалась с достоинством. Она сидела с прямой спиной, принимала каждую ложку с каменным лицом и только иногда морщилась — кажется, глотать всё ещё было больно. Но Лию она не прогоняла.

— Открой ротик, — командовала Лия, зачерпывая новую порцию.

— Я сама могу.

— Можешь, — соглашалась Лия. — Но не нужно. Ты болеешь. Я забочусь. Это моя работа.

Кира открыла рот, чтобы что-то сказать, и она сунула ложку Кире в рот прежде, чем та успела возразить.

Потом Кира попыталась встать. Но Лия не позволила.

— Тебе нельзя напрягаться, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — У тебя сотрясение. Юлия сказала — лежать.

— Мне нужно в уборную, — процедила Кира.

— Хорошо.

И Лия, недолго думая, подняла Киру на руки и понесла. Просто подхватила — одну руку под колени, другую под спину, и пошла к лестнице, как будто Кира весила не больше подушки.

Выглядело это комично. Кира была на несколько лет старше Лии и куда выше. Её длинные ноги свисали с одной стороны, голова — с другой, а лицо выражало сложную гамму чувств. Лия шагала осторожно, чуть пошатываясь — видно было, что она прикладывает усилия, но пыталась не подавать вида. Её хвост напряжён, а уши замерли торчком.

— Я тяжёлая? — спросила Кира.

Ха-ха. Тот самый вопрос с подвохом

— Нет, — солгала Лия, чуть запыхавшись.

— Я тяжелее тебя.

— Ты — пёрышко. Пушистое. Как мой хвост.

Кира ничего не ответила, но её щёки порозовели.

Юлия тем временем наслаждалась каждой минутой моего наказания. Леоны за завтраком не было (и, судя по всему, она проснётся ещё не скоро), так что всё внимание «мамочки» досталось мне. Она буквально не отходила от меня, пока я расставляла тарелки и наливала чай. Её пальцы то и дело касались моего уха — якобы «поправить прядку», — а голос звучал прямо над ухом, горячий и мурлыкающий:

— Маленькая кошечка в юбочке~. Такая прелесть~. Прямо как в монастыре~. Помнишь, как я учила тебя готовить?~ Ты тогда была в рясе~. А теперь — в платье горничной~. Моя коллекция пополняется~.

— Я тебе не экспонат, — буркнула я, отодвигаясь.

— Конечно, нет~. Ты — моя доченька~. Самая красивая~. Самая пушистая~.

— У меня короткая шерсть.

— Значит, самая гладкая~.

Я стиснула зубы и продолжила расставлять чашки.

Сколько мне это терпеть?.. Пока Кира, Ян и Леона не выздоровят. То есть, наверное, ещё дня три. Или четыре. Или неделю.

Я обязательно выживу.

Юлия, словно прочитав мои мысли, хихикнула и погладила меня по голове. Потом, разумеется, её пальцы скользнули к моему уху, нащупали ту самую точку и нажали. Я вздрогнула, мои плечи обмякли, и я начала терять равновесие и падать.

— Вот так~, — промурлыкала Юлия. — Послушная кошечка~.

— Я тебе это припомню, — выдавила я, пытаясь вернуть контроль над мышцами.

— Хи-хи~.

В уборную на мы с Лией зашли вместе — мне нужно было поправить чулки, которые снова сползли, а Лия увязалась за мной просто потому, что не могла отпустить меня одну. Мы как раз стояли у раковины, когда услышали из-за потолка голоса. Вернее, один голос. Яна. И один смех. Леоны.

Лия замерла. Я замерла. Мы переглянулись и одновременно направили уши наверх.

— ...нет, правда, — говорил Ян, и его голос звучал так, как никогда раньше. Уверенно. Спокойно. — Ты сама на меня набросилась. Я просто защищался.

— Ты швырнул меня в шкаф, — ответила Леона. Её голос был тихим, но не злым. Скорее, задумчивым. — Шкаф разлетелся в щепки.

— Ты первая запустила в меня табуреткой.

— Ты заслужил.

— Возможно. — Пауза. — Но теперь у меня нет шкафа. И табуретки. И окна.

— Окно — это моя вина, — признала Леона. — Я промахнулась.

— Ты целилась в меня?

Снова пауза. А потом — тихий, почти детский смех Леоны. И низкий, хрипловатый смех Яна. Они смеялись вместе.

Я отвернулась от потолка и посмотрела на Лию. Она сияла.

— Кажется, план сработал, — ответила я.

— Самый лучший план, — согласилась Лия и, не удержавшись, хихикнула.

Мы вышли из уборной и пошли уже наконец-то завтракать. За завтраком я поймала себя на том, что улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Самую малость. Но всё же.

Да, я наказана, но... Всё это было не зря!

А потом мы принесли лестницу и выпустили Казика с чердака. Он спустился взъерошенный, замёрзший, с красным носом и безумными глазами, и немедленно разразился тирадой о «коварных предателях, которые оставили его умирать на холоде». Мы с Лией стояли рядом, и делали максимально невинные лица.

— Это не я, — сказала я.

— Это не я, — эхом повторила Лия.

Казик перевёл взгляд с меня на неё, потом на наши платья, потом на лестницу, которую мы только что принесли, и его здоровый глаз сузился.

— Вы, — произнёс он, — две мелкие заговорщицы. Я вас запомнил. Обеих.

— Ты нас каждый день запоминаешь, — заметила я. — Это уже традиция.

Он хотел что-то ответить, но осёкся, махнул рукой и поплёлся в гостиную греться у камина и жаловаться на жизнь.

А я стояла посреди коридора, в дурацком платье горничной, с подносом грязной посуды в руках, и вдруг вспомнила о том, что завтра экзамены.

Завтра.

А я не прочитала ни строчки. И, кажется, сегодня уже не прочитаю — у меня был полный рабочий день. Уборка. Забота о раненых. Готовка. Уборка...

Завтра. Всё завтра. Может, я просто приду на экзамен и буду импровизировать? В конце концов, у меня есть боевой опыт. Может, он зачтётся за прикладную магию?

Я вздохнула и потащила поднос на кухню. Надежда умирает последней. Как и я. Регулярно.

Итак, Леона и Ян проснулись. Съели свои порции, принесли назад подносы, за что им спасибо, и просто развалились за обеденным столом.

Не работают. Не помогают. Сидят. Леона — в помятом платье горничной, но уже без чепчика, который где-то окончательно потерялся. Ян — с перебинтованной головой и довольным выражением лица, которое я не могу расшифровать. Он выглядел как зверочеловек, который только что пережил природный катаклизм и обнаружил, что катаклизм ему, в общем-то, понравился.

У меня появилась уникальная возможность внимательнее рассмотреть их внешность. И, честно говоря, я значительно недооценила, насколько сильно они друг друга избили. Они оба с головы до ног в синяках и царапинах. У Леоны — огромный синяк на скуле, царапина через всю левую руку и след от укуса Киры на запястье, который уже начал заживать, но всё ещё выглядел внушительно. У Яна — перебинтованный висок, подбитый глаз (откуда? я не заметила этого вчера!), сбитые костяшки на правой руке и длинная царапина на шее, которая, кажется, была оставлена отнюдь не стеклом.

Благо, ни один из них не жаловался на переломы. Хотя, глядя на разгромленную комнату, я бы не удивилась, если бы они оба ходили с треснутыми рёбрами и просто молча терпели.

Ах, точно. Ян же сегодня не работает. Значит что?

Значит, Мила-плотница. В смысле, я буду делать лестницу вместо Яна. Иначе как же бедный Казик найдёт путь к своей новой комнате на чердаке?

Я надела старую рубаху поверх платья горничной — чтобы не испортить его, потому что Кира потом меня убьёт, и вышла в коридор, где уже лежали доски, гвозди и молоток. Всё, что вчера не успел доделать Ян до того, как его заперли и избили. Инструменты сиротливо ждали своего часа.

Я взяла молоток. Он был тяжёлым. Очень тяжёлым. И холодным.

И, кажется, злым на меня лично.

Казик стоял рядом и смотрел. Сверлил взглядом. Его здоровый глаз следил за каждым моим движением, а фингал придавал лицу выражение всезнающего скепсиса.

— Ты держишь молоток неправильно, — заявил он.

— Я его вообще впервые в жизни держу, — огрызнулась я. — Может, покажешь, как надо?

— Я бы показал, но у меня рёбра. И глаз. И моральная травма. И...

— Ты просто ленивый кусок бестолочи, — перебила я. — Кто из нас двоих вообще мужчина в доме?

Казик открыл рот. Закрыл. Потом посмотрел на мои обтягивающие чулки до бёдер, на перчатки до плеч, на юбку платья, на длинные чёрно-белые волосы, собранные в пучок с хвостиком, — и явно не нашёлся, что ответить.

Потому что, в отличие от этого идиота, мускулатура у меня была. Шахта не прошла даром. Даже сквозь дурацкие чулки было видно, что я не просто «маленькая кошечка», а маленькая кошечка, которая когда-то таскала вагонетки.

И я по идее физически сильнее Казика. Он — курильщик, который весь физический труд сбрасывает на ребёнка-раба — Яна.

Ну, Ян-то уже вырос и может переломать рёбра Казику в случае чего. Поэтому ребёнок-раб сегодня я.

Я вздохнула и занесла молоток.

Лестница должна была быть стационарной, ведущей на чердак. Постоянной. Чтобы больше не мучиться с приставной каждый раз, когда Казику приспичит подняться. Или когда нам снова захочется обыскать чердак и ничего там не найти.

Казик, разумеется, стоял над душой. Он только спустился с того самого чердака, всё ещё взъерошенный и злой, и теперь компенсировал утреннее унижение тем, что комментировал каждое моё движение. Я впервые в жизни держала молоток и гвозди в руках — и он, кажется, решил, что это лучшее развлечение за весь день.

— Ты снова держишь молоток неправильно, — заявил он. — Надо за середину рукояти, а не за конец. Иначе удар будет слабым.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. У тебя гвоздь под наклоном. Он же уйдёт вбок.

— Не уйдёт.

Гвоздь ушёл вбок.

Я выругалась сквозь зубы и попыталась выдернуть его обратно. Бесполезно. Пришлось брать монтировку.

Я покосилась на Казика. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и с выражением глубочайшего превосходства наблюдал за моими мучениями. Его руки были сложены на груди, а на губах играла ухмылка.

Вдох.

Выдох.

Первый гвоздь я забила криво. Второй — ещё кривее. Казик немедленно это отметил.

— У тебя глазомер отсутствует. Кривой гвоздь — кривая лестница. Кривая лестница — я упаду и сломаю второе ребро. Ты этого хочешь?

— Заткнись, Казик.

— Я просто предупреждаю. Как опытный детектив, я обязан оценивать риски. Эта лестница — риск.

Третий гвоздь я забила криво.

Четвёртый — Казик получил по голове кулаком за своё нытьё. Не сильно — просто чтобы заткнулся. Он взвыл, схватился за макушку и отскочил на безопасное расстояние.

— Ты что творишь?! — возмутился он. — Я просто давал советы!

— Твои советы мешают.

— Это профессиональная консультация! Я вообще-то знаю, как правильно забивать гвозди!

— Тогда почему ты стоишь и ничего не делаешь?!

Казик открыл рот. Закрыл. Потом, видимо, решил, что с молотком в моих руках спорить небезопасно, и отошёл подальше — к камину.

Кира, которая всё это время полусидела полулежала на диване с пледом на коленях и компрессом на голове, подала голос. Ровный. Спокойный. Убийственный.

— Он прав, — произнесла она.

— Что?! — я обернулась. — Кира, ты на чьей стороне?

— На стороне симметрии. Твои гвозди забиты неровно. Это не лестница, это абстракция.

— Спасибо! — я всплеснула руками. — Что бы я без этой информации делала.

Я и так отбила себе все руки молотком!

На моих ладонях уже красовались мозоли. Один палец был прижат — кажется, я промахнулась и попала по ногтю. Больно. Очень больно.

Но лестница сама себя не построит.

Я вздохнула и принялась выковыривать кривые гвозди монтировкой. Гвозди не поддавались. Доска трещала. Казик издалека комментировал, что «монтировкой надо поддевать, а не тянуть», и я всерьёз задумалась, куда бы засунуть монтировку Казику.

Наконец, спустя полчаса мучений, три испорченных гвоздя и один синяк на указательном пальце, я забила гвоздь ровно. Почти. Кира прищурилась, оценила угол наклона и кивнула.

— Приемлемо.

— Это лучшая похвала, которую я когда-либо слышала, — буркнула я.

Следующие три гвоздя пошли легче. Казик, осмелев, снова подошёл ближе и даже попытался подержать доску, пока я забивала. Я позволила. В конце концов, он действительно знал, с какой стороны браться, и доска перестала шататься.

Я забила гвоздь. Ровно. Почти. На этот раз — без трещин и без синяков. Потом второй. Третий. Четвёртый. Я вошла в ритм. Удар — гвоздь уходит в дерево. Удар — ещё один. Удар — молоток снова соскальзывает, и я попадаю себе по костяшкам.

— БЛ... — я осеклась, бросила взгляд на Лию, которая сидела на полу и наблюдала за мной с интересом, — ...БЛИН!

Лия хихикнула. Кира вздохнула. Казик, кажется, мысленно вёл счёт моим промахам. Я потрясла ушибленной рукой и снова взялась за молоток.

Когда-нибудь я это закончу. Когда-нибудь. Может, к вечеру. Может, к следующей жизни...

Мы работали в молчании. Я забивала гвозди. Он держал доску. И только когда я прижала молотком его палец... случайно, честное слово, — он снова начал ныть.

— Это был мой указательный! Я им указываю! Как я теперь буду указывать?!

— Средним. Он длиннее.

— Это не смешно!

— А мне смешно.

Кира с дивана тихо фыркнула. Кажется, она тоже смеялась. Или это был кашель. Я не разобрала.

К полудню лестница была готова. Кривоватая, неровная, с парой выступающих гвоздей, но готовая. Я отряхнула руки, поправила съехавший передник и отошла на шаг, оценивая свою работу.

Выглядела лестница... ну, как лестница. Не идеальная, но функциональная. Она стояла. Не шаталась. По ней можно было подняться на чердак, и, что немаловажно, спуститься обратно, не рискуя жизнью.

Возможно.

Гвозди торчали кое-где криво, доски поскрипывали, а Кира заявила, что «угол наклона отклонён от оптимального на три градуса», но в целом — работа была принята.

Я стояла, отряхивая руки, и чувствовала странную, почти забытую гордость. Я сделала это. Сама. Своими руками. Ну, с молотком, который я теперь ненавидела, и с гвоздями, которые, кажется, были зачарованы на кривизну, — но всё же.

Я выпрямилась, уперев руки в поясницу, и попыталась разогнуть спину. Та отозвалась тупой, ноющей болью — кажется, я провела в скрюченном состоянии часа два. Или три. Или вечность.

...Да кого я обманываю?

Результат, прямо скажем, был так себе. Доски лежали кривовато, гвозди торчали под разными углами, а одна ступенька при нажатии издавала подозрительный скрип. Но лестница стояла. И вела на чердак. И Казик мог по ней забраться — что, собственно, и требовалось.

— Готово, — объявила я, отряхивая руки. — Можешь заселяться.

Казик, который всё это время стоял в стороне и комментировал каждый мой промах, с сомнением посмотрел на конструкцию:

— Она кривая.

— Ты тоже кривой. Но живёшь же.

— Ладно, сойдёт. Но ты забыла перила.

— Перила будешь делать сам, — отрезала я. — Я и так отбила всё, что можно.

Я молча развернулась и направилась на кухню — мыть руки и, возможно, приложить холодное к распухшему пальцу.

Ну, Казик. Готовься. Завтра у меня экзамен. А послезавтра я заставлю тебя делать перила. Собственноручно.

И пусть только попробует ныть — у меня теперь есть опыт. Я знаю, куда бить.

Казик открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в гостиную вошла Юлия. Она держала в руках поднос с чаем для меня, как для героя-строителя, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Но когда она увидела Казика, что-то неуловимо изменилось. Не в выражении лица — в самой атмосфере вокруг неё. Как будто температура в комнате упала на пару градусов.

— Ты уже оценил работу маленькой кошечки?~ — спросила она, ставя поднос на стол.

— Оценил, — буркнул Казик. — Лестница отличная. Мила — гений. Я пойду.

— Подожди~.

Он замер. Юлия налила чай сначала мне, потом ему, и её движения были плавными, почти церемониальными. Она не смотрела на Казика. Она смотрела на чайник.

— Знаешь, Казик~, — произнесла она задумчиво, — если бы мы были в монастыре, я бы приказала охране запереть тебя в подвале~. На месяц~. А потом, возможно, расстрелять~. Просто чтобы не позорил мужской род~.

Казик побледнел. Я чуть не поперхнулась чаем. Юлия продолжала говорить всё тем же мягким, обволакивающим тоном — как будто обсуждала рецепт пирога.

— Но мы не в монастыре~. Поэтому я тебя просто накажу~. Очень долго~. И очень больно~. Когда-нибудь~.

Она пододвинула к нему чашку. Улыбнулась.

— Пей~. А то остынет~.

Казик взял чашку дрожащими пальцами. Он не спрашивал, за что. Он знал. Я видела это по его лицу, по тому, как опустились его уши, как сгорбились плечи. Он не знал деталей — но он знал достаточно. Знал, что Юлия презирает его не «просто так», а за что-то конкретное.

— Я... я понимаю, — выдавил Казик, глядя в чашку. — Я заслужил.

— Конечно, заслужил~, — согласилась Юлия. — Но чай всё равно пей~.

Я сидела, переводя взгляд с одного на другую, и чувствовала себя так, будто наблюдаю за дуэлью, в которой противники стреляются не пулями, а вежливыми фразами и ледяными улыбками.

Что между ними происходит? Почему Юлия его так ненавидит? И почему Казик это принимает как должное?

Но спрашивать я не стала.

Во-первых, Юлия бы не ответила.

Во-вторых, Казик бы сбежал.

А в-третьих — в гостиную как раз вошли Леона с Яном, и всё внимание переключилось на них.

Леона вошла первой. Она была в своём обычном платье горничной, без чепчика, и её хвост больше не волочился по полу, а плавно покачивался в такт шагам. На скуле всё ещё красовался синяк, но теперь она смотрела на мир не как на личного врага, а как на... ну, скажем так, как на противника, которого можно победить. Её взгляд скользнул по мне, по чашкам, по Казику (тот сжался) — и остановился на стуле.

Ян вошёл следом. С перебинтованной головой, но с совершенно новым выражением лица. Он не горбился. Не отводил взгляд. Его уши стояли почти торчком, а походка была уверенной — не развязной, но спокойной.

— Привет, — сказал он, садясь за стол. Леона села рядом, касаясь плечом его плеча.

— Чай? — спросила я, просто чтобы что-то сказать.

— Да, спасибо, — ответил Ян. И взял чашку сам. Не дожидаясь, пока кто-то ему нальёт.

Леона посмотрела на него. Потом на чайник. Потом снова на него.

— Ян, — произнесла она, и в её голосе промелькнула та самая, знакомая командирская нотка, — налей мне тоже.

Ян повернул голову. Посмотрел на неё. И — я чуть не выронила чашку — улыбнулся.

— Сама налей, — сказал он. — У тебя руки есть.

Повисла тишина. Леона замерла. Я замерла. Даже Казик, который до этого пытался слиться с диваном, перестал дышать.

Она взяла чайник и налила себе сама. Спокойно. Без возражений.

— Ладно, — сказала она, ставя чайник обратно. — Руки у меня есть. Ты прав.

Что? Что сейчас произошло?!

Я смотрела на них и пыталась понять. Леона, которая ещё вчера готова была убить любого, кто косо на неё посмотрит, только что спокойно приняла отказ. Ян, который ещё вчера был тряпкой, сегодня спокойно ставит её на место — и она не бьёт его, а улыбается.

Они что, поменялись ролями?

Я покачала головой и понесла инструменты в сарай. У каждого свои странности.

Когда я вернулась, в гостиной сидела Лия. Она сшивала порванный рукав рубашки Яна. Стежки ложились ровно, один к одному, как будто она занималась этим всю жизнь. Рядом на столе лежали уже заштопанные вещи — носок Казика, мой чулок, который порвался о доску, и передник Киры, который Леона умудрилась надорвать во время драки.

— Лия, — позвала я, садясь рядом. — Ты умеешь шить?

— Ну да, — ответила она, не поднимая глаз. — Это же легко. Иголку в ткань, нитку за иголкой. Ты не умеешь?

— Я умею пуговицу пришить. И всё.

— Пуговица — это уже неплохо, — серьёзно сказала Лия и перекусила нитку зубами.

Потом она отложила рубашку и взяла в руки схему ремонта окна, которую набросал Ян на клочке бумаги. Пробежалась глазами, кивнула и начала объяснять Кире, как правильно вырезать стекло. Кира, которая всё ещё сидела с перебинтованной головой, слушала и записывала. Даже не спорила.

— Откуда ты знаешь, как ремонтировать окна? — спросила я, наблюдая за этим.

— Я читала, — ответила Лия

Я моргнула.

— Лия, — осторожно начала я, — а ты вообще понимаешь, что ты... ну...

— Что? — она подняла глаза и посмотрела на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Ты умная! Ты могла бы помогать с ремонтом! С готовкой! С чем угодно! Ты же...

— Не-а, — перебила она и снова уткнулась в схему. — Я маленькая глупенькая лисичка. Маленькие глупенькие лисички не умеют чинить окна. Им нужен кто-то большой и умный!

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты... ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Но ты только что заштопала три вещи за пятнадцать минут!

— Тебе показалось. Это Кира заштопала. А я просто держала нитки.

Кира, сидевшая рядом, медленно повернула голову. Посмотрела на Лию. Потом на меня. Потом снова на Лию. И ничего не сказала. Только вздохнула — долгим, страдальческим вздохом зверочеловека, который давно смирился.

Вот же... Вот!

Я уставилась на Лию, пытаясь подобрать слова. Она сидела с ангельским выражением лица, хлопала ресницами и всем своим видом показывала, что она — просто маленькая пушистая лисичка, которая случайно держала иголку, а она сама собой заштопала три вещи.

— Ты притворяешься, — выдавила я. — Ты всё это время притворялась. С самого начала. С приюта.

— Не знаю, о чём ты, — ответила Лия и сладко зевнула. — Я устала. Пойду полежу.

И она ушла. Просто встала и ушла, оставив меня с открытым ртом и осознанием, что самая умная в этом доме — десятилетняя лисичка, которая сознательно косит под дурочку. И ничего с этим не поделаешь. Потому что если она не хочет — она не будет. Ни помогать, ни объяснять, ни признаваться.

Мда. Идеальна во всём. Кроме честности.

И так, со всей этой домашней работой, я и не заметила как наступил обед.

Я сидела за обеденным столом и пыталась осознать масштаб несправедливости. На тарелке передо мной дымилось идеально приготовленное, с золотистой корочкой на мясе и овощами, нарезанными ровными кубиками рагу. Юлия постаралась. Рядом стояла корзинка с свежим, ещё тёплым, с хрустящей корочкой хлебом. Лия испекла.

Даже салфетки были сложены какими-то замысловатыми веерами — Кира, даже с сотрясением, умудрилась внести свою лепту.

А что сделала я?

Я забила гвозди. Криво. В лестницу, которая вела на чердак, где теперь поселился Казик и откуда доносился его монотонный бубнёж про «сквозняки и отсутствие камина».

И ещё я якобы «помогала с обедом». На самом деле я просто стояла у плиты, помешивала суп, который уже приготовила Юлия, и делала вид, что занята. Лия за это же время успела испечь хлеб, заштопать три вещи и, кажется, мысленно переписать учебник по стекольному делу.

Как так вышло? Я вроде бы работала больше всех, а по факту всё сделали они. Это какой-то заговор.

Юлия тем временем нагнулась к нижней полке столешницы, чтобы достать банку с соленьями. Её юбка натянулась, а маленький пушистый хвостик оказался прямо на уровне моих глаз. Он подрагивал в такт её движениям — белый, круглый, невероятно пушистый. Как шарик из меха. Как облачко на палочке.

Хм. А каков он на ощупь?

Я задумалась всерьёз. Хвост Лии — большой, пушистый, приятный на ощупь. Хвост Леоны — ещё больше и ещё пушистее, как бы Лия ни пыталась это отрицать. Хвосты Киры и мой — гладкие, с короткой шерстью, не слишком интересные на ощупь. Хвосты Яна и Казика — что-то среднее, волчьи, с густой шерстью, но без той пушистости, что у лисиц или белок.

Но кроличий хвост? Я никогда не трогала кроличий хвост. Ирину... Кхм, мою родную маму я никогда не пыталась потрогать. Я бы скорее сбежала, чем собственноручно погладила пушистый хвостик.

А Юлия не давала. Она вообще не позволяла никому прикасаться к своему хвосту, и я как-то не задумывалась — почему.

Моя рука потянулась вперёд сама собой. Мозг ещё не успел сформулировать мысль, а пальцы уже погрузились в пушистую белую шёрстку.

Он был мягким. Очень мягким. Мягче, чем у Лии. Мягче, чем у Леоны. Как первый снег. Как пух одуванчика. Как...

— МИЛА!

Я отдёрнула руку. Юлия развернулась — резко, как ужаленная. Её щёки пылали. Глаза горели. Уши стояли торчком и мелко подрагивали. Она прижимала ладони к пояснице, прикрывая хвост, как будто я только что не дотронулась до него, а как минимум укусила.

— Маленькая кошечка~, — произнесла она, и в этом «~» было столько льда, что я физически почувствовала холод, пробежавший по спине. — Никогда. Больше. Не трогай. Мой. Хвост~.

— Юлия, я просто...

— Кроличий хвост — это не игрушка~, — перебила она, и её голос стал тихим, почти шёпотом. — Это очень... личное~. Ты понимаешь?~ Прикосновение к хвосту для крольчихи — это всё равно что... — она запнулась, подбирая слова, — ...всё равно что лапать за ягодицы~. Это неприлично~. И вообще~.

— Мне очень жаль, — сказала я, и это было правдой. — Я не знала. Я просто... задумалась о текстуре.

— О текстуре~? — Юлия приподняла бровь. Её уши всё ещё подрагивали, но лёд в голосе начал таять, сменяясь чем-то похожим на усталое веселье. — Ты задумалась о текстуре моего хвоста и решила провести эксперимент~?

— Ну... да?

— Хи-хи~. — Она покачала головой и поправила передник. — Ты невозможна, маленькая кошечка~. Если ты ещё раз тронешь мой хвост без спроса, я запру тебя в подвале до конца осени~. Поняла?~

Я поняла. Честное слово, поняла. И не собиралась больше трогать.

Но Лия, которая всё это время сидела за столом и с интересом наблюдала за происходящим, очевидно, поняла что-то другое. Потому что в следующую секунду она сорвалась с места, подлетела к Юлии и схватила её за хвост. Обоими руками. Крепко. С явным наслаждением.

— Ого! — выпалила она, сжимая пушистый шарик в ладонях. — Он правда очень мягкий! Даже мягче, чем мой! Как облачко!

Юлия замерла. Медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Лию. Её уши дрогнули. Глаза сузились.

— Маленькая лисичка~, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли игривости, — ты только что совершила очень, очень большую ошибку~.

Лия замерла, всё ещё сжимая хвост. Её собственный хвост безвольно повис.

— Я просто хотела проверить, — пропищала она. — В научных целях.

— В научных целях~? — Юлия аккуратно, но твёрдо высвободила хвост из Лииных пальцев. — Тогда в научных целях ты сегодня убираешься в моей спальне~. И в гардеробной~. Всю~. До последней пылинки~.

— Но это нечестно! — взвыла Лия. — Мила тоже трогала! А ей ничего не было!

— Мила не знала~. А ты видела, что мне это неприятно, и всё равно сделала~. — Юлия наклонилась к Лии и легонько дунула ей в ухо. — Это совсем другое~.

Лия надулась так, что её щёки стали похожи на два пушистых шарика. Но спорить не стала — просто развернулась и потопала к лестнице, всем своим видом выражая глубочайшую, вселенскую несправедливость.

Когда мы остались одни в нашей комнате (я пришла помочь с уборкой, потому что чувствовала себя виноватой), Лия стояла на табуретке и, вытирая пыль с верхней полки гардероба, вдруг произнесла:

— Я ни о чём не жалею.

— Что?

— Ни о чём, — повторила она, не оборачиваясь. — Это того стоило. У мамочки самый мягкий хвостик. Самый-самый. Даже мягче, чем у тёти Леоны.

Я хотела возразить, но вспомнила ощущение от прикосновения — этот невесомый, тающий под пальцами пух, и не смогла.

— Согласна, — сказала я. — Но всё равно не надо было хватать двумя руками.

— Надо было. — Лия наконец повернулась, и в её глазах горел тот самый, знакомый мне опасный блеск. — Ты тоже это сделала! И тебя не наказали.

— Меня предупредили.

— А меня наказали. Это несправедливо!

Она надулась снова и с удвоенной энергией принялась тереть полку. Я вздохнула и вышла, оставив её убираться в одиночестве.

Пока Лия убиралась в гардеробной (и ворчала, и вздыхала, и драматично заламывала руки, хотя я точно знала, что ей просто лень), я вернулась в кухню и застала там сцену, которая заставила меня застыть на пороге.

Ян стоял у раковины. Перед ним громоздилась гора грязной посуды — остатки обеда, который мы только что съели. Юлия стояла рядом, привалившись плечом к стене, и смотрела на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— Янушек~, — проворковала она, — ты же такой сильный~. Такой мужественный~. Неужели ты не можешь помыть за собой тарелку?~ Одна маленькая тарелочка~. И кастрюля~. И сковорода~. И...

— Я не твоя посудомойка, — перебил Ян, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно и спокойно. — У меня своих дел хватает.

Ого. Он отказал Юлии. Просто взял и отказал. Он же покойник...

Юлия, ничуть не обескураженная, плавно переместилась к нему за спину. Её руки легли на его талию, а уши опустились, накрыв его голову.

— Но ты же мужчина~, — промурлыкала она, и её дыхание коснулось его уха. — Настоящий~. Единственный, кто может справиться с этой ужасной кастрюлей~. Она такая тяжёлая~.

Ян замер. Я видела, как его уши дрогнули, а хвост нервно хлестнул воздух. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

В гостиную влетела Леона.

Она пересекла комнату в три шага и схватила Яна за плечо. Развернула к себе. Её глаза горели, а хвост распушился до состояния огромной метлы.

— Ты, — процедила она, и в этом «ты» было столько ярости, что я на всякий случай отступила за косяк. — Ты флиртуешь с ней?! У меня на глазах?!

— Я не флиртовал! — Ян поднял руки в примирительном жесте. — Она сама подошла! Я просто стоял!

— Стоял?! С ней?! — Леона ткнула пальцем в Юлию, которая уже предусмотрительно отошла на безопасное расстояние и теперь наблюдала за происходящим с выражением глубочайшего, вселенского любопытства. — Ты стоял, а она тебя трогала?!

— Она трогала мой живот! Это не то, что...

Договорить он не успел. Кулак Леоны врезался ему в плечо. Ян пошатнулся, но устоял. Леона замахнулась снова, и в этот момент Ян перехватил её запястье. Просто взял и перехватил. Без дрожи.

— Хватит, — сказал он. Не крикнул. Не прорычал. Просто сказал. Тихо. Уверенно. — Ты можешь ревновать. Ты можешь злиться. Но бить меня за то, что кто-то другой меня коснулся, — это глупо. Я не отвечал. Я не хотел. И ты это знаешь.

Леона замерла. Её глаза посмотрели на него снизу вверх (она была чуть ниже), и в них отражалась сложная гамма чувств. Ярость — да. Но ещё — удивление.

— Ты меня ударишь в ответ? — спросила она почти шёпотом.

— Нет, — ответил Ян и отпустил её запястье. — Я не бью тех, кто слабее.

Леона моргнула. Потом её губы дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более сложном, и она ударила его снова. Но на этот раз — почти ласково.

— Идиот, — буркнула она и, резко развернувшись, ушла в свою комнату.

Ян постоял немного, потирая плечо, потом вздохнул и взялся за кастрюлю. Юлия, всё это время стоявшая в углу, тихо хихикнула.

Да уж, вот кто действительно побеждает в любой драке. Леона и Ян подрались — Юлия получила личную бесплатную рабочую силу из меня и Лии...

Вздох.

До самого вечера я работала.

Позаботиться о Кире — сменить компресс, принести чай, поправить подушку, выслушать замечание, что подушка лежит неровно, поправить ещё раз. Перевязать Леону и Яна — у обоих сбитые костяшки, синяки, царапины, и оба смотрят друг на друга с каким-то странным, голодным удовлетворением, от которого мне становится не по себе.

Ну, это само собой разумеется.

Вымыла полы во всём доме — Кира, лёжа на диване, дистанционно руководила процессом и дважды заставляла перемывать гостиную, потому что я «пропустила угол у камина». Протёрла каждую полочку. Помогла Юлии с готовкой — то есть стоять у плиты и делать вид, что я участвую, пока Юлия с Лией творят кулинарные чудеса, а я только подаю соль.

Кто вообще думал, что Лия — скрытый талант? Вспоминая нашу первую встречу... Я бы даже при первой встрече не подумала, что она такая умная и хитрая...

Правда, собственно поэтому Лия и смогла нас ограбить до нитки.

Потом помогла Казику с обустройством жилища.

Кстати, насчёт последнего. Чердак, на удивление, оказался довольно неплохой комнатой. Да, лестница угрожающе скрипела даже под моим крошечным весом — что уж говорить о Казике, который тяжелее меня раза в два, но в остальном жить было можно.

Наклонные стены, пара окон, через которые проникал серый вечерний свет, и тёплая печная труба, проходящая сквозь чердак насквозь. Казик уже сидел на подушке, прислонившись спиной к этой трубе, и вид у него был почти довольный.

— Тепло, — сообщил он. — И тихо. Никто не орёт, не дерётся, не пристаёт с нравоучениями.

— Это пока, — буркнула я, затаскивая наверх очередной узел с его пожитками.

Я перетаскала ему всё. Одежду. Книги. Плед. Подушку. Свечи. Даже дурацкую колоду карт, которую он требовал «немедленно, потому что без неё я не усну».

С титаническим трудом занесла матрас из комнаты Яна — тот самый, что уцелел после вчерашнего погрома. Тащила его одна, волоком, через всю лестницу, обдирая костяшки о стены и проклиная тот день, когда я согласилась на эту авантюру с подвалом.

— А где диван? — спросил Казик, когда я, запыхавшись, рухнула на пол рядом с матрасом.

— Какой диван?

— Тот, что в гостиной. Я на нём всегда спал. Привык уже. Тащи.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Он лежал на матрасе, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с выражением абсолютной, непоколебимой уверенности в том, что диван сейчас материализуется перед ним по щелчку пальцев.

— Казик, — произнесла я ледяным тоном. — Диван весит как три тебя. Он не проходит в лестничный проём. И даже если бы проходил — я не собираюсь тащить его в одиночку на третий этаж.

— Но я же к нему привык...

— Ты можешь привыкнуть к матрасу.

— Матрас жёсткий.

— Зато ты живой. Пока что.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я уже встала и направилась к лестнице. За моей спиной раздалось обиженное сопение, но я не обернулась.

Честно, я столько не работала даже в шахтах. Ей-богу, как Кира с этим справляется?

Ну, это логично. Кира справлялась, потому что Кира — это Кира. У неё был талант к порядку, железная самодисциплина и, подозреваю, какая-то тайная магия, позволяющая ей не уставать. У меня ничего этого не было. Я была просто мелкой грязнокровкой с молотком и тряпкой.

Лия, кстати, всё это время добросовестно отлынивала. Пока я таскала матрасы и мыла полы, она сидела на диване рядом с Кирой, прижималась к ней всем телом и гладила её уши.

«Чтобы у неё головка не болела», — пояснила она, когда я бросила на неё испепеляющий взгляд. Кира, надо отдать ей должное, выглядела значительно лучше — то ли компрессы помогли, то ли Лиины поглаживания действительно имели терапевтический эффект.

Тц. Я когда-нибудь возьму и постригу её хвост, чтобы она стала такой же короткошёрстной, как я. Посмотрим, как она тогда будет его всем подставлять.

Леона и Ян за это время успели трижды поссориться и подраться. Первый раз — из-за того, что Ян «не так посмотрел». Второй — из-за того, что Леона «слишком громко дышала». Третий — из-за того, что Ян предложил ей отдохнуть, а она восприняла это как намёк на её слабость.

После каждой драки они сидели на диване довольные, взъерошенные, в свежих синяках, — и смотрели друг на друга с странным, голодным удовлетворением, которое я уже начинала узнавать.

Э-э-э... Короче, всё, хватит с меня. Если им теперь нравится калечить друг друга — с меня хватит. Это первый и последний день, когда я работаю! Они же такими темпами никогда не выздоровят!

Ну ладно, поработаю, пока Кира не поправится.

Но не более!

На ужин Юлия кормила Киру с ложечки, посадив себе на колени. Выглядело это забавно и мило: Кира, с вечно серьёзным лицом, сидела, прижавшись к Юлии, как маленький котёнок, и послушно открывала рот. Юлия зачерпывала кашу, дула на неё и подносила к Кириным губам, приговаривая что-то ласковое.

Видимо, голова у Киры болела настолько сильно, что она даже не пыталась прикидываться безэмоциональной. Ела с настоящей, не натянутой улыбкой, энергично виляла хвостом и сама прижалась к Юлии.

— Такая Кира мне нравится куда больше, — не подумав, сказала я.

Юлия взглянула на меня. Её глаза сузились, уши встали торчком, а на лице застыло выражение, которое я слишком хорошо знала. Этот взгляд обещал настолько болезненную расправу, что казнь колом показалась бы лёгкой щекоткой по сравнению с ним.

Ой-ой! Мне конец! Юлия убьёт меня, если я продолжу говорить правду! Да и если совру! Меня запрут в подвале в любом случае!

Кира чуть смутилась, отвела взгляд. Её щёки порозовели, а хвост, только что энергично метавшийся из стороны в сторону, замер. Она опустила глаза в тарелку и тихо, почти шёпотом спросила:

— ...Правда?

Юлия перевела взгляд на меня — уничтожающий, прожигающий насквозь, и вместе с Кирой замерла в ожидании ответа. Две пары глаз смотрели на меня: одни — ледяные, обещающие мучительную смерть, вторые — растерянные, почти испуганные.

Мне конец. Меня убьют? Изнасилуют? Лучше пускай просто убьют — я тогда хотя бы воскресну.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Когда ты не притворяешься — так лучше.

Юлия как-то странно посмотрела на меня. Её бровь чуть приподнялась, а уши дрогнули. Она перевела взгляд на Киру, потом снова на меня, и что-то в её лице изменилось.

А Кира смутилась ещё сильнее. Ничего не сказала. Только чуть заметно, едва-едва кивнула, и снова уткнулась в тарелку.

Мне конец, да? Меня убьют? Или запрут в подвале до конца осени? Или...

Юлия вдруг улыбнулась — не хищно, не пошло, а как-то мягко, почти по-матерински, и погладила Киру по голове.

— Моя маленькая помощница~, — проворковала она, и в её голосе не было ни капли игривости. Только тепло. — Ты всегда прекрасна~. И когда притворяешься, и когда нет~.

Кира не ответила. Но её плечи, которые всё это время были напряжены, медленно, очень медленно опустились. Она прижалась к Юлии чуть крепче и прикрыла глаза. Кажется, она была счастлива.

Лия, кстати, весь ужин была слишком занята, чтобы липнуть ко мне. Она пристала к Леоне с самого начала, с упорством осадного орудия. Сначала просто сидела рядом. Потом подвинулась ближе. Потом положила голову ей на плечо. Леона рыкнула — Лия не сдвинулась. Леона рыкнула громче — Лия вздохнула и подставила свои уши, глядя на неё снизу вверх огромными, полными вселенской скорби глазами.

— Тётя Леона, — прошептала она, — у тебя такой красивый хвост. Самый красивый в мире. Ну, после моего. Можно мне его потрогать? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

— Нет, — отрезала Леона.

— А если я буду очень осторожно?

— Нет.

— А если я дам тебе погладить мои уши? Они очень мягкие! Смотри!

Она сунула уши Леоне под нос. Леона дёрнулась, зарычала, попыталась отодвинуться — но Лия следовала за ней, как приклеенная.

В конце концов Леона, устав рычать и драться (всё-таки три драки за день — это даже для неё перебор), ляпнула:

— Ладно. Можешь потрогать. Только быстро.

Лия просияла так, что, казалось, от её рыжей шерсти можно будет прикуривать. Она вцепилась в Леонин хвост обеими руками, прижалась к нему щекой и замерла с выражением абсолютного, ничем не замутнённого блаженства. Леона сидела с каменным лицом, явно смущённая.

Лия в итоге облюбовала её хвост так, что даже не липнула ко мне весь вечер. Сидела, прижавшись к Леоне, гладила её хвост, перебирала шёрстку и что-то тихо, довольно мурлыкала себе под нос. Леона делала вид, что ей всё равно, но её хвост был оккупирован лисичкой, и не имел возможности вырваться.

Эх...

Я допила чай и откинулась на спинку стула. Завтра экзамены. А я всё ещё не прочитала ни одного учебника. И, кажется, уже не прочитаю. В конце концов, не наевшись — не налижешься...

Ну и ладно. Пойду сдавать как есть. В конце концов, что они мне сделают? Не убьют же. А если убьют — я воскресну. Снова.

Я усмехнулась своим мыслям и потащилась наверх, в спальню.

Ну а что? Не готовиться же мне сейчас? В самом-то деле...