Я пересилила себя, встала с кровати и потянулась к Юлии. Лия с Кирой, естественно, за мной.

Хааа... Кажется, им понравился мой внешний вид?

Лия льнёт ко мне даже сильнее обычного — хотя казалось бы, куда ещё больше? Её хвост скользит по моему хвосту, по ногам, по талии. Она трётся об меня, как кошка о ножку стула, и при этом её лицо выражает абсолютное, ничем не замутнённое счастье.

Кира держится чуть поодаль, но её взгляд... Она постоянно кидает на меня короткие оценивающие взгляды. И тут же отводит глаза, когда я пытаюсь поймать её взгляд. Её щёки чуть розовеют.

Что с ней? Она никогда раньше не смущалась…

Юлия тем временем раскладывала покупки по шкафам в гардеробной. Хм? Я не заметила этого даже, но она, похоже, и себе много чего накупила, пока я была занята бесконечными переодеваниями. Из пакетов выглядывали какие-то блузки, юбки, и… о боже… ещё одно платье с глубоким вырезом. Юлия поймала мой взгляд и подмигнула.

— Для себя~, — пояснила она. — Должна же мамочка выглядеть достойно~.

Игнорируя Киру и Лию, которые уже вдвоём трогали мои хвост и уши, я задала Юлии вопрос в лоб:

— Ты серьёзно насчёт ресторана?

Юлия хитро улыбнулась, и провела рукой по моим ушам.

— Конечно, серьёзно~, — она отложила очередную блузку и повернулась ко мне. — Изначально это должно было быть сюрпризом~. Ты должна была узнать о нём, только когда он открылся бы на территории кампуса Академии~.

Я нахмурилась.

— Зачем открывать ресторан именно там?

— Чтобы маленькая кошечка виделась почаще с семьёй~, — пропела Юлия и шагнула ко мне. Её пальцы привычно легли на моё ухо, поглаживая. — Ведь когда ты будешь учить свою глупую магию день и ночь, у тебя совсем не будет времени, чтобы повидаться со своей мамочкой~. А так — забежала на обед, и всё~. И суп горячий~. И мамочка рядом~.

— И мною! — заявилась Лия, в очередной раз проведя хвостом по моему хвосту. — Я тоже буду рядом! Я буду официанткой, и ты будешь приходить каждый день, и я буду приносить тебе чай, и ты будешь гладить мои уши, и...

— Лия, — перебила я, — я и так глажу твои уши. Постоянно. Без ресторана.

— Это другое, — отрезала она. — В ресторане — официально.

Но всё равно. Уж кто-кто, а Юлия — не та, кто будет вкалывать с утра до ночи. Я слишком хорошо помню, как она в монастыре отлынивала от бумажной работы, перекладывая всё на секретаршу, и боролась в основном со скукой. А тут — целый ресторан.

Юлия, словно прочитав мои мысли, хихикнула.

— Работать и не придётся~, — сказала она, возвращаясь к своим пакетам. — Я и не надеюсь всерьёз конкурировать с дорогими ресторанами, которые сейчас пока закрыты~. Всерьёз соперничать со знаменитыми среди чистокровной аристократии шеф-поварами? Крольчихе-самоучке? Нет, конечно~. Посетителей не будет много, а потому я смогу выдохнуть~. Никакой суеты. Только свои.

Я прищурилась.

— Тогда зачем вообще открывать ресторан, если он не будет приносить прибыль?

Вместо ответа Кира провела своим хвостом по моему. Медленно. От основания к кончику. Её лицо оставалось невозмутимым, но щёки снова порозовели. Она уставилась куда-то в стену, но всё-таки сказала вслух:

— Без тебя в доме не будет души. Тут все собрались ради тебя, Мила. Даже Казик.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Души? Все собрались ради меня? Что за...

Лия немедленно воспользовалась моей растерянностью и прижалась к моему боку, обвив хвостом талию.

— Мы не хотим сидеть дома и ждать, пока ты вернёшься, — прошептала она, уткнувшись носом в моё плечо. — Это скучно. И грустно. А так — мы будем рядом. Всегда. Даже когда ты учишься.

Юлия, наблюдавшая за этой сценой, прижала ладони к груди и просияла.

— Мои девочки такие дружные~, — проворковала она. — Прямо сердце тает~.

Я стояла, зажатая между Кирой и Лией, и чувствовала, как щёки заливаются краской. Юлия заметила это, и хихикнула.

Ладно. Ресторан так ресторан. В конце концов, если Юлия не собирается надрываться, а Кира и Лия будут рядом... Может, это даже к лучшему. По крайней мере, я не буду чувствовать себя оторванной от семьи. И суп горячий. Это плюс.

— Ну... ладно, — сказала я вслух. — Ресторан так ресторан. Только, Юлия, пообещай мне одну вещь.

— Какую, маленькая кошечка?~

— Никаких мини-юбок на официантках. Особенно на Леоне. Если ты заставишь её надеть что-то короче, чем это платье, она тебя убьёт. И я ей помогу.

Юлия хихикнула и прижала палец к губам.

— Обещаю~. Никаких мини~. Только элегантность~. И немного... загадки~.

«Немного загадки» в исполнении Юлии — это что-то опасное… Ну ладно. Пусть. Лишь бы не то, что она мне сегодня пыталась всучить.

Кира тем временем отстранилась и поправила мой галстук — он чуть съехал набок после Лииных обниманий. Она затянула узел, одёрнула воротник и отступила на шаг, оценивая результат.

— Теперь нормально, — произнесла она.

— Спасибо, Кира.

— Не за что. — Она помолчала, и я заметила, как её хвост чуть дрогнул. — Тебе идёт галстук.

И вышла из комнаты, не дожидаясь ответа.

Я проводила её взглядом. Лия хихикнула мне в плечо.

— Ты ей нравишься, — пропела она. — В штанах. И с галстуком. Как…

— Заткнись, Лия.

— Ты похожа на маль…

— Лия, если ты сейчас же не замолчишь, я попрошу Киру провести тебе по хвосту против шерсти ещё раз.

Лия надулась, но замолчала. Юлия, всё ещё улыбаясь, вернулась к своим пакетам, тихо напевая себе под нос.

Я вздохнула и позволила Лие утащить меня обратно в комнату, на кровать. Она немедленно прижалась ко мне, обвила хвостом и замурлыкала. Кира пришла через минуту с книгой в руках, и села в кресло у окна, делая вид, что читает. Но я замечала, как она бросает на меня короткие взгляды поверх страниц.

Ладно. Пусть будет ресторан. Пусть всё идёт, как идёт. У меня теперь есть семья…

Где-то в доме хлопнула дверь, и раздался голос Казика:

— Я всё! Я полил! И сорняки! И розы! И даже то, что не было сорняками, но выглядело как сорняки! Можно мне уже выпить?!

— Нет~, — донёсся голос Юлии из коридора.

— Ну пожа-а-алуйста!

— Нет~.

Казик застонал так, что, кажется, стёкла задрожали. Я фыркнула в подушку. Лия захихикала. Кира перевернула страницу, но уголок её губ дрогнул.

Ужин прошёл относительно спокойно. Леона уже даже не была особо злой — она просто траурно сидела и ковыряла вилкой в тарелке. Идеально поправила свой костюм горничной. Периодически кидает косые взгляды в сторону Яна.

Наверное, она сейчас вспоминает, как Ян в монастыре её почти не стеснялся. Ну, тогда, когда он с голым торсом рубил дрова, а она сидела на чурбачке и смеялась над его несмешными шутками. Он ещё пытался шутить про стереотипы про белок, а она за это отвешивала ему подзатыльники.

Тогда он не краснел. Тогда он вообще был другим — более наглым, что ли. Или просто более уверенным в себе. Он видел в ней женщину, которую хотел завоевать, а не грозное божество, которое может убить одним взглядом.

А теперь что? Теперь он боится на неё посмотреть. Отворачивается. Краснеет. Мямлит.

И она этого не понимает. Она-то не изменилась — всё та же колючая, опасная, острая на язык белка. Это он стал... другим. Размазнёй. Как будто их роли поменялись: раньше он был охотником, а она — добычей, которая делала вид, что не замечает его ухаживаний. А теперь он — испуганный заяц, а она... она хочет, чтобы он снова стал охотником. Но он не становится.

Н-да, если Ян не осмелеет, то Леона такими темпами сопьётся как Казик. Или убьёт его. Хотя нет, произойдут оба события, именно в таком порядке.

Кстати о Казике — он-то ещё трезвый. Сидит в углу у камина, пьёт чай и изучает какую-то книгу.

Я присмотрелась.

Нет, это не «Песнь страсти». Обложка другая. Кажется, что-то из коллекции Яна, которую тот нашёл в сейфе моих родителей. Не разобрать отсюда. Но вид у Казика был такой, будто он готовится к экзамену. Подчёркивает что-то пальцем, шевелит губами, хмурится.

Мда. Кто ж знал, что он фанат подобной литературы. Хотя, учитывая его образ жизни... Может, он просто ищет там инструкцию, как наконец-то добиться успеха у женщин?

Хах. Бедный Казик. Ему не поможет даже самая подробная книга.

Кира и Лия уже успокоились, вдоволь насладившись нарушением моего личного пространства, и вместо приставания ко мне вовсю репетировали работу официантками. Но посетительницей всё равно была я, а потому Лия тренировалась также и прилипать ко мне.

Выглядит со стороны забавно — Лия, которая притворяется очень маленькой, миленькой и глупой, ходит с идеально ровной осанкой, и подаёт блюда и чашки на подносе, как будто с рождения училась работать горничной. Её движения были плавными, выверенными, и она улыбалась той самой ангельской улыбкой, которая заставляла незнакомцев покупать её цветы.

— Ваш чай, госпожа~, — пропищала она, ставя передо мной чашку и делая книксен. Идеальный. Даже Амалия не придралась бы. — Желаете что-нибудь ещё?~ Может быть, погладить мои ушки?~ Они очень пушистые~.

— Лия, ты сейчас официантка или кто?

— Официантка, — ответила она, не переставая улыбаться. — Но это не мешает мне предлагать дополнительные услуги. В хороших ресторанах так принято. Я узнавала.

— Где ты это узнавала?!

— У мамы.

Я перевела взгляд на Юлию. Та, стоявшая у плиты с поваренной книгой в руках, поймала мой взгляд и подмигнула. Хихикнула. И вернулась к своему рецепту.

Юлия обучила Лию «дополнительным услугам»?.. Юлия! Ей же всего десять! Какого чёрта?!

С другой стороны — Кира. Она тоже старается, но видно, что для неё этикет — это впервые, и одними стараниями тут много не наделаешь. Она двигалась чуть скованно, как будто каждое движение просчитывала заранее. Поднос держала двумя руками, хотя он был почти пустым. Когда она ставила передо мной тарелку с пирогом, её пальцы чуть дрогнули, и тарелка звякнула о стол — совсем тихо, но Кира замерла на мгновение, и я увидела, как её хвост нервно дёрнулся.

— Прошу прощения, — произнесла она ровным, почти механическим голосом. — Пирог. Приятного аппетита.

И отошла, прямая как палка.

Хах. Кира — официантка. Звучит как… как начало анекдота. Но она старается. И это... мило. По-своему. Как танк, который пытается быть балериной.

Обе, кстати, всерьёз подрываются на любой «заказ», который я делаю. Стоит мне сказать «Лия, можно ещё чаю?», как она срывается с места быстрее, чем я успеваю моргнуть. «Кира, салфетку», — и Кира уже рядом, протягивает салфетку с таким видом, будто от этого зависит судьба всего ресторана.

И отвечают забавно — вроде и по-профессиональному, но от них обеих звучит нелепо. Лия растягивает слова в каждой фразе, явно копируя Юлию, а Кира чеканит слова, как строевые команды.

— Ваш чай, госпожа~!

— Салфетка подана. Приятного использования.

Если так пойдёт и дальше, то к открытию ресторана я умру со смеху. Серьёзно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться вслух, и это очень тяжело на самом деле.

Казик, наблюдавший за этой сценой из своего угла, отложил книгу и хмыкнул.

— Эй, Леона, — окликнул он, и в его голосе промелькнула та самая, знакомая мне дурашливая нотка, — а ты чего не тренируешься? Твои коллеги вон уже вовсю репетируют. Или ты думаешь, что посетители сами к тебе подойдут?

Леона медленно, очень медленно подняла голову от тарелки. Её глаза сузились. Вилка замерла на полпути ко рту.

— Что? — переспросила она ледяным тоном.

— Ну, — Казик, кажется, ещё не понял, что стоит на краю пропасти, — они вон стараются, а ты просто сидишь. Может, тебе тоже потренироваться подать кому-нибудь чай? Или хотя бы улыбнуться? Хотя нет, улыбка — это для тебя, наверное, слишком...

Он не договорил. Леона отложила вилку. Медленно. Очень медленно. Так, что металл звякнул о фарфор с каким-то зловещим, похоронным звоном.

— Знаешь, Казик, — произнесла она, и в её голосе не было ни ярости, ни гнева, только холодная, почти ласковая сталь, — у меня есть встречное предложение. Я тебя кастрирую. Прямо сейчас. Кухонным ножом. А потом одену в форму горничной, и ты будешь работать вместо меня. Как тебе такая тренировка?

Казик побледнел. Мгновенно. Буквально — только что был румяный, и вот уже цветом напоминает свежевыпавший снег.

— Я... э-э-э... — он вскочил, схватил свою книгу и попятился к камину, — я, пожалуй, пойду. Тут... дрова. Надо проверить. И камин. И... вообще.

Он ретировался с такой скоростью, что, кажется, даже хвост его догнал не сразу. Леона проводила его взглядом с тенью удовлетворения на губах.

Потом она снова кинула гневный взгляд на Яна, выдохнула долгим, прерывистым выдохом, и просто уткнулась в свою тарелку.

А Ян просто ест. И как будто всерьёз не понимает, чего от него хотят. Он сидит через два стула от Леоны, низко опустив голову, и тихонько пережёвывает рагу. Его уши безвольно висят, а хвост лежит на полу, как забытая верёвка. Он даже не заметил, что Леона только что угрожала кастрировать Казика, и потом и его самого.

Или сделал вид, что не заметил.

Бедная Леона... Нужно будет всерьёз поговорить с Яном на эту тему, а то Леона сама прямо ему об этом не скажет. Она скорее умрёт, чем признается. Или убьёт его. Или и то, и другое.

Юлия тем временем изучала какую-то поваренную книгу и пробовала готовить новые рецепты. Перед ней на столе стояло несколько мисок с какими-то соусами, и она, нахмурившись, макала в них палец, пробовала, и что-то записывала на полях книги.

Хах. А я-то думала, она умеет делать всё на свете. Ну, кроме бумажной работы. Оказывается, даже у Юлии есть пробелы в знаниях?

Она не знала, чем отличается соус бешамель от соуса велюте, и теперь с упорством, достойным лучшего применения, пыталась это выяснить экспериментальным путём.

— Маленькая кошечка~, — позвала она, не оборачиваясь, — иди сюда~. Попробуй вот этот~. Кажется, я переложила мускатного ореха~.

Я вздохнула и подошла. Открыла рот. Юлия зачерпнула ложку соуса и сунула мне в рот. Я прожевала. Соус был... странным. Как будто, что-то не так с ним.

Ну а я почём знать могу? Я ребёнок-маг, а не ресторанный критик.

— Ну?~ — Юлия заглянула мне в глаза.

— Наверное, много мускатного ореха, — подтвердила я. — И, кажется, мало соли.

— Хи-хи~. Я так и думала~. — Она сделала пометку в книге и отодвинула миску. — Спасибо, маленькая кошечка~. Ты — мой лучший дегустатор~.

— Я твой единственный дегустатор.

— Это не меняет сути~.

Я вернулась за стол. Лия тут же прильнула ко мне, обвила хвостом мою ногу и подставила уши для поглаживания. Кира поправила мою салфетку, которая съехала на полсантиметра влево. Юлия напевала себе под нос и помешивала очередной соус. Из кухни пахло чем-то вкусным — кажется, пирогом с яблоками.

Мария бы сейчас засмеялась. «Ты совсем расклеилась, сестрёнка», — сказала бы она. А Якуб бы добавил: «Это... это хорошо. Сентиментальность — это... э-э-э... признак души». И покраснел бы.

Я погладила Лию по голове. Она замурлыкала и прижалась крепче. Кира, поправив мою салфетку, села рядом и открыла какую-то книгу — и где только она её взяла?..

Леона, не глядя, подвинула Яну солонку — он вздрогнул, поднял глаза, встретился с ней взглядом и тут же покраснел.

Завтра поговорю с ним. Серьёзно. Иначе Леона его точно убьёт.

После ужина я, зевая, потянулась в свою комнату. Глаза слипались. День был долгим: сначала Академия, потом магазины, потом этот ужин... Я вымоталась.

Лия, разумеется, увязалась следом. Она вошла в спальню сразу за мной, и пока я пыталась расстегнуть рубашку непослушными пальцами, её руки уже мягко отстранили мои.

— Давай помогу, — пропищала она, и в её голосе не было ни намёка на шутку. Она действительно, всерьёз, как личная горничная, принялась расстёгивать пуговицы. Быстро. Ловко. Без единого лишнего движения.

Она что, тренировалась? Или это врождённое?

Я не сопротивлялась. Рубашка соскользнула с плеч, Лия аккуратно повесила её на спинку стула, разгладила складки (Кира бы одобрила) и подала мне ночную рубашку. Я натянула её через голову, и Лия тут же поправила подол — он, видите ли, завернулся на полсантиметра.

— Всё, — объявила она и, не теряя ни секунды, забралась на кровать. — Теперь спать.

Я улеглась, и Лия немедленно прижалась ко мне всем телом. Её хвост скользнул по моим ногам, обвил талию, потом — мой хвост. Она тёрлась ухом о моё ухо, и я слышала, как она тихо, довольно мурлычет.

Я уже и не обращаю внимания на эти бесконечные пометки каждый час. Что они есть, что их нет — какая разница? По сути, это просто приятное поглаживание хвостом.

Я бы сама так делала, да только кошачий хвост не идёт ни в какое сравнение по пушистости с лисьим. У Лии хвост — как облачко. Мягкий, тёплый, пахнет лавандой. Мой — просто чуть-чуть шерсти на позвоночнике. Нечестно.

Единственное, что слегка раздражало — Лия снова зажала меня в объятиях и тёрлась ухом о моё ухо. Это было уже чересчур. Но я слишком устала, чтобы возражать.

Ха. Ну, я в любом случае уже давно пропахла лавандой. На самом деле, я как-то уже и не чувствую этого запаха — он мне надоел. Приелся, как духи, которыми душишься так долго, что перестаёшь их замечать.

Интересно, другие тоже перестали его замечать? Или для них я теперь навсегда «та, что пахнет лавандой»?

Я закрыла глаза и уже провалилась в какую-то сонную дрёму, когда из гостиной донеслись крики и звуки борьбы.

Мы с Лией подскочили одновременно. Она вцепилась в мою руку, и мы, не сговариваясь, выглянули из комнаты.

Картина маслом: Леона и Казик избивают друг друга. Причём, Казик защищается, а Леона пытается убить. Её чепчик сбился набок, передник развязался, а глаза горели тем самым, знакомым мне безумным огнём. Она размахнулась и ударила Казика кулаком в челюсть — тот отшатнулся, но устоял.

— Ты! — рявкнула Леона, занося руку для нового удара. — Ты, пьяный ублюдок! Я тебе сейчас...

— Да что я такого сказал?! — Казик прикрывался руками, пытаясь увернуться. — Я просто пошутил! Это была шутка!

— Шутка?! — Леона ударила снова, но промахнулась — Казик нырнул вбок.

— Я просто сказал, что ты надела этот костюм, чтобы обслуживать Яна! Ну а разве нет?!

Леона зарычала и бросилась на него. Казик пропустил удар кулаком в плечо, потом ещё один — в грудь. Он пошатнулся, и я увидела, как его лицо изменилось.

Шутливая маска сползла, обнажив что-то другое — усталое, злое, отчаянное.

И он ответил.

Кулаком. В челюсть. Не сдерживаясь.

Леона отлетела на шаг и замерла. Её глаза расширились. Она уставилась на Казика с выражением глубочайшего, вселенского изумления — как будто стул, на который она собиралась сесть, вдруг дал ей сдачи.

Ого. Казик ударил Леону. Добровольно. В сознании. Он что, хочет умереть?

Леона замерла на секунду. Потом её лицо исказилось гримасой чистой, незамутнённой ярости. Она схватила стул за спинку, размахнулась — и в этот момент Кира и Юлия, подоспевшие с двух сторон, повисли у неё на руках.

— Пустите! — рычала Леона, вырываясь. — Я его убью! Я его...

— Тихо, тихо, маленькая белочка~, — Юлия держала её за плечи, и её голос был мягким, обволакивающим. — Не надо убивать Казика~. Он нам ещё пригодится~. Хотя бы для уборки~.

— Он меня ударил! — взвыла Леона. — Он! Меня! Ударил!

— И правильно сделал, — холодно заметила Кира, удерживая её за локоть. — Ты первая начала.

Леона дёрнулась так, что едва не вырвалась, но Юлия что-то тихо, едва слышно прошептала ей на ухо, и Леона замерла. Её плечи опустились. Чепчик окончательно свалился на пол.

Она резко выдохнула, стряхнула с себя обеих и развернулась к Яну. Тот стоял в углу, бледный как полотно, и смотрел на неё с выражением кролика, загипнотизированного удавом.

— Ты, — процедила Леона, и в её голосе было столько ярости, что Ян, кажется, стал ещё меньше. — Вон. Из моей комнаты.

— Но... — начал Ян, и его голос дрогнул.

— ВОН!

Ян подскочил, как ужаленный, и вылетел в коридор. Леона захлопнула дверь с такой силой, что штукатурка посыпалась с потолка. Щёлкнул замок.

Тишина.

Казик сидел на полу, потирая челюсть, и смотрел в одну точку. На его лице было только усталое, мрачное удовлетворение. Как у зверочеловека, который только что сделал то, что давно хотел, и теперь готов принять последствия.

— Ну вот, — пробормотал он, трогая скулу, — кажется, я теперь тоже в списке на кастрацию.

Ян стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене, и вид у него был такой, будто его только что приговорили к смерти. Его уши безвольно висели, а глаза смотрели в пустоту. Он явно не понимал, в чём его вина. И от этого было ещё хуже.

Бедный Ян. Он правда не понимает. Он думает, что Леона злится из-за шутки Казика.

Кира вздохнула долгим, тяжёлым вздохом, и принялась убирать беспорядок после драки. Опрокинутый стул она поставила на место, поправила сбитый ковёр, подняла с пола чепчик Леоны.

— Это всё нужно будет вымыть, — произнесла она ровным голосом. — На полу кровь. Чья?

— Моя, — мрачно отозвался Казик, ощупывая разбитую губу. — В основном.

— Значит, твоя. Это упрощает уборку.

Казик хотел что-то возразить, но просто вздохнул, и взял тряпку.

Мы с Лией переглянулись и молча, на цыпочках, вернулись в спальню. Лия плотно закрыла дверь, и мы снова забрались под одеяло. Она прижалась ко мне крепче обычного, и её хвост обвил мою ногу с какой-то отчаянной, почти защитной силой.

— Тётя Леона страшная, — прошептала она. — Но дядя Казик тоже страшный. Он её ударил. Я не думала, что он может.

— Он может, — тихо ответила я. — Просто обычно не хочет.

Мы замолчали. Из гостиной доносились приглушённые голоса — Кира что-то говорила Яну, Юлия успокаивала Казика. Шаги. Скрип половиц.

А потом донёсся всхлип Леоны.

Тихий. Сдавленный. Почти беззвучный. Такой, каким плачут, когда не хотят, чтобы кто-то услышал.

Ох...

Она опять плачет. Одна. За запертой дверью. Как тогда.

Лия, услышавшая это, прижалась ко мне ещё крепче. Её уши опустились.

— Тётя Леона грустит, — прошептала она. — Ей больно.

— Да, — ответила я. — Ей больно.

— Мы можем помочь?

Я помолчала.

—Сегодня — нет. Она никого не пустит.

Лия кивнула и уткнулась носом в моё плечо. Её хвост скользнул по моей ноге и замер. Я закрыла глаза.

Завтра. Всё завтра. Я поговорю с Яном. Я попробую объяснить ему то, что Леона никогда не скажет сама. Может, это поможет. Может — нет. Но я должна попробовать. Потому что Леона — часть стаи. И она не должна плакать одна.

Всхлипы за стеной постепенно стихли. Дом затих. Только ветер шумел за окном, и где-то в гостиной Казик тихо, беззлобно ругался, пока Кира обрабатывала его разбитую губу.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Тяжёлый. Без сновидений. Последнее, что я услышала — это тихое, почти беззвучное мурлыканье Лии. Она метила мой хвост даже во сне.\

Но увы.

Утро подкралось предательски быстро. Настолько, что я не успела отдохнуть. Едва я сомкнула глаза — уже кто-то дёргает меня за плечо.

Я разлепила веки. Кира. В платье горничной. Стоит надо мной с выражением лица «подъём или смерть». Её пальцы методично, с интервалом в секунду, тычут меня в плечо.

Тык. Тык. Тык.

— Вставай, — произнесла она ровным голосом. — Завтрак. Ты нужна.

Я попыталась сесть, но не смогла. Лия, как преданная хранительница, заслоняет меня собой. Она лежит поперёк моей груди, раскинув руки и хвост, и смотрит на Киру с выражением «только через мой труп». Её уши прижаты, а глаза — прищурены.

— Она спит, — заявила Лия. — Я слежу. Уходи.

— Она проснулась, — возразила Кира.

— Это не считается. Она ещё не встала. Когда встанет — тогда и заберёшь.

— Лия, ты её загораживаешь.

— Да. Это моя работа!

Кира удовлетворённо выпрямилась — ликует, что смогла меня разбудить. И, не обращая внимания на Лиины протесты, стянула с нас одеяло. Холодный утренний воздух моментально пробрался под ночную рубашку. Я вздрогнула, и Лия, в ответ на прорванную оборону, сдалась.

— Ладно, — буркнула она, слезая с меня. — Но я запомню это. И когда-нибудь ты тоже замёрзнешь без одеяла.

— Угроза принята, — отозвалась Кира и направилась к шкафу за моей одеждой.

Лия не стала надевать своё платье горничной. Вместо этого натянула обычное и немедленно сцепилась хвостиком с моей ногой. Сидит на кровати, болтает ногами и смотрит на меня выжидательно.

— Ты выглядишь грустной, — заявила она.

— Я не грустная. Я сонная.

— Это другое. У тебя уши опущены. И глаза пустые. Ты думала о плохом.

Она что, сканер? Как она это видит?

— Погладь мои ушки, — потребовала Лия и подставила голову. — Тебе станет лучше.

Я вздохнула и погладила. Мягкие. Тёплые. Пахнут лавандой — как и всё в этом доме. Лия замурлыкала и прижалась крепче. Её хвост обвил мою ногу и замер.

— Вот, — прошептала она. — Теперь ты меньше грутишь.

— Я не...

— Меньше, — повторила она с нажимом.

Кира тем временем уже разложила на кровати мою одежду. Штаны, рубашка, галстук. Всё аккуратно, ровно, без единой складки. Она помогла мне одеться, поправила воротник, затянула галстук — узел вышел идеальным. Отступила на шаг, оценивая результат.

— Теперь нормально, — произнесла она, и её хвост чуть дрогнул — признак того, что Кира довольна.

Мы пошли завтракать.

Леона...

Я не знаю, как описать её чувства или внешность. Она сидела за столом в том же платье горничной, что и вчера, сидящем на ней так, будто это не одежда, а личное оскорбление.

Убить никого не пытается. Ест молча, глядя в тарелку. На Яна не смотрит. Вообще. Как будто его не существует.

Может, у неё хорошее настроение сегодня? Произошло что-то хорошее?..

…Нет. Не думаю.

Скорее, ей так плохо, что нет сил даже злиться.

Это даже страшнее, чем её обычная ярость. Когда Леона в гневе — она опасна, но предсказуема. Когда Леона в таком состоянии — она как бомба с часовым механизмом, который никто не видит. И неизвестно, когда рванёт.

Ян сидел на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы в любой момент принять удар.

 Живой. Уже хорошо. Он бросал на Леону короткие, полные тревоги взгляды, но тут же отводил глаза, когда она шевелилась.

Казик тоже подавал признаки наличия разумной и вроде бы ещё трезвой жизни откуда-то со стороны дивана. Он сидел, закутанный в плед, с книгой в одной руке и кружкой чая в другой. Разбитая губа заплыла, на скуле набухал синяк. Выглядит так, будто его переехала телега. Но чай пьёт, книгу читает, и даже не пытается шутить про вчерашнее.

Видимо, инстинкт самосохранения у него всё-таки есть. Иногда.

И только Юлия ведёт себя нормально, как обычно. В смысле, не нормально — она напялила фартук поверх расстёгнутой рубашки и короткой юбки, и ведёт себя так же по отношению к вообще всем, как и вчера.

Ну, хоть с ней-то всё в порядке. Она единственная, кого этот дом, кажется, вообще не напрягает. Может, потому что она сама — источник хаоса?

Её уши стояли торчком, хвост плавно покачивался, а в руках был черпак, которым она размахивала, как дирижёрской палочкой.

— Доброе утро, мои пушистые~! — пропела она, обводя кухню сияющим взглядом. — Завтрак почти готов~. Кто хочет кашу?~ Кто хочет булочки?~ Кто хочет, чтобы мамочка его потискала?~

— Я! — немедленно отозвалась Лия, отпуская мою ногу и подбегая к Юлии.

— Умница~. — Юлия погладила её по голове и вернулась к плите.

Потом Юлия с черпаком подпорхнула к Леоне. Наклонилась к самому её уху, что-то прошептала. Тихо, едва слышно, я не разобрала слов. Но Леона замерла. Её вилка остановилась на полпути ко рту. А Юлия отстранилась, хихикнула и подмигнула ей.

Леона медленно, очень медленно выдохнула. Посмотрела на Юлию долгим, тяжёлым взглядом. Таким, каким смотрят на зверочеловека, которого очень сильно хочется взять и засунуть ему этот черпак... куда-нибудь.

Вместо этого она просто отвернулась обратно к еде. Молча. Без единого слова.

Что Юлия ей сказала? Что-то про Яна? Про вчерашнее?

Юлия, поняв, что домогательства до белки не приведут ни к чему хорошему, моментально переключилась на Киру. Та как раз вышла из кухни с подносом, на котором стояли тарелки с кашей, и Юлия налетела на неё, как ураган.

— Какая ты у меня хорошенькая~, — проворковала она, прижимаясь к Кире всем телом и поглаживая её по голове. — Мамина помощница~. Самая аккуратная~. Самая пушистая~. Ну, после меня~.

Кира замерла.

Я ожидала, что она отдёрнется. Или сделает каменное лицо. Или скажет что-то вроде «я не пушистая, отстаньте». Но вместо этого она...

Она прижалась к Юлии.

Сама. Добровольно. Её плечо коснулось плеча Юлии, а кончик хвоста легонько скользнул по ноге приёмной матери.

Юлия улыбнулась в этот раз не хищно, не пошло, а тепло, почти матерински, — и погладила Киру по голове. И Кира замурлыкала.

...Понятно.

Мы с Лией переглянулись. У Лии отвисла челюсть. Она смотрела на Киру так, будто та только что отрастила вторую голову и запела оперную арию. Я, наверное, выглядела не лучше.

Что-о-ож. Видимо, Кира наконец-то приняла, что у неё теперь есть мама. И не просто приняла — она, кажется, действительно... счастлива?

Мы с Лией сидим ошарашенные и стараемся не подавать виду. Хотя и я, и наверняка Лия, рады этому. Всё-таки Кира — наша дорогая сестричка, и если она счастлива, то это хорошо. Очень хорошо.

А вот остальным в комнате это зрелище неинтересно. Леона сверлит взглядом свою яичницу, Ян сверлит взглядом Леону, Казик сверлит взглядом книгу. Они, кажется, даже не заметили перемены в Кире. Или им просто всё равно.

Юлия упорхнула обратно на кухню, утащив с собой Киру.

Надеюсь, Кира, не завтракавши, не умрёт голодной смертью. Хотя о чём это я? Юлия скорее закормит с ложечки Киру до отвала. И затискает. Юлия одинаково опасна и в гневе, и в заботе.

Я перевела взгляд на Леону. Та всё так же сидела, уткнувшись в тарелку. Ян смотрел на неё с расстояния в два стула, и в его глазах застыла та самая, знакомая мне растерянность.

Ладно. План всё ещё в силе. Поговорю с ним. Может, хоть это поможет.

Завтрак закончился, и Лия, спрыгнув со стула, заявила:

— Я пойду по своим лисьим делам.

И исчезла в коридоре, прежде чем я успела спросить, что это за дела такие.

Интересно, какие у неё могут быть дела? Обмазаться маслом? Вылизать хвост до блеска? Или она делает ещё что-то чуть-чуть неприличное и жуткое, когда никто не видит? Например, пересчитывает свои «метки» и ведёт учёт, кого она сегодня пометила, а кого ещё нет?

Хотя, конечно, я понимаю, в чём смысл. Лия разгадала мою затею. Она видела, как я смотрела на Яна, как взвешивала варианты, и теперь деликатно удалилась, чтобы не мешать разговору с глазу на глаз.

Хитрая лисичка. Всё-то она замечает.

Я выждала пару минут, чтобы мой план не выглядел слишком очевидным. Потом подошла к Яну, который как раз допивал чай и смотрел в одну точку на скатерти.

— Ян, — сказала я, — помоги мне передвинуть шкаф в комнате.

Ян вздрогнул и поднял глаза.

— Шкаф? Тот самый, который мы вчера...

— Да. Мне нужно переставить его. По фен-шую.

— По... чему?

— По фен-шую, — повторила я с абсолютно невозмутимым лицом. — Это древнее искусство расстановки мебели. Очень важно для гармонии.

Я не читала. Я вообще не знаю, что это такое. Кажется, это слово я услышала от какого-то торговца на рынке, который продавал кривые статуэтки. Но звучит убедительно.

Ян моргнул и уже открыл рот, чтобы согласиться, когда со стороны кухни донёсся возмущённый вопль Киры:

— ЧТО?! Шкаф?! Я расставила всё идеально! Там каждый сантиметр выверен! Ты не можешь просто так взять и...

— Кира, — перебила я, — я поставлю его нормально. Обещаю.

— Нет!

Она уже рванулась в нашу сторону, явно намереваясь защищать симметрию комнаты ценой собственной жизни, но была перехвачена на полпути. Юлия, которая всё это время сидела в засаде (я даже не заметила, как она подкралась), сгребла Киру в объятия и прижала к груди.

— Моя маленькая помощница так старалась~, — проворковала она, и её пальцы уже скользнули к уху Киры, нажимая на ту самую точку. — Такая аккуратная~. Такая пушистая~. Но сейчас мамочке нужно, чтобы ты помогла ей с тестом~. Оно такое непослушное сегодня~. Без тебя никак~.

Кира дёрнулась, попыталась вырваться, но Юлия держала крепко. Её пальцы уже массировали основание уха, и Кира начала обмякать.

— Но... шкаф... — прошептала она слабеющим голосом.

— Шкаф подождёт~. А тесто — нет~. И мамочка тоже~.

И Юлия утащила её на кухню. Последнее, что я видела — это Кира, которая уже не сопротивлялась, а просто висела в руках Юлии с выражением обречённого принятия на лице. Её хвост безвольно волочился по полу.

Похоже, Кира влипла на весь день. Юлия не была удовлетворена тем, что её маленькая помощница провела с ней всего лишь всё утро.

Я проводила их взглядом и повернулась к Яну.

— Идём, — сказала я, и мы поднялись в спальню.

Ян вошёл в комнату, огляделся и с явным облегчением выдохнул.

— Шкаф стоит нормально, — заметил он. — Ровно. Я бы даже сказал — идеально. Кира постаралась.

— Да, — согласилась я, закрывая дверь. — Шкаф двигать не нужно. Я соврала.

Ян замер. Медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его уши прижались к голове, а в глазах мелькнуло то самое выражение, какое бывает у зверочеловека, который понял, что сейчас начнётся серьёзный разговор. И он этого разговора очень, очень не хочет.

— Мила... — начал он, и его голос дрогнул.

— Садись, — я кивнула на кровать.

Он сел. Я осталась стоять, скрестив руки на груди. Так я чувствовала себя увереннее. Как командир перед строем. Или как судья перед подсудимым. В зависимости от того, как пойдёт разговор.

— Ян, — начала я без предисловий, — почему ты не подходишь к Леоне?

Он вздрогнул. Опустил глаза. Его пальцы нервно затеребили край рубахи.

— Я... я не знаю, чего она хочет, — выдавил он наконец. — Я пытался — она кричит. Я не пытаюсь — она тоже кричит. Я всё делаю неправильно. Вчера я просто сидел рядом, ничего не делал, а она меня выгнала. Понимаешь? Я ничего не сделал — и всё равно виноват…

Он искренне не считывает её сигналы? Хотя нет, скорее, он не различает оттенки её гнева. А их у Леоны — целый спектр. Есть гнев «уйди», а есть гнев «ну давай же, сделай что-нибудь». И это два совершенно разных гнева.

— Ян, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — она хочет, чтобы ты проявил инициативу. Не спрашивал разрешения. Взял и сделал.

Он поднял на меня глаза. В них стояло искреннее, глубочайшее непонимание.

— Но это же неправильно! — выпалил он. — А если я сделаю, а она меня ударит? Ты видела, что она вчера с Казиком сделала? Она его чуть не убила! А я... я не Казик. Я не могу драться. Я не могу...

Он замолчал и снова опустил голову. Его плечи поникли.

Для него «уважение» и «страх» — одно и то же?.. Видимо, Леона для него — не просто любимая женщина. Она — божество. Грозное. Опасное. К которому страшно прикоснуться, потому что это кажется кощунством.

Я попыталась зайти через аналогию. Глубоко вздохнула и начала:

— Ян, помнишь, как ты в монастыре рубил дрова при ней? Ты же не спрашивал разрешения. Ты просто делал. Она сидела на чурбачке, смотрела на тебя, а ты рубил. И всё было нормально.

— То было другое, — тихо ответил он. — Там я знал, что делаю. Дрова — это просто. Ударил топором — полено разлетелось. А тут... она другая. Она смотрит на меня — и я забываю всё, что хотел сказать. Язык немеет. Руки трясутся. Я становлюсь... никем.

Когда-то он был наглым, уверенным, мог шутить про «орехи» и получать за это подзатыльники. А теперь он даже глаз на неё поднять боится. Что случилось? Когда это изменилось?

Я замолчала, перебирая варианты. Потом зашла с другой стороны. С той, с которой, как мне казалось, он должен был понять.

— Она плачет по ночам, Ян. Из-за тебя.

Он замер. Медленно поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были красными от усталости. И в них стояло что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось.

— Я знаю, — ответил он почти шёпотом. — Я слышал. Я хотел зайти. Подошёл к двери. Стоял там. Долго. А потом подумал — она меня прогонит. Как вчера. Я только хуже сделаю. Может, ей вообще будет лучше без меня?

Я уставилась на него.

Он на полном серьёзе думает, что его исчезновение решит проблему?.. Что Леона плачет не потому, что его нет рядом, а потому, что он есть?.. Он не понимает, что она плачет не из-за того, что он есть, а из-за того, каким он стал. Из-за того, что тот Ян, который рубил дрова и шутил про белок, — исчез. И она хочет его вернуть.

И тут до меня дошло. По-настоящему. Как удар молнии.

Ян не просто робкий. Он искренне верит, что Леона — недосягаема. Что он её не достоин. Что любой его шаг навстречу будет воспринят как наглость и наказан. И Леона, которая хочет, чтобы он этот шаг сделал, не может ему об этом сказать — потому что это разрушит сам смысл: ей нужно, чтобы он решился сам. Она хочет, чтобы он взял её. Не спросил разрешения — взял. Доказал, что он мужчина. Что он может.

Они в тупике. Оба хотят одного и того же, но ни один не может сделать первый шаг. Леона — потому что это разрушит её образ, её гордость, её суть. Ян — потому что он боится, что этот шаг станет последним. Что он переступит черту, и она его уничтожит.

Словами этот узел не разрубить. Ян не изменится от разговора. Леона не изменится от разговора. Нужно что-то другое. Ситуация. Где Яну ПРИДЁТСЯ действовать — не потому что он осмелел, а потому что другого выхода не будет.

Либо ситуация, где Леона увидит, что Ян на что-то способен. Что он не просто «плакса» и «размазня». Что он может. Хоть раз.

В голове закрутились шестерёнки.

Что может заставить Яна действовать? Что может заставить Леону увидеть его по-новому? Опасность? Ревность? Искусственная ситуация, где он будет вынужден её защищать? Или что-то другое?

— Ладно, Ян, — сказала я вслух. — Можешь идти. Я подумаю.

Он поднялся — медленно, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Направился к двери. Уже взялся за ручку, когда я окликнула его снова:

— Ян.

— Что? — он обернулся.

— Ты ей нужен. Просто запомни это. Даже если сейчас ты в это не веришь.

Он долго молчал. Потом коротко, почти незаметно кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Я тяжело рухнула на кровать и уставилась в потолок.

Хаааа...

Это сложнее, чем я думала. Гораздо сложнее. Но я что-нибудь придумаю. Должна. Потому что Леона — часть стаи. И Ян — часть стаи. И они нужны друг другу. Даже если сами этого ещё не поняли.

Мария, Якуб... я не смогла вас спасти. Но этих двоих — смогу. Обещаю.

Ладно, в любом случае эти двое переживут неделю без секса. В худшем случае Леона просто напьётся и пойдёт к Яну. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. И во все остальные разы, когда она срывалась.

А вот я, если не поступлю, убью и Яна, и Леону, и всю Академию. Ибо я буду вне себя от злости.

Но не будем забегать вперёд. Сначала я попробую честно учиться. Тем более что экзаменов всего четыре, и на подготовку целая неделя...

Неделя...

А что мне, собственно, готовить?

Ну... Типа... У МЕНЯ ЖЕ ДАЖЕ ЭКЗАМЕНАЦИОННЫХ БИЛЕТОВ НЕТ!

Спокойно, Мила, спокойно. Дыши. Ты не знаешь, что вообще в теории может быть на экзаменах. И что?

...Я даже ни в какую школу не ходила. В смысле, я-то много что знаю — отец десять лет пичкал меня всем подряд: от высшей математики до квантовой трансмутации.

Но я без понятия, что там должно быть по учебной программе. Может, у них в Академии своя система. Может, они спрашивают что-то, о чём я вообще не слышала. Может, там нужно знать историю магических родов или основы этикета для аристократов? Я знаю только то, чему меня учили дома. А дома меня учили странному.

Язык отметаем в первую очередь. Читать и писать я умею, а лучше уже за неделю не наготовлюсь.

С практической магией тоже можно не волноваться — у кого-кого, а у меня практического опыта было... С избытком. Можно будет хоть сочинять про свой хвост учебник. «М. Гольшанская. Искусство войны магией, если вы — кошкодевочка».

Ух, а звучит-то как! Глава первая: «Как парализовать врага и умереть от собственной трансмутации». Глава вторая: «Боевые протоколы: инструкция для чайников». Глава третья: «Почему не стоит отращивать когти, не подумав». Глава четвёртая: «Топ-10 самых глупых в жизни смертей»…

А вот с математикой и биологией... Вопросы. Что учить?

Не думаю, что по математике будут задачи уровня «два плюс два». Отец учил меня интегралам и дифференциальным уравнениям, но это было в контексте магических расчётов. Может, в Академии нужна другая математика? Статистика? Геометрия? Я не знаю.

И с биологией... Буду надеяться, там вопросы попадутся по репродуктивной системе. Потому что, ввиду практической специфики прикладного опыта... общения с маньяками, насильниками и извращенцами, я только в этом и разбираюсь. Про это уже готов целый научный трактат. Спасибо родителям за их ночные игры. Спасибо бандиту в чулане. Спасибо Войцеху с его пошлыми шутками. Спасибо Юлии с её домогательствами. Спасибо всем, кто внёс свой вклад в моё сексуальное образование.

Ну, если на экзамене попадётся вопрос «опишите физиологию кроличьей репродуктивной системы», я напишу его лучше любого профессора. С иллюстрациями. Из личного опыта. Почти.

Естественно, опять-таки, с учебниками напряг. Потому что в доме только учебники по той части, в которой я разбираюсь куда лучше, чем хотелось бы. Вся коллекция из сейфа — это «Трактаты о телесном единении» и «Песнь страсти, том второй». Ни одного учебника по математике. Ни одной книги по биологии, кроме тех, для которых я ещё слишком маленькая.

Ничего.

А значит... Я потащу Юлию в библиотеку!

— Нет, — сказала мне Кира.

Я замерла. Кира стояла в дверях кухни, всё ещё в платье горничной, и обкручивала ногу «мамочки» своим кошачьим хвостом. Сама Юлия сияла и поглаживала её по голове, как будто это было самым естественным зрелищем в мире.

— Мы с мамой сегодня готовимся к открытию ресторана, — произнесла Кира ровным, не терпящим возражений тоном. — Меню. Поставщики. Оформление зала. У нас нет времени на библиотеку.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Она только что сказала «мама»? Не «Юлия», не «настоятельница», не «тётя»… «мама»?! И она обкрутила её ногу хвостом? Добровольно? Сама?

Я уставилась на Киру. На её невозмутимое лицо. На её хвост, который всё ещё обвивал ногу Юлии. На её позу — спокойную, расслабленную, почти... счастливую.

Это было даже более странным, чем если бы вдруг Казик оказался девушкой. Кира... проявляет эмоции?! Не просто терпит прикосновения, а сама инициирует контакт? Обнимается? Называет Юлию мамой?!

Ну ладно, на самом деле не так уж и странно. Кира вообще-то при нашей первой встрече с криками и матами на меня напрыгнула с ножом в месть за Лию. Хоть я Лии не слишком-то и навредила. Кира всегда была эмоциональной — она даже особо это не скрывает, когда мы остаёмся наедине.

Но всё равно! Определённо, общение с Лией и Юлией на Киру плохо влияет! Они совсем испортили Киру! Что дальше? Кира начнёт наводить беспорядок?!

Нет. Это уже слишком. Даже Юлия не способна на такое.

Мда. И что? Мне идти в библиотеку одной? Ян и Леона в настроении, не располагающем к романтическому свиданию в библиотеке. От одной мысли о том, чтобы позвать их вместе, меня передёрнуло. Леона либо убьёт Яна между стеллажами, либо убьёт меня за то, что я их позвала. Нет уж, спасибо.

Казик нарисовался сам, тут как тут. Он вынырнул из гостиной с книгой под мышкой и замер, увидев моё лицо.

— Ты чего такая мрачная? — спросил он, почёсывая затылок. — Выглядишь так, будто тебе нужна компания. Я как раз свободен. Могу составить тебе...

Он не договорил. Юлия, которая до этого момента тихо гладила Киру по голове, резко развернулась к Казику. Её уши встали торчком.

— Казик~, — проворковала она, и в её голосе было столько мёда, что им можно было топить мух, — ты не можешь звать на свидание мою маленькую кошечку~. Ей всего одиннадцать~. Это неприлично~. И незаконно~. И вообще~.

Казик закатил глаза с таким выражением, будто слышал эту шутку в сотый раз.

— Я устал от твоих тупых шуток, Юлия, — буркнул он. — Я не зову её на свидание. Я просто хотел помочь. Может, мне тоже нужны книги. Может, я тоже хочу учиться. Ты об этом подумала?

Юлия на мгновение замерла. Потом улыбнулась своей фирменной хищной улыбкой.

— О~, — произнесла она. — Ты хочешь учиться?~ Какая прелесть~. Тогда, может, начнём прямо сейчас?~ У меня как раз есть... учебный материал~.

Она без лишних предисловий одной рукой схватила Казика за хвост. Казик взвизгнул и попытался вырваться, но Юлия держала крепко. Силой задрав его хвост вверх, второй рукой она схватила за дно какую-то бутылку со стола. Кажется, из-под вина, пустую.

Горлышко бутылки угрожающе блеснуло в утреннем свете.

— Сейчас мы будем изучать анатомию~, — пропела Юлия. — Начнём с базового~. Вот это — бутылка~. А вот это...

— АААААА! — заорал Казик и с такой силой рванулся, что вырвал хвост из её хватки. Через секунду он уже летел к выходу, прижимая хвост к груди, как величайшее сокровище. — Ты ненормальная! Ты психованная! Я просто хотел помочь!

— Помощь принимается только в виде мытья посуды~, — крикнула Юлия ему вслед. — Или в виде учебного пособия~! Выбирай~!

Казик исчез в саду. Хлопнула дверь.

Похоже, он это запомнит надолго. Как минимум, на сегодняшний день. Бедный Казик. Он всего лишь предложил помощь — и чуть не лишился своей драгоценной задницы. Юлия умеет запугивать.

Эх. Придётся идти одной.

Я вздохнула и направилась к двери. Кира, всё ещё прижатая к Юлии, проводила меня взглядом.

— Возвращайся к обеду, — сказала она. — Я проверю.

— Что проверишь?

— Всё.

Я не стала уточнять. С Кирой это бесполезно. Она проверит.

Юлия помахала мне рукой, не выпуская Киру из объятий.

— Удачи, маленькая кошечка~! Найди самые лучшие книжки~! И не разговаривай с незнакомцами~! Если кто-то будет к тебе приставать — ты знаешь, что делать~!

— Знаю, — буркнула я. — Парализовать и добить.

— Умница~! Вся в мамочку~!

Я уже думала, что это самое странное, что могло случиться со мной за сегодня. Но нет.

Меня сопровождать решила... Леона. Одна.

Она возникла в дверях, когда я уже взялась за ручку входной двери. Всё в том же платье горничной. Её чепчик был завязан идеально ровно (Кира постаралась), а передник сиял белизной. Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня сверху вниз.

— Ты куда? — спросила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

— В библиотеку, — ответила я, уже предчувствуя подвох. — Мне нужны учебники. Для экзаменов.

Леона фыркнула.

— Одна? Ребёнок? В библиотеку? — Она покачала головой с таким видом, будто я предложила ей съесть живую мышь. — Тебя просто не пустят.

— Я не...

— Ты, — перебила она. — Вспомни, что было в «Гранд-Кракове» на входе. Думаешь, в библиотеке по-другому? Ребёнка без взрослого даже на порог не пустят. А ты выглядишь как мальчик-подросток. Это ещё хуже.

Я не ребёнок! Мне...

Я открыла рот, чтобы возразить, и тут же закрыла. Да, вспомнила швейцара в «Гранд-Кракове». Его лицо. Его тон. «Девочка, это не тот случай, когда можно просто зайти и спросить».

И охранника в Академии, который даже слушать не стал.

И полицейского в участке, который смотрел на меня и видел только «грязнокровку».

Ладно. Допустим.

— И ты... — я запнулась, подбирая слова, — ...ты хочешь пойти со мной? В библиотеку? Добровольно?

Леона посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах промелькнуло что-то раздражение вперемешку со смущением.

— Кто-то же должен присмотреть за тобой, — отрезала она. — Юлия занята. Кира занята. Ян... — она осадилась на полуслове, и её челюсти сжались, — ...занят. А ты собралась шляться по городу одна. Это неприемлемо.

— Я не «шляюсь», — возмутилась я. — Я иду в библиотеку. Это разные вещи.

— Без разницы. Я иду с тобой.

И она вышла за дверь, даже не обернувшись. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Если кто подумает, что Леоне стало легче, — он ошибается. Злая, агрессивная белка, которую довели, идёт, чтобы смотреть за маленьким ребёнком в библиотеке.

Что может пойти не так?

Мы вышли на улицу. Осенний ветер трепал мой галстук и её чепчик. Она шагала впереди, и её спина была прямой, как штык. Я плелась сзади и молилась, чтобы эта прогулка обошлась без приключений.

Наивная.

Пока мы шли, она успела ввязаться в драку с какими-то пьяницами. Трое. Сидели на скамейке у какой-то забегаловки, распивали что-то из мутной бутылки, и один из них громко, на всю улицу, отпустил комментарий про её костюм горничной.

Что-то про то, что «такая фигуристая горничная должна работать не в помесьте, а в борделе». Леона, не сбавляя шага, развернулась и двинулась к нему.

Я даже не успела ничего сказать. Через три секунды кот лежал лицом в луже, его приятели разбежались, а Леона как ни в чём не бывало вернулась на тротуар.

— Ты что творишь?! — зашипела я. — Нас же могут забрать в полицию!

— Не забрали же, — отрезала она.

Через два квартала она спровоцировала ДТП. Просто медленно переходила дорогу, глядя прямо перед собой, — и какой-то паромобиль резко затормозил, чтобы не сбить её. Сзади в него врезалась телега. Возчик заорал, водитель паромобиля заорал, лошадь заржала. Леона даже не обернулась.

— Леона! — я догнала её и схватила за рукав. — Ты что, специально?!

— Я переходила дорогу. Он должен был уступить.

— Ты шла на красный!

— Это неважно.

Я застонала и прижала ладонь к лицу. Прохожие оглядывались на нас. Кто-то качал головой, кто-то шептался. Я чувствовала, как внутри закипает раздражение.

Спокойно. Спокойно. Она просто... в своём репертуаре. Это нормально. Почти.

А потом какой-то чистокровный кот в дорогом сюртуке, с золотым браслетом на хвосте, бросил на Леону косой взгляд. Всего один. Но в этом взгляде было столько презрения, что даже я, идущая в нескольких шагах позади, почувствовала его кожей.

Леона замерла. Медленно, очень медленно повернула голову и уставилась на кота.

— Что ты сказал? — процедила она.

— Я ничего не говорил, — ответил кот, поправляя браслет.

— Ты посмотрел на меня.

— Я на вас не смотрел. Я просто...

Леона шагнула к нему. Кот побледнел и попятился. Я поняла, что ещё секунда — и она его ударит. Прямо здесь. Посреди улицы. Среди бела дня.

И тут меня прорвало.

— ХВАТИТ!

Я сама не ожидала, что закричу. Леона вздрогнула и уставилась на меня. Вокруг уже начали собираться зеваки, что видели и драку с пьяницами, и ДТП, и сцену с лисом.

— Ты! — я ткнула пальцем ей в грудь, и мой голос сорвался на визг. — Ты достала меня! Своими выходками! Своим пьянством! Своей дурацкой гордостью! Ты думаешь, ты одна страдаешь?! Думаешь, у тебя одной проблемы?! А Ян?! Он тебя любит, идиотка! Любит! А ты его гоняешь, как собаку! Он боится к тебе подойти! Боится, что ты его убьёшь! А ты хочешь, чтобы он взял тебя силой! Да ты сама не знаешь, чего хочешь!

Леона побледнела. Её глаза расширились. Она открыла рот, но я не дала ей сказать ни слова.

— Ты думаешь, я не знаю про стерилизацию?! Думаешь, Юлия мне не рассказала?! Ты из-за этого пьёшь?! Из-за этого злишься?! Ты не можешь иметь детей — и что?! Ян всё равно с тобой! Ему плевать! А ты его гоняешь! Ты сама себя наказываешь! За то, в чём ты не виновата!

Вокруг уже собралась целая толпа. Кто-то ахал, кто-то перешёптывался. Леона смотрела на меня, и её лицо становилось всё бледнее и бледнее.

— Заткнись, — прошептала она. — Заткнись, Мила. Не здесь. Не при всех.

— А где?! Где мне с тобой говорить?! Дома ты запираешься в комнате и плачешь! На улице ты дерёшься! Где?! Когда?! Ты хоть раз можешь послуша…

Она ударила.

Кулаком. В лицо. Меня.

Я отшатнулась. Из разбитой губы потекла кровь — я почувствовала её солёный вкус на языке. Голова загудела, перед глазами поплыли цветные пятна.

Но я устояла.

Меня. Ребёнка. Ударила. Взрослая. Женщина. При всех.

Толпа ахнула. Кто-то закричал: «Полицию!» Кто-то уже бежал к ближайшему постовому. А потом, прежде чем она успела ударить снова, я схватилась за подол её юбки и рванула вверх.

Юбка горничной задралась выше пояса. Толпа ахнула — кто-то присвистнул, кто-то засмеялся, кто-то отвернулся, делая вид, что не смотрит.

Леона застыла на долю секунды, её лицо залилось краской стыда, а руки инстинктивно дёрнулись вниз, чтобы прикрыться. Но было поздно. Я уже схватила её за хвост — обеими руками, у самого основания, там, где пушистая шерсть переходит в позвоночник.

И рванула.

Леона взвыла, как раненый зверь. Её тело выгнулось дугой, колени подкосились, и она рухнула на четвереньки, судорожно цепляясь пальцами за брусчатку.

— А-А-А! ОТПУСТИ! — её крик разнёсся по всей улице, отражаясь от стен. Прохожие замерли. Даже те, кто до этого делал вид, что не смотрит, теперь пялились во все глаза.

— Ты меня ударила? — произнесла я, не узнавая собственный голос. Он был холодным, почти спокойным. — Ребёнка? Свою же семью?

Второй рывок — сильнее. Я дёрнула хвост вверх, заставляя её выгнуться ещё сильнее. Юбка, всё ещё задранная, открывала толпе всё, что было под ней. Кто-то из зевак гоготнул. Кто-то из женщин ахнул и прикрыл рот ладонью. Леона закричала громче — на этот раз в её голосе было не только боли, но и стыда.

— ПРЕКРАТИ! ПОЖАЛУЙСТА! МИЛА!

Третий рывок. Она попыталась вырваться — дёрнулась вперёд, заскребла ногтями по камням, но моя хватка была железной. Шахта научила меня держать. Шахта научила меня не отпускать.

— Я устала, Леона, — сказала я, и каждое слово падало, как камень. — Устала от твоих выходок. От твоего пьянства. От того, что ты мучаешь Яна. От того, что ты мучаешь себя. Ты думаешь, что ты одна такая? Думаешь, у других нет боли?

— Я... не... — она захлёбывалась слезами. Её плечи тряслись, хвост в моих руках дрожал, как пойманная змея.

Четвёртый рывок — и она рухнула плашмя на брусчатку, больше не в силах держаться на коленях. Её лицо было в пыли и слезах, чепчик давно слетел и валялся в стороне. Она лежала на животе, беспомощная, униженная, и её юбка всё ещё была задрана, открывая всем её позор. Толпа уже не просто смотрела — толпа комментировала.

— Глянь, какая фигуристая, — хохотнул какой-то парень с лисьими ушами. — Под юбкой-то получше, чем на витрине!

— Да уж, горничная что надо, — поддакнул второй. — Интересно, у кого она работает? Я бы заглянул.

Леона услышала. Её тело содрогнулось от стыда. Она зарыдала в голос. Не так, как плачут взрослые — сдержанно, сквозь зубы. А так, как плачут дети, когда их последняя защита рухнула.

— ПОЖАЛУЙСТА, — выкрикнула она сквозь рыдания, — ХВАТИТ! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! ПРОСТИ! ПРОСТИ МЕНЯ!

Я отпустила хвост.

Тишина. Только её всхлипы и удаляющиеся шаги зевак, которые, насытившись зрелищем, начали расходиться. Кто-то ещё оглядывался, кто-то качал головой. Парень с лисьими ушами хотел что-то добавить, но осёкся под моим взглядом и поспешил уйти.

Я стояла над ней. Она лежала на брусчатке, свернувшись калачиком, прижимая хвост к груди и вздрагивая всем телом. Её юбка наконец опустилась, прикрывая наготу. Она больше не кричала. Только плакала — тихо, горько, беззвучно. Так плачут те, у кого уже нет сил даже на рыдания.

Вот так. Я только что избила члена своей стаи. Посреди улицы. На глазах у толпы. Потому что она меня довела. Потому что я устала. Потому что я не могу решить их проблемы. Я даже свои решить не могу.

Я опустилась на корточки рядом с ней.

— Вставай, — сказала я. Без злобы. Без ярости. Просто устало. — Хватит. Вставай, Леона.

Она не шевелилась. Только плакала.

— Я не могу больше, — прошептала она сквозь слёзы. — Я не могу. Я всё порчу. Всё. Я хочу, чтобы он... чтобы он... Но он не может. И я не могу. И мы...

— Знаю, — перебила я. — Я знаю. Вставай.

Я протянула ей руку. Она посмотрела на мою маленькую, покрытую шрамами ладонь, и всхлипнула. Потом медленно, очень медленно, взялась за неё.

Я помогла ей подняться. Она стояла, пошатываясь, и вытирала слёзы рукавом. Её чепчик свалился на землю, и я подняла его. Протянула ей. Она взяла — молча, не глядя на меня.

— Идём, — сказала я. — Библиотека ждёт.

Леона кивнула и поплелась за мной. Молча. Без возражений. Без агрессии. Просто шла, опустив плечи, и её хвост безвольно волочился по земле.

Я не знаю, правильно ли я поступила. Может, я сделала только хуже. Может, теперь она возненавидит меня. Но я больше не могла терпеть. Я — не психолог. Я — не Юлия. Я не умею лечить словами. Я умею только одно — бить. И я ударила.

Мы дошли до библиотеки. Леона остановилась у дверей и подняла на меня глаза. Красные. Опухшие. Но в них больше не было злости.

— Я посижу здесь, — тихо сказала она и опустилась на скамейку у входа. — На улице.

— Хорошо, — ответила я. — Я быстро.

И вошла в библиотеку.