Библиотека встретила меня запахом пыли, старой бумаги и воска. Высокие стеллажи уходили под потолок, теряясь в полумраке, и где-то вдалеке тихо переговаривались посетители. Я переступила порог, ожидая, что сейчас на меня посмотрят и остановят, потому что я — ребёнок. Один. В библиотеке.
Но никто не посмотрел. Вообще.
Я даже нарочно замедлила шаг, готовая к окрику. Ничего. Пожилая кошка с корзиной книг прошла мимо, даже не взглянув. Какой-то студент в мантии Академии едва не задел меня плечом, пробормотал «прошу прощения» и исчез между стеллажами. Я стояла посреди вестибюля, чувствуя себя невидимкой.
Мда. Штаны и галстук творят чудеса. Меня принимают за мальчика-подростка, а мальчикам-подросткам можно ходить в библиотеку. Оказывается, сексизм работает в обе стороны. Удобно.
Ладно, шутки в сторону. На самом деле, если так подумать, было бы глупо ожидать ко мне какого-нибудь особого отношения… По крайней мере, пока я ещё не успела накосячить.
Я прошла к стойке, за которой восседал пожилой кот с потрёпанными очками на носу и таким выражением лица, будто он прочитал все книги в этой библиотеке и они ему не понравились. Перед ним лежала раскрытая газета с кроссвордом, и он, шевеля губами, вписывал туда какие-то буквы. На меня он не обратил ни малейшего внимания.
— Мне нужны учебники, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — По математике и биологии. Для подготовки к вступительным экзаменам в Академию.
Библиотекарь поднял глаза. Поправил очки. Окинул меня взглядом: штаны, рубашка, галстук, короткие волосы, и, кажется, принял за мальчика из благородной семьи. Ну, или за сына какого-нибудь лавочника, который хочет выбиться в люди. В любом случае, его лицо не выразило ни презрения, ни подозрения.
— Второй этаж, — произнёс он, возвращаясь к кроссворду. — Секции четырнадцать и семнадцать. Читальный зал налево. Книги на вынос не даём.
— Почему?
— Потому что ты не член библиотеки. — Он даже не поднял головы. — Членский билет оформляется при наличии рекомендации от преподавателя Академии или городского магистрата. У тебя есть рекомендация?
— Нет, — признала я.
— Значит, читай здесь. — Он поставил в клетку какую-то букву и поморщился.
Я уже собралась отойти, когда мой взгляд упал на кроссворд. Слово по горизонтали, семь букв: «Процесс превращения одного химического элемента в другой». Библиотекарь грыз кончик карандаша и хмурился.
— Трансмутация, — сказала я.
Он замер. Медленно поднял голову и посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что плюнула на его любимую книгу.
— Что?
— Трансмутация, — повторила я, кивая на газету. — Двенадцать букв. Подходит.
Он опустил глаза. Посчитал клетки. Вписал слово. Потом снова поднял взгляд, и теперь в нём читалась глубокая, вселенская ненависть. Такая, какую испытывает зверочеловек, который бился над загадкой полчаса, а тут приходит какой-то мальчишка и решает её с ходу.
— Второй этаж, — процедил он. — Секции четырнадцать и семнадцать.
Хах. Он меня теперь ненавидит. Ну и ладно. Не я начала.
Ну, вообще-то я, но….
Я развернулась и направилась к лестнице. Второй этаж встретил меня ещё большей тишиной. Здесь пахло старой бумагой и временем. Я прошла между стеллажами, ведя пальцами по корешкам, и почувствовала странное, почти забытое ощущение. Библиотека. Тишина. Книги.
Я любила это когда-то. Давно. В своей комнате, когда ещё не знала, что мир — это ад. Я читала всё подряд: трактаты по магии, исторические хроники, учебники по физике. Тогда книги были моим убежищем. Единственным местом, где я могла спрятаться от звуков за стеной. И от вечной, всепоглощающей, абсолютной скуки.
А потом я попала в шахту. И забыла, как это — просто читать.
Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и принялась за поиски.
Секция семнадцать встретила меня запахом старой бумаги и формалина — кажется, где-то рядом был кабинет с препаратами. Я перерыла десяток книг, прежде чем нашла то, что нужно. В основном, растительная биология. Строение листа. Фотосинтез. Классификация мхов. Мхи! Кому нужны мхи на вступительном экзамене в Академию Магии?!
Я перелистнула очередную книгу и чуть не застонала. Грибы. Целая глава про грибы. Споры, мицелий, симбиоз с деревьями. Я ничего не имею против грибов, но если на экзамене меня спросят про размножение шляпочных, я, наверное, просто встану и выйду.
Ни слова о зверочеловеческой репродуктивной системе. Видимо, для вступительных экзаменов это не требуется. Жаль. Я бы сдала этот раздел на отлично. С иллюстрациями. Из личного опыта.
Я вздохнула и принялась конспектировать. Строение клетки. Классификация живых организмов. Основы генетики — вот это было интересно, хотя и сложно.
Я читала про доминантные и рецессивные признаки, про скрещивание, про мутации, и ловила себя на том, что думаю о своих родителях. О том, как отец годами пытался обойти стерилизацию матери… О том, сколько экспериментов они поставили, прежде чем получилась я…
Интересно, а моя полоска на хвосте — это доминантный признак или рецессивный? И почему она вообще появилась? Отец был чистокровным котом. Мать — грязнокровной крольчихой. Я — наполовину кошка, наполовину крольчиха. Но полоска — это уже что-то третье. Что-то, чего не было ни у кого из них.
Я отложила карандаш и потёрла виски. Голова гудела.
Секция четырнадцать — математика. Я пробежалась по корешкам. Учебники, справочники, задачники. Вытащила несколько книг, пролистнула. Дифференциальные уравнения. Интегралы. Статистика. Геометрия.
Я замерла, глядя на страницу с интегралами.
Стоп. Я этого не помню.
Ну, то есть помню, что когда-то знала. Отец заставлял меня решать эти задачи часами, пока спина не начинала ныть от сидения за столом. Но это было... сколько? Год назад? Больше? В приюте было не до того. С тех пор мой мозг, кажется, решил, что эти знания — роскошь, которую можно выбросить за ненадобностью.
Как говорится, сила тока — это когда ума нет, а есть тока сила.
Мда. А чего же вы хотели? Я этого даже не повторяла! Ведь год уже прошёл с тех пор, как я училась с отцом. Год — это много. Особенно когда большую его часть ты провела, таская вагонетки и умирая.
Я села за стол в читальном зале, разложила учебники и принялась листать. Так, основы арифметики — это я помню. Геометрия — тоже. А вот с чем-то посложнее подсчёта на пальцах придётся повозиться.
Я вздохнула и взялась за карандаш, который нашла в ящике стола.
Следующий час я решала задачи. Медленно. С трудом. Некоторые формулы всплывали в памяти сами, как только я начинала их записывать — видимо, отец вбил их достаточно глубоко. Другие приходилось восстанавливать по учебнику. Я исписала несколько листов, сделала десяток ошибок, исправила их сделав ошибок ещё пяток.
Ну, по крайней мере, это не магия. Математика не взрывается, если ошибиться. Просто получается неправильный ответ. Это успокаивает.
Всё не так плохо же, правда?
Математика меня убивала.
Нет, серьёзно. Я сидела в читальном зале уже битый час, обложившись учебниками, и чувствовала, как мозг медленно, но верно превращается в кашу. Интегралы, которые отец вдалбливал в меня годами, выветрились из головы, как запах дешёвых духов из проветренной комнаты. Я смотрела на формулы и видела только бессмысленные закорючки.
Я же это знала. Я точно это знала. Отец заставлял меня решать эти задачи сотнями. Куда всё делось?
Ответ был очевиден: год в шахте. Год в приюте. Месяцы в бегах, в боях, в тюрьмах. Мозг, загруженный выживанием, безжалостно вычистил всё, что не помогало не умереть. Математика не помогала. И вот результат — я сижу над задачником и не могу вспомнить, как решать простейшее уравнение.
Позор. Полный позор. Дочь Лоренса Гольшанского, гениального мага и учёного, не может взять интеграл. Отец сейчас наверняка перевернулся в гробу. Если у него был гроб. Амалия их вообще хоронила?
Я потёрла виски и отложила математику. Биология шла немногим лучше. Строение клетки, классификация видов, основы генетики — это я ещё как-то переваривала.
Но когда дошло до грибов, я сдалась.
Грибы! Кому нужны грибы на вступительном экзамене в Академию Магии?! Что я буду делать с этими знаниями? Выращивать плесень на подоконнике?
Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. В читальном зале было тихо, только где-то вдалеке шелестели страницы да скрипело перо. За соседним столом сидел какой-то студент в мантии Академии — чистокровный лис с идеально уложенным хвостом и скучающим выражением лица. Он лениво листал толстенный фолиант, даже не глядя на страницы. Перед ним лежала стопка книг, и библиотекарь только что лично принёс ему ещё одну с поклоном.
С поклоном!
Конечно. Чистокровному — уважение. Мне — «читайте здесь, книг не дадим». Даже библиотекарь чувствует разницу. Даже здесь, в храме знаний, я — грязнокровка. Нежеланная.
Я перевела взгляд на свои руки. Шрамы от кнута уже почти побледнели, но всё ещё были заметны, если присмотреться. Запястья — тонкие, детские, но с выступающими венами.
Я никогда не буду как они. Никогда не стану своей. Даже если сдам экзамены на отлично — они всё равно увидят полоску. Или услышат фамилию. Или просто почувствуют. Как-нибудь.
И тут меня осенило.
Стоп. А что, если... что, если я просто перестану быть грязнокровной?
Не по-настоящему, конечно. Кровь не изменишь. Но внешность... Внешность можно подправить. Я уже делала это — с когтями. Получилось, пусть и с побочными эффектами. Но если подойти осторожнее, если не торопиться и тщательно подготовиться...
Отец был чистокровным котом. Чёрным. Амалия — тоже. У них не было полосок. Их шерсть была одного цвета — глубокого, тёмного, без единого светлого пятна. Если я смогу сделать свою шерсть такой же... Если я стану полностью чёрной... Никто не узнает.
План был простым до идиотизма: стимулировать выработку меланина. Того самого пигмента, который отвечает за цвет кожи, волос и шерсти. У чистокровных его много, у грязнокровных — меньше. У меня — совсем мало. Но если запустить процесс искусственно...
Я отложила учебник по биологии (всё равно от него не было толку) и достала из сумки «Прикладную биотрансмутацию». Книгу, которую Юлия подарила мне ещё в монастыре. Потрёпанный переплёт, загнутые уголки, знакомый запах пыли и времени.
Так… Меланин... Где тут про меланин?
Я пролистнула главу про пигментацию. Ага, вот оно. «Стимуляция выработки меланина в волосяных фолликулах». Транслит выглядел достаточно простым — короче, чем для когтей. Меньше риск ошибиться. Я пробежалась глазами по примечаниям: «Возможны побочные эффекты при избыточной концентрации эфириалов».
Ну, это же стандартное предупреждение. Оно в каждой главе…
Ладно. Попробуем. Хвост — не рёбра. Получилось же с когтями.
Я закрыла глаза и сосредоточилась. Эфириалы внутри отозвались привычным покалыванием, пробежавшим через всё тело к кончикам пальцев. Я прочитала заклинание шёпотом, чтобы не привлекать внимания.
— Цзицюнь шоуцзи. Хэйсэсу цэнчжи. Мубяо: маонан субянь. Цыцзи хэйсэсу шэнчан.
Собрать кластер. Стимулировать выработку меланина. Цель: волосяные фолликулы хвоста. Активировать синтез пигмента.
Эфириалы потекли к хвосту. Я почувствовала знакомое покалывание — как тогда, с когтями. Но что-то было не так. Покалывание становилось сильнее, перерастая в зуд, потом в жжение. Я стиснула зубы и продолжила — останавливаться на полпути было нельзя.
А потом всё закончилось.
Я открыла глаза и посмотрела на хвост.
О нет!..
Хвост изменился. Но не так, как я планировала.
Полоска не исчезла — она стала шире. Гораздо шире. И не одна.
Теперь по всей длине хвоста тянулись несколько широких, неровных белых прядей, перекрещивающихся с чёрными. Как будто кто-то мазнул кистью, не глядя. И ещё разок. И ещё раз десять.
У основания шерсть была почти белой, дальше — чёрной, потом снова белой, и так вперемешку до самого кончика. А ещё белые пятна в чёрных полосках, и чёрные – в белых.
Что это?! Что я сделала?!
Я вцепилась в хвост обеими руками, как будто это могло что-то исправить.
Бесполезно. Шерсть была мягкой, пушистой — заклинание сработало, меланин действительно выработался, но неравномерно.
Вместо одной тонкой полоски, которая хотя бы была симметричной, я получила хаотичный узор, напоминающий коровью шкуру. Или мраморный окрас. Или... да что угодно, только не то, что мне было нужно!
Это кстати называется пьебалдизм. Врождённое нарушение пигментации. Только у меня оно теперь не врождённое, а благоприобретённое. Своими собственными руками.
Откуда я знаю? Так вон, книга по биологии лежит. Там же и написано. А вы ещё говорили «всё равно от учебника не было толку»…
Я медленно, очень медленно выдохнула и заставила себя успокоиться.
Паника — плохой советчик. Я уже облажалась с рёбрами, когда запаниковала. На этот раз нужно думать.
Так. Пьебалдизм. Белые пятна. Что с ними можно сделать?
Первая мысль: сбрить. Просто взять бритву и срезать всю шерсть на хвосте под корень. Но тогда я останусь с голым крысиным хвостом. Это привлечёт ещё больше внимания, чем полоска. И Кира меня убьёт. За несимметричность.
Вторая мысль: попробовать заклинание снова. Но это рискованно — меланин может лечь ещё более неравномерно, и тогда хвост станет похож на шахматную доску.
Третья мысль...
А что, если не бороться с цветом, а изменить саму структуру? Сделать шерсть очень длинной, чтобы можно было просто отрезать белые пряди? Как парикмахер. Вырастить — и обрезать лишнее…
Это казалось логичным. В конце концов, с когтями же получилось.
Да, были побочные эффекты, они стали слишком твёрдыми, и их пришлось ломать. Но шерсть — не когти. Она мягкая. Она не убьёт Лию, если я её случайно задену. Наверное…
Я снова открыла книгу. Глава про стимуляцию роста волос. Транслит был длиннее, чем для меланина, но я уже читала похожее раньше, когда готовилась к эксперименту с когтями. Ничего сложного.
— Цзицюнь шоуцзи. Маофа цэнчжи. Мубяо: маонан хэ тоуфа. Цыцзи шэнчан. Фансян: вайбу яньшэнь.
Собрать кластер. Стимулировать рост волос. Цель: волосяные фолликулы хвоста и головы. Направление: наружу.
Эфириалы потекли снова. Я почувствовала, как кожа на голове начинает зудеть, а хвост наливаться теплом. Зуд усиливался, становился почти невыносимым. Хотелось чесаться, рвать шерсть когтями, но я держалась. Сжала челюсти так, что зубы заскрипели, и продолжала читать заклинание.
А потом всё прекратилось.
Я открыла глаза — и не поверила им.
Волосы. Мои волосы, которые ещё минуту назад едва доставали до плеч, теперь лежали на коленях. Чёрные пряди перемежались с белыми — пьебалдизм теперь добрался и до головы.
Они были длинными. Очень длинными. До бёдер. Я провела по ним ладонью — мягкие, тяжёлые, чуть жирные.
Я перевела взгляд на хвост.
Он стал... пушистым. Нет, не так.
ПУШИСТЫМ!
Шерсть на нём отросла так, что хвост стал похож на лисий. Длинная, густая, двуцветная — чёрные и белые пряди перемежались в том же хаотичном порядке. Я дёрнула хвостом, и он взметнулся и замер, распушившись, как у белки.
О нет. Нет-нет-нет. Что я наделала?!
Я попыталась оценить масштаб катастрофы. Белых прядей было слишком много. Если я их просто обрежу — хвост станет короче в два раза. И неровным. И уродливым. Кира этого не переживёт.
Я сама этого не переживу.
С головой та же проблема. Волосы до бёдер — это, конечно, красиво. В теории. Если бы они были одного цвета!
Но белые пряди, разбросанные в случайном порядке, превращали мою голову в подобие зебры.
Зебры! Я теперь выгляжу как зебра! Нет, хуже — как зебра, которую скрестили с лисой!
Я схватилась за голову и уткнулась лбом в стол. Учебники по математике и биологии сиротливо лежали рядом, забытые и ненужные.
Я пришла сюда готовиться к экзаменам, а вместо этого превратила себя в циркового уродца…
Мария бы сейчас смеялась. «Сестрёнка, ты даже магию не можешь применить, не превратив себя в посмешище. Это талант». Наверняка она бы сейчас начала тягать меня за длинные волосы… Хотя, у неё у самой волосы были примерно такой же длины…
Я подняла голову и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа. Длинные двуцветные волосы, обрамляющие бледное лицо с зелёно-голубыми глазами. Пушистый хвост — чёрно-белый, как у лисы.
Кошка? Лиса? Зебра? Никто не поймёт. И это, наверное, к лучшему.
По крайней мере, полоски больше не видно. Одна проблема решена. Теперь… Нужно скрыть все остальные полоски и пятна.
Я собрала учебники, закинула сумку на плечо и направилась к выходу. Библиотекарь, увидев меня, поперхнулся чаем и уставился на мои причёску и хвост с таким выражением, будто увидел призрака. Я не стала ничего объяснять. Просто прошла мимо, глядя прямо перед собой.
На скамейке у входа всё так же сидела Леона. Увидев меня, она замерла. Её глаза медленно, очень медленно расширились. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука. Просто смотрела на мой хвост, на мои волосы, на меня — и молчала.
— Что? — буркнула я.
— Ты... — начала она и запнулась. Потом её губы дрогнули, и я услышала странный, сдавленный звук. Леона, что никогда не смеялась, — смеялась. Вернее, пыталась сдержаться, но у неё плохо получалось. Её плечи тряслись, а из горла вырывались короткие, хриплые смешки.
— Заткнись, — сказала я.
— Ты... — она вытерла выступившую слезу, — ...ты теперь похожа на лису. На очень странную лису. С маленькими кошачьими ушами.
— Я знаю.
— И волосы... — она снова фыркнула, — ...до задницы.
— Я знаю.
— Зачем?
— Потому что я идиотка, — честно ответила я. — Потому что я подумала, что если стану полностью чёрной, меня примут за чистокровную. А вместо этого стала...
Леона ещё раз фыркнула, но ей уже не удалось сдержать смех. Она встала, отряхнула платье горничной и пошла рядом.
— Идём, — сказала она. — Дома Юлия поможет. Может быть.
— Спасибо за поддержку, — буркнула я.
— Не за что. — Она помолчала и добавила, с гордостью выпятив собственный хвост: — Кстати, у лис хвосты красивые. Могло быть хуже.
Хах. Комплимент. От Леоны. Мир точно сошёл с ума.
Но я кошка... Я не хочу быть кролико-кошко-лисо-зеброй...
Мы двинулись через вечерний город. Прохожие оглядывались, но я шла, высоко подняв голову, и мой пушистый двуцветный хвост развевался за спиной, как флаг.
Флаг моей глупости. Флаг моего позора. Флаг того, что я — Милана Гольшанская, и я никогда не научусь делать хоть что-нибудь по-нормальному.
Итак, первое моё замечание: теперь никто меня не воспринимает как мальчика. Наверное, это плюс... Или минус? В любом случае, моя причёска до бёдер слишком красноречива.
А значит что? Правильно. Каждый встречный теперь снова пытается заглянуть мне под хвост.
Я чувствовала эти взгляды кожей. Вот идёт какой-то чистокровный кот в дорогом сюртуке — скользнул глазами по моему хвосту, задержался на бёдрах, оценил. Вот старуха с кошачьими ушами — поджала губы и отвернулась, но прежде чем отвернуться, всё равно посмотрела. Вот мальчишка-разносчик — он вообще замер с открытым ртом и стоял так, пока я не скрылась за углом.
До дрожи мерзко и страшно от мысли, сколько же в этом мире маньяков и извращенцев, которые только и мечтают, чтобы их жертвой был ребёнок.
Единственное, что радует — на мне штаны, а значит они физически не могут заглянуть мне под юбку, которая «случайно» задралась.
Леона, заметив очередной сальный взгляд, развернулась и посмотрела на обидчика. Только посмотрела. Но этого хватило — какой-то лис с бегающими глазками отдёрнулся так резко, что чуть не выронил свою трость, и поспешил скрыться в переулке. Я проводила его взглядом.
Хах. Леона в режиме телохранителя — это страшное оружие. Она даже не дерётся. Просто смотрит. И они убегают.
Может, мне тоже так попробовать? Хотя нет. С моим лицом это будет выглядеть не угрожающе, а как попытка надуть щёчки.
Во-вторых, такой хвост, оказывается, жутко, просто максимально неудобен. И как Лия с ним живёт? И Леона?
Хм. Я не задумывалась, но ведь Леона постоянно прикладывает титанические усилия, чтобы пара килограмм шерсти не касались пола. Это на удивление очень тяжело.
А раньше я просто ходила с расслабленным хвостом, который весил втрое меньше. Вот только мышцы хвоста остались те же, и они уже устали.
Хвост волочился по брусчатке, собирая пыль, мелкий мусор и, кажется, пару дохлых мух. Я попыталась приподнять его — он дёрнулся, взметнулся на мгновение и тут же безвольно рухнул обратно.
Мышцы ныли, как после шестнадцатичасовой смены в шахте.
— Ты что творишь? — процедила Леона, глядя на мой хвост с выражением глубочайшего отвращения. — Подметать улицы — это некультурно.
— Он тяжёлый, — буркнула я, предпринимая новую попытку. Хвост снова поднялся, продержался секунды три и упал. — Я не могу его держать. У меня мышцы не рассчитаны на это.
— Надо было думать, прежде чем отращивать.
— Я не отращивала! Это побочный эффект!
— Кира будет в ярости, — заметила Леона и, кажется, с трудом сдержала очередной смешок. — Ты собираешь на хвост всю грязь Кракова. Придётся мыть его и расчёсывать.
Я представила себе этот процесс и застонала. Кира действительно будет в ярости. Особенно когда увидит, что белые пряди стали серыми от пыли.
А в-третьих, теперь точно абсолютно каждый без исключения с первой же секунды осознаёт во мне грязнокровную.
Вот раньше на это требовалось до половины минуты, пока на чёрном хвосте не заметят едва различимую светлую полоску. Теперь — достаточно лишь первого мгновения, чтобы заметить, что у меня волосы двуцветные. Теперь каждый без исключения видит, что я грязнокровная.
А ещё мои маленькие, кошачьи ушки, которые меньше тех же Лииных, зелено-голубые глаза с неполной гетерохромией, шрамы по всему телу...
Я шла, и зверолюди смотрели. Их взгляды были разными — кто-то отворачивался с брезгливостью, кто-то разглядывал с любопытством, как редкого зверька в зоопарке, кто-то качал головой с жалостью.
Я привыкла к косым взглядам. Но сегодня их было больше обычного. Гораздо больше.
Хах. Мда. Теперь-то мне не светят никакие поблажки при поступлении. Я теперь официально — уродка.
Леона вдруг остановилась. Повернулась к очередному прохожему — здоровенному медведю с золотым браслетом на хвосте, он пялился на меня с откровенной насмешкой:
— Есть проблемы?
Медведь моргнул. Перевёл взгляд с меня на Леону, оценил выражение её лица, и решил, что проблемы ему не нужны. Пожал плечами и пошёл дальше, даже не оглянувшись.
— Я и сама могу, — заметила я.
— Можешь, — согласилась Леона. — Но я быстрее.
Я не стала спорить. Она действительно была быстрее. И страшнее. И, кажется, ей это нравилось.
Пожалуй, в этой ситуации есть только один-единственный плюс. Станислав и его шайка, объявившая меня в розыск с наградой в два злотых, теперь точно никогда в жизни меня не узнают. Грязнокровная чёрная кошка официально пропала без вести, вероятно, мертва. В Кракове живёт лишь чёрно-белая лиса, которая определённо не имеет ничего общего с эфиросферой.
Я представила себе портрет, который висел на каждом столбе в Варшаве: «Разыскивается: грязнокровная кошка, мелкая, тощая, с белой полоской на хвосте». И сравнила с тем, что видела сейчас в отражении витрины. Длинноволосая девочка с двуцветным хвостом и волосами до бёдер. Никакого сходства. Вообще.
Хах. Если меня сейчас остановит полиция и спросит, не та ли я самая беглянка, я могу честно сказать «нет» — и они поверят. Потому что та Мила исчезла. Буквально. Осталась только я. Новая. Улучшенная. С хвостом-метлой и причёской как у русалки.
Леона шла рядом и всё ещё чуть заметно хихикала. Её плечи подрагивали, а уголки губ предательски дёргались вверх. Я покосилась на неё.
— Ты всё ещё смеёшься, — констатировала я.
— Нет, — ответила она, но голос дрогнул.
— Смеёшься. Я вижу.
— Это нервное.
— Это не нервное. Тебе смешно. Ты смотришь на мой хвост и тебе смешно.
Леона снова фыркнула, на этот раз громче. Прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержаться, но смех прорвался — хриплый, короткий, почти лающий.
— Прости, — выдавила она. — Я не могу. Ты идёшь, а он... он волочится. Как швабра. И ты такая злая. И волосы эти... до задницы.
— Я не хотела, чтобы так получилось! — возмутилась я, и мой голос сорвался на писк. — Я планировала стать чёрной! Элегантной! Как Амалия! А стала... вот этим! Это не смешно!
— Очень смешно, — сказала Леона и, не выдержав, расхохоталась в голос. Прохожие оборачивались, но ей было плевать. Она смеялась, запрокинув голову, и её чепчик съехал набок. — Ты... ты самая странная лиса, которую я когда-либо видела. С кошачьими ушами. И хвостом, который подметает улицы.
— Я не лиса! — взвыла я.
— Конечно, нет, — согласилась она, вытирая слезу. — Ты зебро-лиса. Новый вид. Ещё не описанный наукой.
Я застонала и ускорила шаг. Леона догнала меня через пару секунд, всё ещё посмеиваясь. Мы шли через вечерний Краков — две странные фигуры: одна в платье горничной, вторая с хвостом, похожим на помело. Ветер трепал мои длинные волосы, и белые пряди мелькали перед глазами, как флаги капитуляции.
Мария бы сейчас умирала со смеху. «Сестрёнка, — сказала бы она, — ты хотя бы попыталась. Это главное». А Якуб бы добавил: «И тебе идёт. Правда. Очень... э-э-э... необычно». И покраснел бы.
Я вздохнула и поправила сумку на плече. В конце концов, это не самое страшное, что со мной случалось.
Я пережила шахту. Пережила кол. Пережила расстрел. Переживу и хвост-метлу.
Как-нибудь.
Может быть.
Мы добрались до особняка, когда солнце уже окончательно село за шпилем Академии. Леона всё ещё тихо фыркала, но, по крайней мере, перестала смеяться в голос.
Я распахнула дверь и вошла, волоча за собой пушистый двуцветный хвост, который за дорогу собрал на себя, кажется, всю пыль Кракова. Белые пряди стали серыми, чёрные — тусклыми, и в целом это выглядело так, будто я протащила хвост через угольный склад.
Первой меня увидела Кира.
Она стояла в дверях гостиной, всё ещё в платье горничной, и в руках у неё был поднос с чистыми чашками. Увидев меня, она замерла.
Её взгляд медленно, очень медленно скользнул по моим волосам до бёдер, по чёрно-белому хвосту, по серым от пыли прядям, и на её лице отразилась целая гамма чувств.
Я не могла расшифровать её полностью, но одно было очевидно: Кира погрустнела. Прямо на глазах. Её уши чуть опустились, а хвост, до этого плавно покачивавшийся, замер и безвольно лёг на пол.
— Ты... — начала она и замолчала. Потом поставила поднос на стол и подошла ближе. Её глаза изучали мои волосы, хвост, лицо — и в них читалось что-то, очень похожее на разочарование. — Ты испортила причёску.
— Я не специально.
Она не просто покачала головой, взяла свой поднос и молча ушла на кухню, даже не обернувшись. Её спина была прямой, как штык, но кончик хвоста подрагивал — верный признак того, что Кира расстроена.
Чего это она? Почему погрустнела? Я думала, ей понравится длинная шерсть — она же любит, когда всё аккуратно и ухоженно. Мда.
Я не успела додумать эту мысль, потому что из гостиной вылетела Лия. Увидела меня — и замерла. Её глаза расширились, уши встали торчком, а хвост взметнулся трубой. Она застыла на месте, как охотничья собака, почуявшая дичь, а потом сорвалась с места и прыгнула.
Прямо на мой хвост.
— Он такой пушистый! — выдохнула она, зарываясь лицом в двуцветную шерсть. — Такой мягкий! Как у меня! Нет, даже мягче! Ты теперь тоже лиса? Ты моя сестра-лиса? Я так и знала! Я всегда знала, что ты лиса! У тебя уши маленькие, но это ничего, это даже мило, и хвост теперь пушистый, и...
— Лия, он грязный, — попыталась я её оттащить, но она вцепилась в хвост обеими руками и, кажется, не собиралась отпускать.
— Ничего! Я всё равно люблю! — Она потёрлась щекой о мой хвост, потом провела по нему ладонью, и её глаза загорелись тем самым, собственническим блеском. — Он теперь мой. Я его буду расчёсывать. Каждый день. Ты не против?
— Я...
— Вот и хорошо!
И она лизнула мой хвост. Длинно. С чувством. От кончика к основанию. Я замерла с открытым ртом, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Лия, — произнесла я ледяным тоном, — ты сейчас лизнула мой хвост. Грязный. С уличной пылью. С дохлыми мухами. С тем, что прилипло к нему по дороге. Ты это понимаешь?
Лия подняла голову и посмотрела на меня своими огромными зелёными глазами. Её лицо было абсолютно безмятежным.
— Ты моя сестрёнка, — заявила она так, будто это всё объясняло. — Ты теперь пахнешь мной. И пылью. Но в основном мной. Это хорошо.
— Это не хорошо! Это антисанитария! Ты...
Она улыбнулась ангельской улыбкой и снова прижалась щекой к моему хвосту.
Мда. Ну... Лия в своём репертуаре. Не буду об этом думать. Она всегда странная. Всегда.
Из кухни вышла Юлия. В фартуке поверх… частично одетого наряда, с ложкой в руке, она замерла на пороге и уставилась на меня. Её глаза расширились, ложка выпала из пальцев и звякнула о пол, а потом она громко, театрально ахнула, прижав ладони к груди.
— Моя маленькая кошечка! — воскликнула она и бросилась ко мне. — Что ты с собой сделала?! Твои волосы! Твой хвост! Ты такая пушистая! Такая красивая! Но такая грязная!
— Юлия, я...
— Немедленно мыться! — перебила она и, не слушая моих протестов, схватила меня за ухо. За ухо! Как котёнка!
— Ай! Юлия! Больно!
— Маленькая кошечка должна быть чистой! И маленькая лисичка тоже! — Она перевела взгляд на Лию, которая всё ещё обнимала мой хвост и, кажется, даже не заметила, что её собственная одежда теперь вся в пыли. — Ты тоже грязная! Марш в ванную! Обе!
— Я не грязная, — возразила Лия, но Юлия уже схватила и её за ухо. Лия взвизгнула — но тут же захихикала, как будто это была игра. — Мамочка, отпусти! Я сама пойду!
— Нет! — отрезала Юлия и потащила нас обеих к лестнице, держа за уши, как двух нашкодивших котят. — Вы будете мыться, пока не засияете! А потом я вас расчешу! И хвост, и уши, и всё остальное!
— Это вообще-то больно! — повторила я, пытаясь высвободить ухо. — Когда тянут за ухо! Оно чувствительное!
— Я знаю, маленькая кошечка. Я на это и рассчитываю.
Да, сопротивляться бесполезно. Юлия в режиме «мамочки» — это стихийное бедствие.
Пока нас тащили мимо гостиной, я краем глаза заметила Яна. Он стоял у камина с кружкой чая в руках и смотрел на Леону, которая как раз стянула свой чепчик и теперь вытирала выступившие от смеха слёзы.
Ян, кажется, вообще не заметил моего нового облика. Его взгляд был прикован к Леоне, и в этом взгляде читалась такая сложная смесь удивления, непонимания и осторожной надежды, что мне на мгновение даже стало его жаль.
Мда. А до меня ему, видимо, нет дела. Впрочем, сейчас это даже к лучшему. Меньше вопросов.
Казик, развалившийся в кресле с бокалом в одной руке и книгой в другой, поднял голову, окинул меня ленивым взглядом и философски заметил:
— Двуцветный хвост. Волосы до бёдер. Грязная, как чёрт. Ну, это далеко не самое странное событие за последние дни.
— Ты даже не удивился, — буркнула я.
— Я видел слишком много, чтобы удивляться, — ответил он, пригубил бокал и вернулся к своей книге. — Кстати, в этой главе очень интересный момент про...
— Мне одиннадцать, Казик.
— Я просто хотел обсудить литературные приёмы! — возмутился он, но я уже скрылась за поворотом лестницы, увлекаемая Юлией за ухо.
Ванная встретила нас паром и запахом жасмина. Юлия, не теряя ни секунды, усадила меня на низкую деревянную скамеечку, а Лию — на соседнюю. Обе мы были грязные, взлохмаченные и слегка пристыженные. Лия, впрочем, продолжала хихикать и пыталась дотянуться до моего хвоста, который теперь лежал на полу, как мокрая верёвка.
— Не трогай, — сказала я. — Он грязный.
— Мне всё равно, — ответила Лия и снова его погладила. — Он мягкий. И пахнет тобой. Ну, и немножко пылью. Но это ничего!
Юлия уже намылила мочалку и принялась за мои волосы. Её пальцы скользили по прядям, разбирая колтуны и смывая пыль, и это было так приятно, что я невольно закрыла глаза. Лия тем временем плескалась в своей лохани и что-то щебетала про то, что теперь у нас «почти одинаковые хвосты» и что она обязательно научит меня за ними ухаживать.
— Будешь каждый день расчёсывать, — вещала она. — И маслом мазать. И на ночь заплетать. А то колтуны будут. Я знаю. У меня опыт.
— У тебя опыт пометок, — буркнула я, но Лия сделала вид, что не услышала.
Когда мы чистые и распаренные, наконец выбрались из ванной с мокрыми волосами и расчёсанными хвостами, Юлия закутала нас в полотенца и объявила, что сегодня мы ложимся спать пораньше.
— Завтра трудный день, — сказала она, погладив меня по голове. — Экзамены близко. А ты ещё не всё выучила. И хвост у тебя теперь... особенный. Нужно привыкнуть.
— Я уже привыкла, — буркнула я.
— Конечно, маленькая лисичка~.
И она чмокнула меня в макушку. Лия, разумеется, немедленно потребовала, чтобы её тоже чмокнули, и Юлия, разумеется, не отказала.
После этого Юлия объявила, что ужин через десять минут, и вытолкала нас из ванной. Я натянула домашнее платье, кое-как расчесала мокрые волосы и спустилась в гостиную. За столом уже сидели все.
Леона всё ещё с лёгкой, едва заметной улыбкой на губах. Казик — с бокалом вина и книгой, которую он читал уже третий день. Ян — смущённый, красный, старающийся не смотреть на Леону. Кира — с идеально ровной спиной и пустым, ничего не выражающим лицом. Лия тоже уже тут, прилипла к моему боку, обвила хвостом мою ногу и подставила уши для поглаживания.
Юлия внесла блюдо с жарким и объявила, что сегодня у нас «праздник пушистости».
— В честь новой причёски моей маленькой кошечки~, — добавила она, подмигивая мне.
Я хотела возразить, что это не причёска, а катастрофа, но передумала. Спорить с Юлией было бесполезно. Вместо этого я села за стол и потянулась за хлебом. Но Кира опередила меня.
Она положила кусок на тарелочку, намазала маслом ровным, выверенным слоем и поставила передо мной. Без единого слова. Без единого лишнего движения. Просто сделала — и всё.
— Кира, я сама могу, — сказала я.
— Можешь, — согласилась она и поправила мою салфетку, которая съехала на полсантиметра влево.
Я попыталась взять вилку. Кира уже держала её. Она зачерпнула жаркое и поднесла к моему рту. Её лицо было абсолютно невозмутимым, но щёки чуть порозовели, а пальцы, державшие вилку, дрогнули — самую малость, почти незаметно.
— Открой рот, — произнесла она. Это был не вопрос. Это была команда.
Я открыла. Она сунула вилку мне в рот. Я прожевала. Она уже зачерпнула новую порцию.
— Кира, — начала я с набитым ртом, — я правда могу сама...
— Можешь, — повторила она. — Но не нужно.
И зачерпнула следующую ложку.
Я перевела взгляд на Юлию, надеясь на поддержку. Юлия поймала мой взгляд и улыбнулась — не хищно, не пошло, а как-то понимающе. Но вмешиваться не стала. Просто вернулась к своему жаркому, тихо напевая себе под нос.
Что происходит?! Кира меня кормит. С ложечки. Как маленькую. Как будто я — Лия. Как будто я не могу сама. И она делает это с таким видом, будто это её работа. Буквально. Но она мне не горничная! Она мне сестра!
Казик, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул и пригубил бокал.
— Это далеко не самое странное событие за последние дни, — заявил он с философским видом. — Вот вчера, например, Леона пыталась меня кастрировать…
Леона бросила на него короткий, многообещающий взгляд, и Казик осёкся, уткнувшись в свою книгу. Ян, который до этого молча ковырялся в тарелке, поднял глаза на Леону — и тут же опустил обратно, став цвета свёклы.
Лия, которая всё это время сидела, прижавшись к моему боку, вдруг подалась вперёд и положила свой хвост поверх моего.
— Ты теперь самая пушистая, — прошептала она мне на ухо. — После меня, конечно. Кира, погладь Милу! У неё хвост мягкий!
Кира на мгновение замерла. Её пальцы, державшие вилку, дрогнули. Потом она медленно, очень медленно повернулась ко мне и посмотрела на мой хвост — чистый, распушённый, лежащий поверх Лииного.
— Он... — начала она и запнулась. Её щёки порозовели сильнее. — Он... нормальный.
И отвернулась. Резко. Как будто я её ударила.
Нормальный?! Мой хвост — нормальный?! После всего, что я с ним сделала?! После того, как я отрастила его до лисьего состояния и чуть не превратила в зебру?! «Нормальный» — это всё, что ты можешь сказать?!
Но возмутиться я не успела, потому что Кира снова повернулась ко мне с вилкой.
— Открой рот, — повторила она.
Я открыла. Она зачерпнула новую порцию. И так — вилка за вилкой, пока тарелка не опустела.
Когда ужин закончился, Кира молча собрала посуду и ушла на кухню. Я проводила её взглядом. Мои щёки всё ещё горели. Я не знала, что это было — забота, контроль, или что-то другое, чему я не могла подобрать названия.
Она пугает меня. Как будто я стою на краю чего-то, чего не понимаю, и не знаю, шагнуть вперёд или отступить.
Лия, прижавшаяся к моему боку, довольно замурлыкала и обвила мой хвост своим.
— Не бойся, — прошептала она. — Кира просто о тебе заботится. Как я. Как все мы.
Я погладила её по голове и ничего не ответила. Потому что слов не было.
Пойду-ка лучше действительно лягу и посплю.
Я улеглась в кровати, прижатая с двух сторон Кирой и Лией, и смотрела в тёмный потолок. Хвост, всё ещё непривычно тяжёлый, лежал поверх одеяла, и Лия во сне прижималась к нему щекой.
Кира лежала с другой стороны, молчаливая и всё ещё немного грустная, но её рука осторожно, почти невесомо касалась моих длинных волос. Она перебирала пряди — медленно, задумчиво, как будто пыталась понять, нравится ей это или нет. Я не мешала. Пусть думает.
Мария и Якуб... Как бы вы посмеялись сейчас. Я стала пушистой лисой, и моя сестра меня лизнула. Вы бы оценили.
Глаза закрылись сами собой. Завтра — ещё один день подготовки. А потом — экзамены. А потом — посмотрим. В конце концов, у меня теперь есть хвост-метла. Может, пригодится.