Мы стояли в очереди уже битый час. Очередь — это мягко сказано: скорее, это раздражённая толпа, сжимающая в руках мятые бумажки и медленно, как патока, ползущая к окошку. Впереди кто-то спорил с клерком, сзади вздыхали, слева пахло луком.

А потом случилось чудо. Объявили обед.

Окошко захлопнулось перед носом у какого-то лиса, и толпа, возмущённо гудя, начала рассасываться — не стоять же им так весь обеденный перерыв в самом деле? Клерки тоже потянулись кто куда — одни в закуток для персонала, другие на улицу, подышать.

Юлия прищурилась. Я знала этот прищур. Он не предвещал ничего хорошего. Или, наоборот, предвещал — смотря для кого.

— За мной~, — пропела она и двинулась куда-то вбок, в неприметный коридорчик, куда обычные посетители не совались.

Мы втроём переглянулись и пошли следом. В конце коридорчика, на подоконнике, сидел клерк. Тощий, взъерошенный кот с таким выражением лица, будто он только что узнал, что его повышение откладывается ещё на год. Перед ним стояла помятая жестянка, из которой торчала ложка. Содержимое жестянки отдалённо напоминало пюре. С кусочками чего-то… неопределённого. Может, мяса. Или овощей. Или, и вовсе, опилок.

Клерк вяло ковырялся в этом месиве с видом зверочеловека, который давно смирился с тем, что вкусная еда бывает только в мечтах.

Юлия подплыла к нему.

— Добрый день~, — проворковала она, и клерк вздрогнул, едва не выронив жестянку. — Обедаете?~ Как мило~.

— Э-э-э... — он явно не ожидал, что кто-то прервёт его трапезу. — Да. Обедаю. У меня перерыв. Приёма нет. Приходите через...

— О, я знаю, что перерыв~, — Юлия уже стояла вплотную к подоконнику, нарушая все мыслимые границы личного пространства. — Я не отниму у вас много времени~. Просто хотела спросить...

Она вдруг, словно по волшебству, извлекла откуда-то бумажный пакет. 

Где она его прятала? Под платьем? В рукаве? У неё что, карманы в четвёртом измерении?

Из пакета Юлия достала один за другим: аккуратно завёрнутый пирог с золотистой корочкой, контейнер со вторым (ещё тёплым, от него шёл пар), сладости в промасленной бумаге.

Клерк замер. Его ложка застыла на полпути ко рту. Он смотрел на это великолепие с выражением зверочеловека, который только что увидел божественное откровение. Или как минимум свой первый нормальный обед за месяц.

— Я тут подумала~, — Юлия наклонилась чуть ближе и понизила голос до заговорщицкого шёпота, — вам, наверное, так тяжело работается~. Целыми днями в духоте, с этими крикливыми посетителями~. А покушать нормально некогда~. Я как мать троих детей прекрасно понимаю, как это важно — хорошо питаться~.

Она подвинула к нему контейнер с едой. Запах поплыл по коридору — умопомрачительный, насыщенный, с нотами специй и мяса.

— Вы... это мне? — выдавил клерк, и его голос дрогнул.

— Конечно,вам~. Вы заслужили~.

Он перевёл взгляд с рагу на свою жестянку с непонятной массой. Потом снова на рагу. Потом на Юлию. Его лицо выражало сложную гамму чувств: недоверие, надежду, и лёгкий страх — что всё это окажется сном.

— Мне нужно всего лишь поставить одну маленькую печать~, — проворковала Юлия и придвинула к нему наши бумаги. — Это займёт минуту~. Даже меньше~. А потом вы сможете спокойно пообедать по-зверочеловечески~.

Клерк посмотрел на бумаги. Потом на еду. Потом снова на бумаги.

— Я... — начал он, и в его голосе прозвучала та самая, заученная фраза, —вообще-то не должен... Приёма нет...

— Я понимаю~, — Юлия улыбнулась ещё шире и чуть наклонилась, так что её уши дрогнули. — Но вы же не откажете бедной матери, у которой трое голодных сироток?~

Мы с Лией и Кирой немедленно изобразили «голодных сироток». Лия прижала уши и захлопала ресницами. Кира приняла вид холодной, но глубоко несчастной девочки. Я постаралась не выглядеть как монстр, который пять минут назад обдумывал план штурма окошка клерка. Кажется, получилось.

Клерк тяжело, обречённо вздохнул, взял наши бумаги, бегло просмотрел их, сверил справки, которые мы принесли из службы опеки, и поставил штампик. Быстро. Чётко. Без единого лишнего вопроса. Потом пододвинул к себе пирог.

— Поздравляю, — произнёс он с набитым ртом, не поднимая глаз, — вы теперь — мать.

Юлия просияла, сгребла бумаги и, не переставая улыбаться, выплыла в коридор. Мы поспешили за ней.

Она... она заранее подготовилась? Знала, чем питается офисный планктон, и для этого наготовила ту гору еды? Откуда она вообще знала, что мы встретим именно этого клерка? Или она была готова подкупить любого?

Я покосилась на Юлию. Та шагала впереди, покачивая бёдрами, и вид у неё был совершенно довольный. Как у кошки, которая только что съела канарейку и теперь облизывается.

Нет, серьёзно. Она прорабатывала эту операцию? Или это просто инстинкт? «Вижу голодного бюрократа — предлагаю еду»?

Я вспомнила монастырь. Там она тоже знала всё и про всех. У неё было досье на каждую сестру.

И на каждого чиновника. И, наверное, на каждого встречного.

Мы вышли на крыльцо магистрата. Солнце всё ещё палило, брусчатка дышала теплом, и в воздухе пахло пылью и жареными каштанами. Я остановилась и глубоко вдохнула.

Всё. Конец. Я больше не сирота. Официально.

Лия тут же прилипла к моему боку. Кира встала рядом и, кажется, пересчитывала наши бумаги — проверяла, всё ли на месте. Юлия обвела нас сияющим взглядом и вдруг, без предупреждения, сгребла всех троих в охапку. Крепко прижала к себе и расцеловала каждую в щёчку. Лия взвизгнула, Кира замерла, но не отстранилась, а я просто стояла и терпела, потому что вырываться было бесполезно.

— Мои девочки~, — прошептала Юлия, и в её голосе дрожали слёзы. — Мои родные~. Теперь вас вообще никто никогда не отнимет~. Никто~. Слышите?~ Ни-ко-му не отдам~.

— Юлия, — прохрипела я, потому что она сжимала меня слишком сильно, — задушишь.

— Хи-хи~. — Она ослабила хватку, но не отпустила. Просто стояла, прижимая нас к себе, и молчала. Её уши подрагивали.

Хм. А ведь она правда счастлива. По-настоящему. Не притворяется.

Я стояла в её объятиях и чувствовала странную, почти неуютную пустоту внутри. Вот и всё. Удочерение состоялось. Я ждала этого — мы все ждали. Но вместо фанфар и конфетти — просто штампик. Просто «поздравляю, вы теперь мать». Просто клерк, который променял свою подпись на рагу.

А чего я ждала? Что он встанет и зааплодирует? Что духовой оркестр выйдет из подсобки?

Нет. В этом мире всё решается вот так — за кулисами, в обеденный перерыв, за контейнер с едой. И, наверное, это даже к лучшему. Меньше пафоса — меньше проблем.

Юлия наконец разжала объятия, вытерла глаза платочком и выпрямилась.

— Ну~, — произнесла она, и в её голосе снова зазвенели привычные, игривые нотки, — теперь, когда с бумагами покончено, предлагаю отметить~. Где-нибудь, где подают что-нибудь вкусное~. И где не надо стоять в очереди~.

— Домой? — с надеждой спросила Лия и прижала уши. — Я устала. И мои ножки...

— Домой~, — согласилась Юлия и погладила её по голове. — Конечно, домой~. У нас ещё есть рагу, и я испеку пирог~.

Мы двинулись по улице. Юлия впереди, Лия рядом со мной (она немедленно вцепилась в мою руку и повисла на ней всем весом), Кира чуть позади, контролируя обстановку. Я шла и думала.

Удочерение — это хорошо. Но это только начало. Теперь, когда с бумагами проблем нет, нужно решать, что делать с Академией.

Я прокашлялась.

— Юлия. Насчёт Академии.

Она обернулась через плечо и приподняла бровь.

— О?~ Маленькая кошечка всё ещё хочет учиться?~

— Не «учиться», — поправила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — а найти то, что мне нужно. И Леоне.

— Хи-хи~. Конечно~. Я помню~. — Она замедлила шаг и пошла рядом. — С бумагами у тебя теперь проблем нет~. Но этого мало~. У тебя нет рекомендаций, нет связей, нет подготовки~. Придётся сдавать вступительные экзамены. И надеяться, что ты пройдёшь по баллам~.

— Экзамены? — переспросила я. — Какие?

— Понятия не имею~, — весело ответила Юлия. — Я никогда не интересовалась Академией~. У нас в монастыре было не до того~. Но, думаю, что-то связанное с магией~. И с теорией~. И с практикой~.

Прекрасно. Экзамены. По магии. К которым я не готовилась. Вообще.

— А деньги? — спросила я. — Сколько стоит обучение?

— А вот это хороший вопрос~. — Юлия задумалась, её уши дрогнули. — У нас осталось около семи злотых~. Это большая сумма~. Огромная~. Но Академия... это Академия~. Там всё дорого~. Учебники, форма, питание, оплата самой учёбы~... Я думаю, на первое время хватит~. А потом... — Она пожала плечами. — Придумаем~.

Семь злотых. Звучит как целое состояние.

— Ладно, — сказала я. — Потом подумаем.

Лия, которая всё это время висела на моей руке, вдруг подала голос:

— А можно я тоже пойду в Академию?

— Нет, — хором ответили мы с Кирой.

— Почему?! — она обиженно надула губы, и её хвост безвольно лёг на брусчатку.

— Потому что ты ещё маленькая, — сказала я.

— Я сильная! Я шкаф сдвинула!

— Шкаф — это не экзамен.

— Но...

— Лия, — перебила Кира, и в её голосе прозвенел металл, — ты останешься дома. С нами. И будешь помогать по хозяйству. Это не обсуждается.

Лия замерла. Её уши, только что безвольно обвисшие, медленно, очень медленно поднялись. Хвост, лежавший на брусчатке, взметнулся трубой. Она выпустила мою руку и развернулась ко мне лицом. Её зелёные глаза сузились, и я увидела в них тот самый, знакомый мне опасный блеск. Тот самый, что предшествовал укусу.

— Маленькая?! — переспросила она без ни капли щебетания. — Я — маленькая?!

— Ну... — я попятилась, инстинктивно прижимая уши, — ты ниже меня на полголовы...

— Я твоя ровесница! — отчеканила Лия, и её хвост хлестнул воздух. — Ты! Я! Мы! Ровесницы! Мне почти столько же лет, сколько тебе! Ты что, забыла?!

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Она права. Она действительно моя ровесница. Просто...

— Но ты ведёшь себя как ребёнок! — выпалила я.

— Это другое! — рявкнула Лия и топнула ножкой. — Ты не имеешь права называть меня маленькой! Я взрослая! Я сильная! Я...

Она не договорила. Потому что рука Юлии мягко, но крепко легла на её хвост. Лия осадилась на полуслове и замерла.

— Тише, маленькая лисичка~, — проворковала Юлия, и её пальцы скользнули по пушистой шерсти. — Не надо ссориться с сестрой~. Мила не хотела тебя обидеть~. Правда, Мила?~

— Правда, — выдавила я, всё ещё пятясь.

— Вот видишь~. — Юлия погладила хвост Лии, и та, кажется, начала понемногу остывать. Её уши чуть опустились, хвост перестал метаться. — К тому же, — продолжала Юлия, и её голос приобрёл те самые, знакомые мне до дрожи интонации, — у меня есть идея получше Академии~. И она, думаю, понравится маленькой лисичке гораздо больше~.

Лия навострила уши.

— Идея? Какая?

— Хи-хи~. — Юлия наклонилась к самому её уху и что-то прошептала — тихо, едва слышно.

Я не разобрала ни слова. Лицо Лии медленно, очень медленно озарилось широченной улыбкой. Глаза загорелись. Хвост завилял с такой скоростью, что, казалось, сейчас взлетит.

— Правда?! — выдохнула она.

— Правда~, — подтвердила Юлия и выпрямилась. — Но это секрет~. Пока~.

— Я никому не скажу! — Лия прижала ладошки к груди. — Клянусь! Самым пушистым!

Что? Что за идея? Что она ей пообещала? Почему Лия так сияет? И почему мне от этого так страшно?

Я перевела взгляд на Киру. Кира поймала мой взгляд и чуть заметно пожала плечами. Мол, «понятия не имею, но спорить бесполезно».

Юлия пообещала Лии что-то такое, от чего та забыла про Академию, про ссору и про всё на свете. И я даже не знаю, что именно. Это пугает.

— Ладно, — сказала я, решив, что лучше не допытываться. — Идём домой. обед стынет.

— Идём! — Лия снова вцепилась в мою руку, и её хвост радостно обвил мою ногу. От недавней ярости не осталось и следа. Она снова была той самой Лией — пушистой, тёплой и невыносимо милой. Только теперь в её глазах плясали искорки какого-то тайного, только ей и Юлии известного заговора.

Юлия шагала впереди, напевая себе под нос. Вид у неё был совершенно безмятежный.

Она что-то задумала. Сто процентов. И я узнаю об этом в самый неподходящий момент. Как всегда.

Я вздохнула и поплелась следом. В конце концов, у меня были проблемы поважнее — например, как попасть в Академию Магии. А тайные замыслы Юлии... что ж, узнаю, когда она решит, что пора.

Мы добрались до дома только к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от яблонь перечёркивали сад, когда я толкнула калитку и замерла на пороге.

В доме было подозрительно тихо. Слишком тихо.

— А где все? — прошептала Лия, выглядывая из-за моего плеча.

Я не ответила. Я уже шла вперёд, чувствуя, как внутри зарождается знакомое, нехорошее предчувствие. Казик обнаружился на кухне. Он стоял у раковины и мыл тарелки. Трезвый. Собственноручно. С таким выражением лица, будто его приговорили к пожизненной каторге, а он ещё не решил, подавать апелляцию или сразу утопиться.

Ян обнаружился в саду — через окно было видно, как он, сгорбившись, орудует мотыгой над клумбами. Полол. Сорняки. С таким же лицом, как у Казика.

Что-то случилось. Определённо. Они оба выглядят так, будто на них упал потолок.

Юлия вошла следом за мной, окинула кухню взглядом и моментально всё поняла.

— Казик~, — произнесла она, и в её голосе не было ни «хи-хи», ни игривости, только усталая сталь, — где. Леона~

Казик вздрогнул. Тарелка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала в раковину — к счастью, не разбилась. Он медленно, очень медленно обернулся, и я увидела его лицо: бледное, с красными глазами и выражением глубочайшего, вселенского раскаяния.

— Ну... — начал он и осёкся. Сглотнул. — Понимаешь... Там такое дело... Мы, в общем, пришли в казино, всё как ты сказала. Сидим тихо, играем. Я — по маленькой, просто чтобы время убить. Леона сначала не хотела, но мы её убедили...

— Убедили? — перебила я, и мой голос прозвучал подозрительно ровно.

— Да! То есть нет! То есть... Ян убедил! — Казик ткнул пальцем в окно, за которым Ян как раз согнулся над особо упрямым сорняком. — Он ей сказал: «Леона, может, тебе станет легче, если ты отвлечёшься». А она сказала: «Ладно». И села за карты. И, знаешь, она даже расслабилась! Правда! Мы её такой давно не видели! Ян рядом сидел, она ему улыбалась, и всё было хорошо...

— Было, — эхом повторила Юлия, и в этом слове было больше угрозы, чем в иной дубине. — А стало?

Казик сглотнул снова.

— А потом она заметила, что один из игроков жульничает. Ну, знаешь… Короче, она ему сказала: «Ты мухлюешь». Он начал отпираться. Она повторила громче. Подошли хозяева, попытались всё замять — мол, «дамы, не надо скандала, мы разберёмся». Но другие игроки уже присоединились к Леоне, и...

Он замолчал и сжался, ожидая приговора.

— И? — поторопила я.

— И началась драка. — Казик опустил глаза и уставился в пол. — Кто-то кого-то ударил, кто-то опрокинул стол, кто-то запустил бутылкой в люстру. Леона... она была в самой гуще. Она дралась, как... как... ну, ты знаешь, как она дерётся.

— Знаю, — мрачно подтвердила я.

— Но их было много, и она была пьяная, и... — Казик запнулся. — В общем, её хорошенько избили. Кулаками. И, кажется, стулом. И ещё чем-то. Я не разглядел.

Повисла тишина. Тяжёлая. Густая. Лия, стоявшая рядом, прижала уши и вцепилась в мою руку.

— А вы? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— А мы... — Казик покраснел и уставился в потолок, — мы... э-э-э... заблаговременно покинули заведение. За мгновение до того, как всё началось. Ну, может, за пару мгновений. Чтобы не мешать.

— Вы сбежали, — перевела Кира.

— Мы тактически отступили! — возмутился Казик. — Мы не бойцы! Мы — детективы! У нас профиль — интеллектуальный труд! Мы бы ей только мешали!

— Вы бросили пьяную Леону в казино, где началась драка «все против всех», — подвела я итог, — и сбежали.

— Мы её не бросали! Мы... мы думали, она тоже отступит! Она же Леона! Она всегда...

— Где она сейчас, Казик? — перебила Юлия. Её голос был тихим, но в нём звенело такое, что Казик побледнел ещё больше и отступил на шаг, прижавшись спиной к раковине.

— В обезьяннике, — выдавил он. — Полиция приехала через пять минут. Всех дебоширов упаковали в дилижанс и отвезли в участок. Мы... мы не пошли следом. Я боялся, что она меня убьёт. И Ян боится. Он вообще теперь на улице прячется.

Трусы. Какие же они трусы.

Юлия закрыла глаза. Медленно досчитала до пяти — я видела, как шевелятся её губы. Потом открыла глаза, вздохнула долгим, прерывистым вздохом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то, очень похожее на обречённость.

— Одеваемся~, — произнесла она, и в её голосе не было ни «хи-хи», ни игривости, только бесконечная, выстраданная материнская решимость. — Мы идём вытаскивать вашу белочку~.

Мы оделись молча. Юлия поправила платье, проверила кошелёк и первая вышла за дверь. Я, Кира и Лия потянулись следом. Казик и Ян остались дома. Им было велено «не сметь высовываться и молиться, чтобы Леона забыла их лица». Казик, услышав это, судорожно закивал и, кажется, действительно начал молиться. Или просто бормотал что-то себе под нос. Я не прислушивалась.

Дорога до полицейского участка была на удивление спокойной и без приключений. Город словно выдохнул после дневной жары и теперь дремал в тёплых вечерних сумерках. Юлия шла впереди, усталая, но собранная, с идеально ровной спиной и выражением лица «я — мать, и я сейчас буду решать проблемы». Лия прилипла к Кире и что-то тихо ей шептала, периодически тыкая пальцем в витрины. Кира слушала молча, но не отстранялась. Даже, кажется, пару раз кивнула.

Идеальное время, чтобы подумать. Я шла и думала. О чём? Разумеется, об Академии Магии.

Итак. Что я о ней вообще знаю?

Я начала мысленно загибать пальцы. 

Первое: она находится напротив «Гранд-Кракова». Того самого отеля, из которого нас вышвырнули за «неподобающее поведение».

Второе: больше я о ней не знаю ничего.

Не густо.

Значит, план такой: сходить туда, подать документы, успешно сдать экзамены лучше, чем большинство абитуриентов, и найти деньги на учёбу. Последнее, конечно, не горит, но... 

Я скосила глаза на Юлию. У нас семья из семи безработных. Мы каждый день тратим на еду, одежду и прочие мелочи сумму, которая рано или поздно исчерпает даже наши сбережения. А если добавить сюда моё обучение...

Хм. Ладно. Не буду думать об этом сейчас. Сейчас — Леона. Потом — Академия. А деньги... придумаем. Как всегда. Надеюсь.

Полицейский участок встретил нас запахом чернил, дешёвого табака и мокрой шерсти. За стойкой сидел дежурный — молодой волк с уставшим лицом и таким выражением, будто он здесь уже третий год без выходных. Юлия подплыла к нему, и через три минуты всё было кончено. Штраф — один грош. Мы заплатили. Юлия расписалась вместо Леоны в какой-то ведомости.

И нам отдали тело.

В прямом смысле.

Леона вышла из камеры — вернее, её вывели. Она двигалась механически, как заводная кукла, и смотрела прямо перед собой пустыми, стеклянными глазами. Её лицо представляло собой одно большое доказательство того, что драка была жаркой. Губа разбита и заплыла. На скуле набухал синяк размером с кулак. Одно ухо было подозрительно примято и, кажется, кровоточило у основания. Волосы растрёпаны, рубашка порвана на плече, костяшки пальцев сбиты в кровь.

Она выглядит так, будто её пару раз взяли за волосы и приложили головой об пол. Или об стену. Или и то, и другое. Поочерёдно.

Но самое жуткое было не это. Самое жуткое — её глаза. Пустые. Ни ярости, ни боли, ни узнавания. Вообще ничего. Она смотрела сквозь нас, как будто мы были не зверолюдьми, а предметами мебели.

— Леона? — позвала я осторожно.

Ноль реакции. Она стояла и смотрела в стену.

Юлия мягко взяла её за руку и Леона, не сопротивляясь, пошла за ней. Как послушный ребёнок. Как зомби. Мы двинулись к выходу, и Лия, которая до этого пряталась за моей спиной, выглянула и прошептала:

— Она... она живая?

— Живая, — ответила Кира без уверенности в голосе.

— А почему она молчит?

— Потому что она либо выпила всё, что было в баре, — мрачно предположила я, — либо полицейские накачали её каким-то успокоительным. Или и то, и другое.

Мы вышли на улицу. Леона послушно шагала за Юлией, не делая попыток вырваться или хотя бы оглядеться по сторонам. Просто шла. Молча. С пустыми глазами.

Мда. Казику и Яну сегодня лучше ночевать в саду. В палатке. Или в подвале. Или вообще в другом городе. Потому что когда Леона придёт в себя и вспомнит, кто именно затащил её в казино, а потом бросил в разгар драки... им не поможет даже Юлия.

Хотя, может, оно и к лучшему. Пусть побудут в саду. Сорняки всё равно ещё остались.

Мы добрались до дома уже затемно. Фонари на площади ещё не зажгли, и особняк встречал нас тёмными окнами. Хотя на кухне горел тусклый свет. Юлия толкнула дверь, пропустила нас вперёд и скомандовала:

— Ужинать, мыться, и спать~. Именно в таком порядке~. Возражения не принимаются~.

Никто и не возражал. Мы слишком устали.

Ужин прошёл на удивление тихо. Казик сидел в углу, стараясь занимать как можно меньше места и не встречаться ни с кем взглядом. Он до сих пор боялся, что Леона вот-вот очнётся и припомнит ему казино. Леона сидела за столом с тем же пустым, стеклянным взглядом, что и в участке. Она не реагировала ни на что. Даже когда Лия случайно задела её хвост своим, она не шевельнулась.

Есть сама она не могла. Ложка выпадала из пальцев, едва она пыталась её удержать. Поэтому её кормил Ян.

Это было... комично. Ян, и без того напуганный до полусмерти, дрожащими руками зачерпывал рагу и подносил ложку к её рту. Леона открывала рот машинально, как заводная кукла. Ян при этом каждый раз вздрагивал, будто ожидал, что она сейчас очнётся и откусит ему пальцы.

— Она же не убьёт меня, да? — прошептал он, наклонившись ко мне. — Если я её кормлю, это смягчает приговор?

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Но ты хотя бы умрёшь с чистой совестью.

Ян всхлипнул и зачерпнул новую ложку. Леона механически жевала. Казик, наблюдавший за этой сценой, спрятался за чайником.

Хах. Труса и бессознательная белка. Идеальная семейная идиллия.

После ужина Юлия объявила, что пора мыться.

— Все~, — добавила она, обводя нас взглядом. — Мы целый день ходили по городу, а потом сидели в участке. От вас пахнет~. Особенно от тебя, маленькая белочка~.

Леона, разумеется, не ответила. Её просто взяли за руку и повели в ванную. Ян вызвался помочь — то ли из чувства вины, то ли из инстинкта самосохранения. Казик благоразумно улизнул.

Мы втроем отправились в ванную после них. Вода была горячей, пар поднимался к потолку, и Лия, разумеется, немедленно принялась нарушать все возможные границы.

Она прилипла к Кире — потёрлась щекой о её плечо, обвила хвостом её ногу, что-то довольно замурлыкала. Кира замерла, сжала челюсти и попыталась отодвинуться. Бесполезно. Лия двигалась за ней, как приклеенная.

— Так теплее! — заявила она. — Кира, ты тёплая! И Мила тёплая! Давайте греться вместе!

Я даже не стала реагировать. У меня не было сил. Я просто стояла под струёй горячей воды и смотрела в стену, пока Лия тёрлась о моё плечо и что-то щебетала про то, какие у меня «мягонькие ушки». Кира пыталась мыться, сохраняя дистанцию, но Лия каждый раз оказывалась между нами, и в итоге мы втроём стояли, прижатые друг к другу, как шпроты в банке.

Я устала. Я слишком устала, чтобы сопротивляться. Пусть делает, что хочет. Лишь бы не кусалась.

Я вымылась с каменным лицом. Игнорируя помеху. Лия, кажется, даже не заметила моего настроения — или сделала вид, что не заметила. Она была слишком занята: намыливала Кире хвост (Кира терпела с выражением мученицы), тёрлась о мои уши (я терпела с выражением статуи) и что-то рассказывала про то, как завтра мы пойдём в сад и будем сажать новые цветы.

После ванны мы, чистые и распаренные, отправились в спальню. Лия первая запрыгнула на кровать и немедленно раскинула руки, занимая максимум пространства.

— Идите сюда! — потребовала она. — Обнимашки! Срочно!

Кира легла с краю, методично поправила подушку и выровняла одеяло. Я легла посередине. Лия тут же прижалась ко мне всем телом, обвила мой хвост своим и уткнулась носом в мою шею. Её пальцы вцепились в мою рубашку, а нога легла поверх моих ног — так, чтобы я не могла пошевелиться.

— Ты слишком крепко, — заметила я.

— Нет, — ответила Лия, не открывая глаз. — Если я не буду держать тебя крепко, ты уплывёшь. Тебе снятся кошмары. Ты ворочаешься. Я знаю. Я слежу.

— Ты спишь.

— Я слежу во сне, — заявила она тоном, не терпящим возражений, и прижалась ещё крепче.

Следит она. Во сне. Ну-ну.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту.

Сон был… Каким-то. Уже не помню, каким.

Проснулась я от того, что не могла дышать.

Нет, серьёзно. На моей груди лежала Лия. Вся. Полностью. Она переместилась за ночь и теперь покоилась сверху, как одеяло с пушистым хвостом. Её нос был уткнут в мою шею, её хвост был скручен с моим в тугой узел, а её руки обхватывали мои плечи с такой силой, будто я была спасательным кругом в шторм.

Я попыталась вылезти. Медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром.

Лия сквозь сон сжала хватку до боли и прошипела:

— Не уходи.

— Лия, мне надо...

— Не-у-хо-ди, — повторила она по слогам, не открывая глаз, и её пальцы сжались на моих плечах так, что я почувствовала ногти.

Она что, правда сейчас меня удержит силой? Серьёзно?

Я рванулась. Вырвалась. Почти. Моё тело уже свесилось с кровати, когда Лия, всё ещё не открывая глаз, резко дёрнулась вперёд и схватила зубами кончик моего хвоста.

— АААААААЙ!

Я заорала. Громко. Так, что Кира подскочила на кровати, а где-то в гостиной Казик, кажется, упал с дивана.

Лия не отпускала. Её зубы сжимали кончик моего хвоста не до крови, но достаточно, чтобы было очень, очень больно. И сквозь зубы, не разжимая челюстей, она произнесла сдавленным, но очень довольным голосом:

— Ты моя сестра. Я тебя ем.

— Отпусти! — я дёрнула хвостом, но она держала крепко. — Лия! Больно!

Она разжала зубы только через несколько секунд, и тут же захихикала, уткнувшись лицом в подушку. Её хвост метался из стороны в сторону, а уши подрагивали от смеха.

— Хи-хи-хи, — выдавила она, всё ещё пряча лицо. — Ты так орёшь. Смешно.

— Ты меня укусила! За хвост! Во сне!

— Ты сама виновата. — Она подняла голову, и её глаза сияли тем самым, невинным блеском. — Я же сказала: «не уходи». Ты не послушалась. Пришлось принимать меры.

Кира, которая всё это время сидела на кровати с выражением «что здесь происходит», медленно, очень медленно легла обратно и накрылась одеялом с головой. Кажется, она решила, что это не её проблема.

Меня только что съели. Моя собственная сестра. Заживо. Начиная с хвоста.

Я потерла укушенный кончик хвоста и мрачно посмотрела на Лию. Та улыбалась ангельской улыбкой и хлопала ресницами.

— Ты невозможна, — сказала я.

— Я знаю, — ответила она и снова прижалась ко мне.

Я сидела на кровати, потирая укушенный хвост, и пыталась понять, за что мне всё это.

Крик, который я издала, когда Лия сомкнула челюсти на кончике моего хвоста, разнёсся по всему дому. Где-то в гостиной Казик, кажется, свалился с дивана. Из комнаты Леоны донёсся хриплый трёхэтажный мат, а следом характерные звуки рвоты.

Ох. Надеюсь, у неё там есть тазик. Или ведро. Или хотя бы полотенце.

Судя по тому, что мат не прекращался, тазика у неё не было. Я мысленно посочувствовала Яну — он наверняка сейчас там, и ему придётся убираться в комнате.

Лия тем временем, ничуть не обескураженная моим побегом, переключилась на Киру. Та лежала, накрывшись одеялом с головой, и явно надеялась, что её оставят в покое.

Наивная.

Лия подкралась сбоку, приподняла край одеяла и лизнула Киру в ухо. Длинно. Медленно. С явным наслаждением.

Кира что-то пробурчала. Неразборчиво. Но злобно. Кажется, там было слово «убью».

Лия не остановилась. Она стянула с Киры одеяло. Кира вцепилась в него, но Лия дёрнула сильнее — и одеяло улетело на пол. Тогда Лия отняла у неё подушку. Кира осталась лежать на голой простыне, сжав кулаки, и её хвост начал подрагивать. Признак того, что Кира на грани.

— Лия, — произнесла она ледяным тоном, — отдай подушку.

— Не-а, — Лия прижала подушку к груди и ухмыльнулась.

— Отдай.

— Попробуй забери!

Кира встала. Медленно. Очень медленно. Её глаза сузились, а на лице застыло то самое выражение, с которым она смотрела на кривые стулья в ресторане. Только теперь этот взгляд был направлен на живого зверочеловека.

Она схватила Лию за плечи и начала трясти. Сильно. Ритмично. Лиина голова мотылялась туда-сюда, уши хлопали, а хвост безвольно болтался из стороны в сторону.

— Ещё! — восторженно заявила Лия сквозь тряску. — Кира, ещё! Это весело!

Она что, правда это сказала?

Кира замерла. Её лицо дрогнуло. Она схватила Лию за хвост. Крепко. У кончика. И со всей дури дёрнула. Вниз. Лия коротко и жалобно пискнула, и попыталась вырваться. Не вышло. Кира держала крепко.

А потом Кира сжала руку и провела по хвосту Лии против шерсти. Медленно. С нажимом. С кончика до самого основания.

Лия взвизгнула. Это был не тот писк, которым она обычно выражала притворное возмущение. Это был настоящий, искренний вскрик боли. Её хвост, её гордость, её пушистое сокровище, за которым она ухаживала часами, теперь был взъерошен, свалян и выглядел так, будто его жевала собака. Жирная от масла шерсть, которую она так старательно наносила вчера, теперь скомкалась в уродливые колтуны.

Уф. Это, наверное, больно. Очень больно. И ещё более унизительно.

Кира смотрела на свою работу с выражением глубокого, почти философского удовлетворения. Её глаза сияли. На губах играла та самая, редкая, едва заметная улыбка — улыбка победителя.

— Это за ухо, — произнесла она ровным голосом. — И за подушку.

Лия всхлипнула. Её глаза наполнились настоящими, не наигранными слезами. Она прижимала к груди пострадавший хвост и смотрела на Киру с выражением глубочайшего, вселенского предательства.

— Ты... ты... — она не могла подобрать слов. Слёзы уже текли по щекам. — Мой хвост...

Но Кира ещё не закончила. Она наклонилась, взяла Лию за уши — и провела по ним ладонями против шерсти. Оба уха. От основания до кончиков. Лия взвизгнула снова. А потом Кира, всё с той же победной улыбкой, нарочно помассировала нервные узлы за ушами.

Лия обмякла. Рухнула на кровать, беспомощная, как тряпичная кукла, и слёзы потекли по её щекам. Она не могла пошевелиться. Не могла возразить. Только хныкала, прижимая к груди свой многострадальный хвост.

Кира выпрямилась. Потянулась с наслаждением, хрустнув суставами. Её уши стояли торчком, хвост плавно покачивался из стороны в сторону. Она выглядела... счастливой. По-настоящему счастливой.

— Так-то лучше, — произнесла она и, даже не взглянув на нас, вышла из комнаты. Дверь за ней закрылась с тихим, аккуратным щелчком.

Мы остались вдвоём. Я сидела на кровати, потирая укушенный хвост. Лия лежала, парализованная и зарёванная, прижимая к груди свалянный хвост. Её уши безвольно обвисли, а глаза покраснели.

— Она... — всхлипнула Лия, — она испортила мне хвост... И уши... И...

— Ты сама напросилась, — заметила я без особого сочувствия. — Ты лизнула её в ухо. Ты отняла подушку. Ты сказала «ещё».

— Но я не думала, что она так... — Лия снова всхлипнула и уткнулась лицом в остатки пушистого хвоста. — Мой хво-о-ост...

Хах. Вот так. Кира — единственный зверочеловек в этом доме, которого Лия не может победить.

Я вздохнула и, превозмогая остатки сна, поднялась с кровати. Подошла к Лие, села рядом и осторожно, стараясь не задеть колтуны, погладила её по голове. Она тут же прижалась ко мне и зарыдала громче.

— Ты меня любишь? — прошептала она сквозь слёзы.

— Люблю, — ответила я. — Но если ты ещё раз укусишь меня за хвост, я попрошу Киру провести против шерсти ещё раз.

Лия замолчала. Потом шмыгнула носом и прошептала:

— Ты тоже меня не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Но Кира — сильнее.

— Это правда, — согласилась Лия и прижалась ко мне крепче.

Вот так. Утро только началось, а у нас уже одна истерика, один нервный срыв и одно преступление против пушистости.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Вставай. Надо расчесать твой хвост, пока колтуны не стали вечными.

— Ты мне поможешь? — Лия подняла заплаканные глаза.

— Помогу. Но за это ты сегодня не кусаешь никого до вечера. Договорились?

— Договорились, — прошептала она и, пошатываясь, поплелась за мной к шкафу.

Я вздохнула и взялась за расчёску. Помочь Лии привести хвост в порядок — это, как выяснилось, задача не на пять минут. И даже не на пятнадцать.

— Сиди ровно, — скомандовала я, усаживая её на табурет посреди ванной. — И не двигайся.

— Я не двигаюсь! — Лия замерла, выпрямив спину, и её хвост чуть подрагивал от нетерпения. — Я очень послушная. Самая послушная лисичка в мире.

Я открыла баночку с маслом, которую Лия вчера использовала для моих висков, и уже собиралась нанести каплю на расчёску, когда Лия перехватила мою руку.

— Не так, — заявила она. — Надо больше.

— Тут написано «две-три капли».

— Это для обычных зверолюдей, — отмахнулась она. — А я пушистая. Мне нужно больше. Гораздо больше.

И прежде чем я успела возразить, она выхватила у меня баночку и щедро, от души плеснула масло себе на уши. Потом на хвост. Потом на голову. Масло потекло по её волосам, закапало на плечи, на пол, на мои босые ноги. Она сияла.

— Вот! — объявила она. — Теперь можно расчёсывать.

Я посмотрела на неё. На масло, стекающее по её ушам. На масло, капающее с кончика хвоста. На масло, которое уже образовало небольшую лужицу на полу.

— Ты... — начала я.

— Я пушистая! — перебила она. — Пушистым нужно много!

Тц. Спорить бесполезно. Она всё равно сделает по-своему.

— Ладно, — сказала я и отложила расчёску. — Сначала ванна. С мылом.

— Что?! — её уши встали торчком, и с них брызнуло масло. — Но я же только капнула на себя масло!

— Ты только что вылила на себя полбанки масла. Ты жирная, как пирожок из фритюра.

— Пирожки вкусные, — заметила Лия, но послушно слезла с табурета и поплелась к лохани.

Вода была тёплой. Я намылила мочалку и принялась за работу. Лия плескалась, хихикала и брызгалась. Выглядело это умилительно — пушистая лисичка в облаках пены, с мокрыми ушами, которые смешно обвисли, и довольной мордочкой.

Если не считать того, что я была в одежде.

— Лия! — рявкнула я, когда очередная волна мыльной воды окатила меня с головы до ног. — Ты меня намочила!

— Ой, — произнесла она без тени раскаяния. — Прости. Я нечаянно.

— Нечаянно? Ты только что зачерпнула воду ладошкой и плеснула в меня.

— Я проверяла температуру, — пояснила она с ангельской улыбкой. — Она нормальная. Можешь мыться.

Она это нарочно. Сто процентов. Ей просто нравится, когда я мокрая и злая.

Я закончила её мытьё, смыла пену и завернула Лию в полотенце. Сама я была мокрая с головы до ног. Платье прилипло к телу, волосы свисали сосульками, а с кончика хвоста капало.

— Жди здесь, — велела я и пошла переодеваться.

Сухое платье нашлось в комоде. Я натянула его, чувствуя себя почти зверочеловеком, и покосилась на груду мокрой одежды, оставшуюся на полу ванной.

Мда. Получается, я скидываю стирку на Киру. Опять. Как неловко.

Я представила, как Кира заходит в ванную, видит эту кучу, и её глаз начинает дёргаться. Она молча соберёт всё, отсортирует по цвету и ткани, и будет стирать с тем самым выражением лица.

Ладно. Я виновата. Потом извинюсь. Может, даже помогу. Может быть. Если успею сбежать до того, как она заметит.

Я вернулась к Лие. Она сидела на табурете, закутанная в полотенце, и уже снова тянулась к баночке с маслом.

— Стой! — я перехватила её руку. — Ты что, опять?!

— Но хвостик ещё не пушистый, — возразила она, и её уши прижались. — Он должен быть самым мягким. Как ты любишь.

— Я люблю твой хвост в любом состоянии, — сказала я, отбирая баночку. — Особенно когда он не залит маслом до состояния скользкой рыбы.

— Рыбы не пушистые, — заметила Лия.

— Вот именно.

Я вздохнула и взяла дело в свои руки. Залила немного масла в ладонь, растёрла и принялась втирать в её хвост. Медленно. Методично. От основания к кончику. Лия замурлыкала, прикрыв глаза, её уши довольно подрагивали.

— Вот так, — пробормотала я, разглаживая последний колтун. — Теперь ты снова пушистая. Довольна?

— Очень, — выдохнула Лия и потянулась ко мне.

Я ожидала, что она сейчас обнимет меня или лизнёт в ухо, как Кира. Но вместо этого она прижалась ко мне всем телом и тщательно, старательно провела своим хвостом по моему хвосту. От основания до кончика. Медленно. Как будто красила забор.

Я замерла.

— Лия? — осторожно позвала я. — Что ты делаешь?

— Благодарю, — ответила она, не переставая тереться хвостом. — Ты сделала мой хвостик пушистым. Это справедливо.

Она закончила, отстранилась и с довольным видом осмотрела мою мокрую, блестящую от масла шерсть. Потом перевела взгляд на свои руки и улыбнулась той самой ангельской улыбкой.

И тут меня осенило.

Так вот почему она постоянно трётся хвостом об мои ноги. И об талию. И об хвост. Она не просто обнимается. Она нас метит. Как территорию.

Я вспомнила, как Кира каждый день меняет постельное бельё.

Как все наши подушки и простыни пахнут лавандой — тем самым маслом, которое Лия использует с пугающей регулярностью.

Как Лия настаивает, чтобы масло было везде: на моих ушах, на моём хвосте, на хвосте Киры, на подушках, на одеялах...

Это не уход. Это пометка. Она буквально метит нас, как свою собственность.

И я только сейчас это поняла.

Я посмотрела на Лию. Она сидела, болтая ногами, и выглядела как ангел. Пушистый, невинный, с огромными зелёными глазами.

Полагаю, говорить ей об этом нет смысла. Она всё равно не признается. Или признается, но сделает вид, что это так и надо. Или просто укусит меня за хвост. Снова.

Я вздохнула и потянулась за полотенцем.

Тц. Постоянно забываю. Она выглядит миленькой и невинной, и очень легко обмануться. Очень легко забыть, что внутри она значительно умнее и хитрее, чем хочет казаться. Она сознательно так делает — прижимает уши, хлопает ресницами, щебечет. И все ведутся. Даже я.

Ей просто нравится доминировать над нами, не так ли? Контролировать. Помечать. Делать своими. И никто не замечает, потому что все смотрят на пушистые ушки и ангельскую улыбку.

Лия поймала мой взгляд и улыбнулась ещё шире.

— Ты чего? — спросила она невинно.

— Ничего, — ответила я. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, какая ты пушистая.

Она засияла и прижалась ко мне.

— Я знаю, — прошептала она. — Ты же любишь свою пушистенькую сестричку?

— Люблю, — согласилась я. Лия хихикнула и ничего не ответила. Но её хвост, скользнувший по моей ноге, был красноречивее любых слов.

Мда. Меня пометили. Снова. И я даже не могу злиться — потому что она действительно пушистая.

Окончательно проснувшись и вставши, решила проследить, насколько далеко простираются хозяйские замашки Лии. Я спустилась на кухню и застала там Юлию.

Она стояла у плиты в фартуке, накинутом поверх домашнего платья, и что-то помешивала в сковороде. Пахло яичницей, беконом и свежим хлебом. Мой желудок немедленно напомнил о себе.

Лия уже бежала туда. Едва я переступила порог, она метнулась к Юлии.

— Мамочка! — пропищала она и буквально упала в объятия Юлии, прижавшись всем телом. Юлия, не переставая помешивать яичницу, свободной рукой обняла её и погладила по голове.

— Доброе утро, маленькая лисичка~. Как спалось?~

— Хорошо! — Лия потёрлась щекой о плечо Юлии, потом о её бок, и пока Юлия ворковала что-то про «самую пушистую доченьку», Лия методично провела хвостом по её талии. Медленно. Основательно. Потом скользнула хвостом по её ногам от бедра до щиколотки, и только после этого отпрянула, сияя.

Юлия, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

Так. Юлия — помечена. Идём дальше.

Я села за стол, делая вид, что меня интересует исключительно завтрак. Но краем глаза продолжала следить за Лией.

С лестницы донёсся шум. Тяжёлые шаги, приглушённая ругань, и Кира выволокла в коридор Леону. В прямом смысле — выволокла: Леона висела на её плече, как мешок с костями, и слабо перебирала ногами.

Выглядела она... скажем так, не очень. Бледная, с зелёным оттенком, с мутными глазами и растрёпанным хвостом. Её рубашка была в подозрительных пятнах. Запах, который тянулся за ней, не оставлял сомнений: тазика рядом не оказалось.

Ян плёлся следом с виноватым видом и полотенцем в руках.

— Я... я могу помочь, — пробормотал он, пытаясь протиснуться в ванную следом за Кирой. — Я умею...

— Нет, — отрезала Кира и захлопнула дверь перед его носом.

Ян замер. Постоял. Потом прижал уши и отошёл на шаг, явно не зная, куда себя деть.

Хах. Кира не пустила его в ванную. Это даже не смешно — это тупо. Он же спит с Леоной. Они буквально делят одну кровать. Что он там не видел?

Я посмотрела на Киру через стену — разумеется, она не могла меня видеть, но я всё равно мысленно обратилась к ней.

— Кира, это нелогично, — сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ян имеет полное право там быть!

Кира, разумеется, ничего не ответила. Из ванной донёсся плеск воды и сдавленный стон Леоны.

Ян потоптался на месте, потом тихо, почти шёпотом спросил:

— Может, мне... ну... хотя бы чай ей приготовить? На потом?

— Приготовь, — кивнула я.

Он просиял и метнулся на кухню.

Чтож, заботливый. Леоне повезло. Наверное…

Лия, кстати, к Леоне не приближалась. Даже когда ту тащили через коридор, Лия осталась на кухне. Я проследила за её взглядом: она смотрела на Леону с лёгким прищуром, оценивая масштаб загрязнения, и явно прикидывала, стоит ли рисковать пушистым хвостом ради пометки.

Не стоит. Блевотина и пушистый хвост несовместимы. Даже Лия это понимает.

Я задумалась.

А Леона вообще метит Яна? У неё хвост даже больше и пушистее, чем у Лии. Технически, она может. И, наверное, метит. Иначе почему на Яна никто не покушается? Отнимать собственность разъярённой белки — себе дороже. Все это понимают. По запаху.

Я хмыкнула и перевела взгляд на Казика. Тот как раз проснулся и теперь шарился по кухне с видом зверочеловека, который ещё не решил, завтракать ему или сразу умирать. Его рёбра уже почти зажили, двигался он свободнее, но всё ещё прихрамывал. В руках у него был чайник.

— Я сделаю чай, — объявил он хриплым со сна голосом. — Особый. По моему рецепту.

— У тебя есть рецепт? — скептически приподняла я бровь.

— Обижаешь! — Он уже рылся в каком-то пакетике, извлекая оттуда сушёные травы неизвестного происхождения. Они выглядели... подозрительно. Как будто их собрали в том самом саду, который ещё не привели в порядок.

Казик щедро накидал травы в заварник, залил кипятком и с гордым видом поставил передо мной чашку. От чашки пахло чем-то терпким и незнакомым.

— Пробуй! — потребовал он.

Я посмотрела на чашку. Потом на Казика. Потом снова на чашку.

— Я, пожалуй, воздержусь.

— Что?! — его лицо вытянулось в гримасе глубочайшей, вселенской обиды. — Это лучший чай, который я когда-либо встречал! Его рецепт передавался в нашей семье из поколения в поколение! Не выпить его — это надругательство над традициями чаепития!

— У тебя есть семейные традиции? — уточнила я.

— Теперь есть! — он скрестил руки на груди.

Я смотрела на него с абсолютно невозмутимым лицом. Он смотрел на меня с выражением оскорблённого достоинства. Пауза затягивалась.

А потом я рассмеялась.

— Казик, — сказала я, отсмеявшись, — я готова поверить во что угодно. Я готова поверить, что Станислав — тайный благодетель сирот. Я готова поверить, что чистокровные и грязнокровные внезапно сравнялись в правах. Я готова поверить, что у Яна есть скрытый талант к оперному пению. Но я скорее поверю во всё это одновременно, чем в то, что ты знаешь хоть что-нибудь из аристократического этикета. И уж тем более — в то, что ты разбираешься в чайных церемониях.

Казик открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это была не чайная церемония! — возмутился он. — Это был просто чай!

— С травами неизвестного происхождения.

— Я знаю их происхождение! Это... э-э-э... ромашка! И мята! И ещё что-то...

— Ты не знаешь, что это за травы.

— Знаю!

Я снова рассмеялась и отодвинула чашку подальше.

— У нас есть молоко? Я буду молоко.

Казик обиженно засопел и уткнулся в свою чашку, бормоча что-то про «неблагодарных плебеев, которые не ценят великих травяных мастеров». Но свою чашку он, я заметила, тоже пить не спешил.

Между прочим, в меня этикет вбивали годами. Буквально. Амалия, как истинная аристократка, чуть ли не с рождения учила меня держать осанку.

Я часами стояла с книгой на голове, пока она ходила вокруг и поправляла мои плечи. «Спина прямая, подбородок приподнят, чашка на блюдце — бесшумно. Если чашка звякнет — начнём заново». Я до сих пор помню, как она ставила мне на голову эту дурацкую фарфоровую чашку и заставляла ходить по гостиной, пока чашка не падала. И потом — снова. И снова. И снова.

Столовые приборы. «Вилка в левой руке, нож в правой. Не сжимай их, как копьё, — держи легко, как перо. Локти прижаты. Когда режешь — двигай запястьем, а не всей рукой». Я не могла нормально поесть без того, чтобы она не поправила мой хват. Годами.

И сейчас, спустя год приюта и месяцы выживания, я всё ещё ем как леди. Не потому, что хочу. Просто по-другому не могу.

Мои пальцы сами собой держат вилку правильно. Моя спина сама выпрямляется, когда я сажусь за стол.

Я могу идеально поклониться с реверансом, даже если меня разбудить посреди ночи. Это навыки на всю жизнь. Спасибо, Амалия.

Я посмотрела на Казика, который как раз пытался элегантно взять чашку и чуть не опрокинул её на скатерть. У него не было вообще ничего из этого. Ни осанки, ни правильного хвата, ни малейшего представления о том, с какой стороны от тарелки должна лежать вилка.

— Ты меня не обманешь, — сказала я, пододвигая к себе стакан с молоком. — Ты не разбираешься в чайных церемониях.

Он фыркнул и снова уткнулся в свою чашку. Я отпила молоко.

Лия тем временем, закончив с Юлией и обойдя стороной санитарную зону вокруг Леоны, подкралась к Казику. Осторожно. Ненавязчиво. Она просто подошла, прильнула к его плечу, и пока он возмущался на тему «почему никто не ценит мои таланты», её хвост скользнул по его хвосту. Легко. Почти невесомо. Одно движение — и всё.

Казик ничего не заметил. Он просто пожал плечами и налил ей чаю из своего заварника. С травами неизвестного происхождения.

— Держи, мелкая, — сказал он. — Чай по моему рецепту. Оцени.

Лия взяла чашку. Я заметила, как она это сделала: мизинец оттопырен, спина прямая, чашка поднесена к губам плавно, без единого звяканья. Идеально. Как из учебника.

Ну да. Она же чистокровная. Наверняка дочь какого-нибудь аристократа, которую продали в приют. Эти манеры не появляются из ниоткуда. Их вбивают. Так же, как в меня.

Лия сделала глоток, и её лицо на мгновение дрогнуло. Но она сдержалась. Проглотила. И улыбнулась ангельской улыбкой.

— Вкусно, — пропищала она. — Очень... травяной.

— Вот! — Казик торжествующе поднял палец. — Хоть кто-то ценит!

Врёт. Чай отвратительный. Она просто не хочет его обидеть. Или метит. Или и то, и другое.

Я обвела взглядом кухню. Юлия — помечена. Казик — помечен. Кира, скорее всего, тоже — я просто не видела, когда это произошло. Леона и Ян — пока нет, но только потому, что Леона воняет блевотиной, а Ян сейчас слишком суетится, чтобы его можно было поймать.

Итого: Лия очень, очень жадная. Она метит всех. Как территорию. Как собственность. Весь особняк, все его обитатели — её.

Лия поймала мой взгляд и улыбнулась. Не ангельской улыбкой. Другой. Той самой, которую я видела, когда она кусала меня за хвост.

— Ты чего? — спросила она невинно.

— Ничего, — ответила я. — Просто задумалась.

— О чём?

— О том, что ты очень любишь свой хвост.

Она засияла и прижала хвост к груди.

— Он пушистый! — заявила она. — Самый пушистый в мире!

— Конечно, — согласилась я и отпила молоко. — Самый пушистый.

Лия хихикнула и ничего не ответила. Но её хвост, скользнувший по моей ноге под столом, был красноречивее любых слов.

Мда. Меня снова пометили.