Поместье пана Ольгерда. Гостиная. Камин. Запах дерева и сушёных трав. Я узнала этот запах сразу, хотя не чувствовала его целую вечность.

Я сижу на диване, поджав ноги, и в руках у меня кружка с чаем. Мятным. Моим любимым. Напротив, в кресле, развалился Якуб — он что-то рассказывал, размахивая руками, и его уши смешно подрагивали. Я не слышала слов, просто звук голоса — низкий, спокойный, уютный.

Я скучала по этому звуку. Я даже не помню, когда слышала его в последний раз.

Рядом со мной сидела Мария. Она молча потянулась к чайнику и подлила мне ещё чаю. Я взяла у неё кружку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её кожа была тёплой. Она улыбнулась мягкой улыбкой, не как обычно когда она что-то задумала. А потом она спросила:

— Почему ты нас не спасла?

Кружка замерла на полпути к моим губам. Чай горячий, пар поднимался вверх, хотя внутри у меня всё заледенело.

Сон. Это сон. Я знаю, что это сон.

Якуб замолчал на полуслове. Его уши опустились. Он перевёл взгляд с Марии на меня, потом снова на неё, и в его глазах была тревога. Он не знал, чью сторону принять, и от этого мучился ещё больше.

— Мария, хватит, — сказал он тихо. — Ты же видишь — ей сейчас не до этого.

— Нет. — Она не отрывала от меня глаз. В её голосе не было злобы. Только усталость. И боль. — Я хочу знать, почему она нас не спасла.

— Мария, я... — Мой голос сорвался. Ком подступил к горлу, в глазах защипало.

Не плачь. Это сон. Не смей плакать.

— Молчи. — Она покачала головой, и её белая грива рассыпалась по плечам. — Ты просто заменила нас на других. Ты просто нас забыла.

— Я не...

— Ты не? — Она приподняла бровь, и в её голосе прорезалась та самая, знакомая до боли ехидная нотка. — Ты даже сейчас лежишь в обнимку с той лисой.

Я вздрогнула. Опустила глаза — и увидела рыжий хвост, обвивающий мою ногу. Пушистый. Тёплый. Лия. Она спала, свернувшись калачиком, прижавшись к моему боку, и её уши подрагивали во сне. Здесь, в гостиной пана Ольгерда, где её никогда не было и быть не могло.

Это неправда. Это просто сон. Сон не может обвинять меня в том, что я...

— Мария, я... — Я пыталась подобрать слова, но они рассыпались, как сухие листья. — Я не забыла. Я никогда вас не забуду. Я...

— И тебе не стыдно? — перебила она. Её голос стал тихим, почти шёпотом. — Всё то, что было... Неужели ты так просто забудешь?

— Я...

— Мария, хватит! — Якуб встал с кресла. Его лицо было бледным, а руки сжаты в кулаки. — Она сейчас расплачется!

— Замолчи, Якуб. — Мария даже не посмотрела на него. Она смотрела на меня. Только на меня. — Посмотри на неё сам. Она убила нас. И просто забыла.

Якуб перевёл взгляд на меня. Я ждала, что он скажет что-то — что-то в мою защиту, что-то, что смягчит эти слова. Но он молчал. Просто смотрел.

Я не забыла. Я не могла забыть. Я думаю о вас каждый день. Каждую ночь. Я...

Но слова застревали в горле. Потому что я смотрела на Лию, на её хвост, обвивающий мою ногу, и понимала: я действительно сплю с ней в обнимку. Я действительно забочусь о ней. Я действительно... живу дальше.

Хах. Живу. Мария просила меня жить. Она сама выцарапала это слово на стене. И вот — я живу. А она приходит в мои сны и спрашивает, почему я её не спасла.

Как будто можно одновременно и жить, и не жить. Как будто можно одновременно помнить и отпустить.

— Простите, — прошептала я, и слёзы наконец прорвались. — Простите меня. Я не хотела. Я не...

Я проснулась от собственного всхлипа.

Я не забыла. Я никогда вас не забуду. Никогда.

Кто-то держал меня за руку.

Пальцы были тонкими, тёплыми и очень осторожными, как будто боялись раздавить. Я не открывала глаза сразу — сначала прислушалась. Дыхание Лии было неровным. Она не спала. Она сидела возле меня, и пристально смотрела. Я чувствовала этот взгляд кожей.

— Ты опять, — произнесла я хрипло, не открывая глаз.

— Ты плакала во сне, — ответила она. Без обычного щебетания. Без «Мила-Мила-Мила». Просто констатировала факт. — Я вытерла.

Я наконец разлепила веки. Лия сидела, поджав ноги, в одной ночной рубашке, и её хвост безвольно лежал на одеяле. В ладошке она сжимала край простыни — видимо, им и вытирала мои слёзы. Простыня была влажной.

— Который час? — спросила я, чтобы что-то сказать.

— Не знаю. Ещё темно. — Она помолчала. — Ты кричала.

Я села, привалившись спиной к изголовью. Кира спала с другой стороны кровати — я слышала её ровное, глубокое дыхание. Хоть кого-то мои кошмары не разбудили.

— Это был просто сон, — сказала я. — Со мной такое бывает. Не бери в голову.

— Я знаю, что это был просто сон, — ответила Лия. Её голос прозвучал странно — слишком взросло для одиннадцатилетней лисички. — Но тебе было больно. Я видела.

Я не нашлась, что ответить.

Лия вдруг встала, подошла к комоду и выдвинула ящик. Порылась там и вернулась с небольшим флаконом в руках.

— Ложись, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Я знаю, что делать.

— Лия...

— Ложись, я сказала.

Почему все в этой семье мной командуют? Я вообще-то лидер.

Но я легла. Спорить с Лией было себе дороже. Она легко, почти невесомо уселась верхом на мои бёдра и наклонилась к моему лицу. Её пальцы коснулись моих висков. Я вздрогнула.

— Тихо, — прошептала она. — Это масло. Оно пахнет. Когда пахнет — кошмары не приходят.

Я хотела сказать, что кошмарам плевать на запахи, но промолчала. Она почти невесомо наносила масло на мои виски круговыми движениями. Потом провела линию к ушам.

Потом внезапно рывком перевернула меня на спину, схватила мой хвост за кончик, задрала и провела пальцем от основания к кончику.

Ч-что она творит?!

— Там тоже, — пояснила она, заметив мой удивлённый взгляд. — Кира говорит, что стресс накапливается в хвосте. Я не знаю, что такое «стресс», но звучит страшно. Надо убрать.

— Кира говорит это, когда ты не хочешь мыться.

— Значит, и то, и другое — правда.

Её пальцы скользили по моему хвосту — мягко, но уверенно. Она расправляла шёрстку, разглаживала её, наносила масло вдоль всей длины. Я чувствовала, как напряжение медленно, очень медленно уходит из мышц. Хвост, который последние дни был словно сжатая пружина, наконец расслабился и безвольно лёг на одеяло.

— Вот, — удовлетворённо произнесла Лия. — Теперь ты пахнешь лавандой. Кошмары лаванду не любят. Я проверяла.

— На ком?

— На себе, — ответила она и слезла с меня.

Я повернула голову и посмотрела на неё. Она стояла у кровати, закручивая флакон, и её уши чуть подрагивали. Вид у неё был... не ангельский. Скорее, как у маленькой сиделки, которая только что закончила ночную смену и теперь проверяет, не нужно ли пациенту что-то ещё.

— Ты это нарочно? — спросила я.

Лия поставила флакон на тумбочку и повернулась ко мне. Её зелёные глаза смотрели прямо в мои, не моргая и не отводя взгляда.

— Ты теперь моя сестра, — сказала она с укором. — Ты меня спасла. Ты дала мне дом. Ты гладишь мои уши, даже когда не хочешь.

Она наклонилась и ткнулась носом в моё плечо.

— Я не могу прогнать твои кошмары. Я пробовала. Они всё равно приходят. Но я могу сидеть рядом и ждать, пока они уйдут. Это я могу.

Я молчала. Слова застряли в горле.

Она не просто милая лисичка. Она... видит меня насквозь, не так ли?

— Ложись, — сказала я наконец. — Ты тоже не спала.

Лия кивнула и нырнула под одеяло. Прижалась к моему боку — привычно, как делала уже десятки раз. Её хвост скользнул по моей ноге и обвил её.

— Теперь спи, — прошептала она. — Я рядом. Если кошмар придёт — я его укушу.

— Ты в прошлый раз укусила меня.

— Значит, он не придёт. Он видел, что я с тобой делаю. Он боится.

Я хотела ответить что-то едкое, но не нашлась. Вместо этого я закрыла глаза и вдохнула запах лаванды.

Мария, ты бы сейчас посмеялась. Меня лечит от кошмаров маленькая лисичка. Хотя, наверное, ты бы сказала что-то вроде «хпмф, а я тебе на что?!»

Мария права. Я... Я просто заменила их. Это неправильно. Так быть не должно. Я просто смирилась с тем, что их больше нет... Я просто их забыла...

Но это же неправильно… Я не должна была…

Утро наступило. Я это поняла по тому, как Кира сдёрнула с меня одеяло.

— Подъём, — произнесла она ровным, холодным тоном, не терпящим возражений. — Завтрак через двадцать минут. Опоздаете — будете есть холодным.

Я не шевельнулась. Просто лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри разливается знакомая, вязкая пустота. Та самая. Как тогда, в «Гранд-Кракове», когда я не могла встать, не могла есть, не могла говорить. Когда мир потерял все краски, а я смотрела на трещину в потолке и ждала, что он рухнет.

Я ведь виновата. Я убила их. И я ещё вдобавок просто забыла. Заменила. Смирилась. Какое право я имею вставать, завтракать, жить?

— Мила, — голос Киры стал на полтона ниже. Она стояла надо мной, и я чувствовала её взгляд — сканирующий, оценивающий. — Ты меня слышишь?

Я слышала. Просто не хотела отвечать.

— Она не спит, — раздался голос Лии. На этот раз — без щебетания. Скорее, встревоженный. — У неё глаза пустые.

— Вижу.

Они переглянулись. Я не видела этого, но знала — по тому, как на мгновение затихли обе, а потом, без предупреждения, схватили меня с двух сторон.

— Эй! — я попыталась вырваться, но Кира держала крепко, а Лия уже откинула одеяло. — Я сама! Я встану! Отпустите!

— Ты не встанешь, — отрезала Кира. — Ты будешь лежать и смотреть в потолок. Мы это уже проходили. Лия, держи её.

— Держу!

Они вдвоём стащили меня с кровати и поставили на ноги. Я пошатнулась, но устояла. Кира уже развернулась к двери, а Лия осталась рядом, придерживая меня за локоть.

Ха... Ладно. Встану. Наверное, они правы. Наверное, так лучше. Наверное...

Договорить мысль я не успела.

Ледяная вода обрушилась на меня с головы до пят. Я ахнула, задохнулась, закашлялась. Волосы прилипли к лицу, ночная рубашка намокла и прилипла к телу. Холод был такой, что у меня зубы застучали.

— КИРА! — взвыла я, отплёвываясь. — Ты что творишь?!

Кира стояла с пустым ведром в руках и смотрела на меня с выражением абсолютного, непоколебимого спокойствия. Как будто она не меня только что окатила ледяной водой, а полила цветы на подоконнике.

— Ты не реагировала на слова, — произнесла она ровно. — Пришлось применить экстренные меры.

— Экстренные?! Это было ведро! С ледяной водой! Откуда у тебя вообще ведро?!

— Я всегда готова.

Лия, которая в момент обливания предусмотрительно отскочила в сторону, теперь подкралась ко мне сзади. Я не успела обернуться — её пальцы уже схватили край моей рубашки и рванули вверх.

— Снимай! — скомандовала она, и её голос звучал подозрительно довольно. — Ты мокрая! Простудишься! Надо переодеться!

— Я сама! — Я попыталась вырвать рубашку из её цепких пальцев, но мокрая ткань скользила, а Лия тянула вверх с неожиданной силой. Кира тем временем уже держала наготове свежее платье и сухое полотенце.

— Руки вверх, — приказала Кира, и я, проклиная всё на свете, подчинилась. Рубашка соскользнула через голову и шлёпнулась на пол мокрой кучей.

— Вот, — Лия уже накидывала мне на плечи полотенце и принималась яростно растирать. — Сейчас согреешься. Кира, давай платье!

— Держи.

Они работали слаженно, как армейский отряд. Кира натягивала на меня платье, Лия расправляла складки, и я даже не успевала возразить, как одна вещь сменяла другую. Я чувствовала себя мокрой, замёрзшей, злой куклой, которую одевают две чокнутые сестрицы.

Я даже разозлиться не успела. Как у них это получается?

— А теперь — чулочки, — объявила Лия и плюхнулась на колени передо мной с парой чулок в руках.

— Я сама надену чулки, — процедила я сквозь зубы.

— Нет, — отрезала Кира и взяла второй чулок. — У тебя руки дрожат. Ты не справишься.

— У меня руки дрожат, потому что вы меня ледяной водой облили!

— Вот именно, — кивнула Кира и принялась натягивать чулок на мою левую ногу.

Лия взялась за правую. И тут начались трудности. Чулок не натягивался. Лия тянула его вверх, но он соскальзывал обратно. Кира попыталась помочь, но её чулок тоже застрял где-то на середине икры.

— Он мокрый, — констатировала Кира.

— Она мокрая, — поправила Лия, кивая на меня. — Надо было сначала вытереть.

— Я вытирала.

— Недостаточно.

Они переглянулись, и Кира с тяжёлым вздохом взяла сухое полотенце и принялась заново вытирать мои ноги. Тщательно. От щиколоток до бёдер.

Лия, не будь дурой, воспользовалась моментом: пока я была отвлечена Кирой, она потянулась к моим ушам. Я не заметила этого, пока её пальцы не коснулись той самой проклятой точки за ухом.

— Лия, не смей! — выкрикнула я, но было поздно.

Она нажала — мягко, но точно. Моё тело предало меня мгновенно. Мышцы обмякли, колени подкосились, и я начала оседать на пол.

— Держи! — Лия хихикнула, подхватывая меня под мышки. — Кира, быстрее!

— Я справляюсь, — Кира, не теряя ни секунды, натянула чулок до конца. Потом второй. Пока я висела в руках Лии, беспомощная, как тряпичная кукла, они вдвоём закончили одевать меня и отступили на шаг.

Я стояла посреди комнаты одетая, причёсанная, босая (туфли ещё не надели), и чувствовала, как паралич медленно отпускает. Злость закипала внутри с запозданием, как чайник, который поставили на слишком слабый огонь.

Кира и Лия стояли рядом с ликующим выражением «ожидаем похвалы». У Лии хвост метался из стороны в сторону. Даже Кира, кажется, была довольна — её уши стояли торчком, а на губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.

Я сделала глубокий вдох.

Потом наклонилась, взяла с пола тапок и выпрямилась.

— Итак, — произнесла я ледяным тоном. — Вы облили меня ледяной водой.

— Это была необходимая мера, — начала Кира, но я перебила:

— Вы сорвали с меня одежду.

— Ты бы простудилась! — вставила Лия.

— Ты парализовала меня точкой за ухом.

— Я помогала!

— И вы ждёте похвалы?

Они переглянулись. Кира чуть заметно пожала плечами. Лия прижала уши.

Я взмахнула тапком. Первый удар пришёлся по убегающей Кире — она даже не пискнула, только ухо дрогнуло. Второй — по Лие. Та взвизгнула, хотя тапок был мягким и не мог причинить боли.

— Это, — я взмахнула тапком снова, — за ледяную воду. Это — за паралич. Это — за то, что вы меня не слушаете. И это — просто так. Для профилактики.

Кира приняла наказание с каменным лицом, но кончик её хвоста подрагивал. Лия, напротив, драматично заломила руки и прижала уши, изображая вселенскую скорбь.

— Ты нас не любишь, — заявила она трагическим шёпотом. — Мы старались. Мы хотели как лучше! А ты — тапком.

— Я тоже вас люблю, — ответила я и бросила тапок на пол. — Но если вы ещё раз обольёте меня ледяной водой, я найду ведро побольше. И оболью вас обеих. Во сне. Поняли?

— Поняли, — хором ответили они, но я видела: Кира уже прикидывает, куда спрятать ведро, чтобы я не нашла, а Лия — как бы половчее нажать мне на точку за ухом в следующий раз.

Хах. Вот так и живём. Я у них — и лидер, и боксёрская груша, и объект для экспериментов.

— Ладно, — сказала я и направилась к двери. — Где там завтрак? Вы обещали через двадцать минут.

— Десять уже, — поправила Кира, и я услышала, как она поднимает с пола мокрую рубашку и аккуратно складывает её. — Ещё успеваешь.

— Успеваю, — буркнула я и поплелась вниз. За моей спиной Лия тихо хихикнула, и её хвост скользнул по моей ноге — то ли извиняясь, то ли просто чтобы напомнить: я здесь, я рядом, я никуда не уйду.

Мы спустились в столовую втроём — Кира, Лия и я. За столом уже сидели Казик и Ян. Юлия в фартуке накрывала завтрак, и от плиты пахло яичницей с беконом, свежим хлебом и мятным чаем.

Казик ковырялся в тарелке со скучающим видом зверочеловека, который ещё не придумал, как бы увильнуть от работы. Ян, напротив, был бодр и весел — даже уши у него стояли почти торчком, что случалось с ним крайне редко. Наверное, радовался, что вчера обои содрал и остался жив.

Леоны за столом не было. Зато из уборной доносились звуки — надсадный кашель, сдавленные стоны и характерные, ни с чем не сравнимые позывы. Леону рвало. Тяжело.

Бедная. Ну, сама виновата, что так напилась. Хотя... конечно, она пила не от хорошей жизни…

Я села за стол, машинально подвинула к себе кружку с чаем и замерла.

Так. Юлия. Она сидит прямо передо мной. Сейчас или никогда.

Я уже открыла рот, чтобы заговорить, но в последний момент передумала и отодвинулась на край стула, поближе к выходу. Подальше от её рук. На всякий случай.

— Юлия, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому, — я хочу спросить кое-что.

— О?~ — Она повернулась ко мне, и её уши дрогнули. — Маленькая кошечка хочет что-то узнать?~ Спрашивай~. Я всегда рада помочь~.

— Существует ли какая-нибудь магия для возрождения?

Юлия замерла на мгновение — совсем коротко, но я заметила, — и плавно, по-кошачьи перетекла ко мне. Её пальцы легли на мой хвост и принялись поглаживать его, перебирая шёрстку.

— Хи-хи~, — пропела она, и в её голосе не было ни удивления, ни шока, только лёгкая, почти ленивая игривость. — Магия для возрождения?~ Никогда о такой не слышала~. Если бы она существовала, то была бы довольно популярной~. Представь себе: умираешь — и возвращаешься~. Все бы так делали~.

— Но я же возвращаюсь, — возразила я и тут же пожалела, потому что её пальцы скользнули к моему уху.

— Хи-хи~. Ты — особенная~, — проворковала Юлия, и её ладонь легла на мою голову. Она медленно, почти невесомо погладила ухо и наклонилась ближе. — Ты — моя маленькая, вкусная кошечка~. А то, что ты делаешь, — это не магия~. Это что-то другое~. Что-то... запретное~.

— Запретное — это магия, — я не отводила взгляда. — Значит, она существует. Просто ею нельзя пользоваться.

Юлия хихикнула и снова погладила моё ухо.

— Я знаю, к чему ты клонишь, маленькая кошечка~. Ты думаешь: если кто-то и хранит запретные знания, то это Академия Магии~. И ты хочешь туда попасть~.

— Именно.

— Нельзя~. — Она наклонилась ещё ближе, и её дыхание коснулось моего уха. — Академия — это крепость~. Отдельная крепость~. Там каждый — маг~. Нельзя просто прокрасться, как в особняк моей матушки~. Нельзя подкупить охрану, потому что охрана сама читает заклинания~. Нельзя притвориться студентом, потому что у тебя нет документов~. Нельзя...

— Тогда я просто поступлю, — перебила я.

Юлия замерла. Потом отстранилась — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, — и снова хихикнула. На этот раз тише. Задумчивее.

— Поступишь?~ — переспросила она. — В Академию Магии?~ Ты?~ Грязнокровная?~ Без документов, без рекомендаций, без подготовки?~

— Да.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом вдруг подалась вперёд, прижалась лицом к моим ушам и сделала глубокий, шумный вдох.

— Ты пахнешь лавандой~, — промурлыкала она мне прямо в ухо. — Так вкусно~. Так и съела бы~.

— Юлия.

— Хи-хи~,— Она отстранилась, но ладонь с моего уха не убрала. Её пальцы продолжали поглаживать шёрстку медленно, задумчиво. — Даже если ты поступишь~... юной ученице никто не доверит запретную магию~. Это не те книги, что лежат в открытом доступе~. Они спрятаны так глубоко, что даже преподаватели не все знают, где они~.

— Мне не нужно, чтобы мне доверяли, — сказала я. — Мне нужно попасть внутрь. А там я сама найду то, что ищу. То, что поможет мне. И то, что поможет Леоне.

Юлия замолчала. Её пальцы замерли на моём ухе. Она смотрела на меня без улыбки, без «хи-хи», без игривости. Просто смотрела.

— Ты серьёзно~, — произнесла она наконец, и это был не вопрос.

— Серьёзно. Я хочу поступить в Академию Магии. Потому что там может быть то, что нужно мне, и то, что нужно Леоне.

Она вздохнула. Долгим, прерывистым вздохом —видимо, поняла, что спорить бесполезно.

— Ты невозможна, маленькая кошечка~, — прошептала она и погладила меня по голове. — Но я тебя люблю~. И если ты решила... я помогу~. Чем смогу~.

Дверь уборной скрипнула. Я обернулась. Леона, шатаясь, выползла в столовую. Выглядела она так, будто по ней проехал паровоз, а потом сдал назад и переехал ещё раз. Бледная, с зелёным оттенком, с красными глазами и растрёпанным хвостом, она доковыляла до стола и рухнула на стул, уронив голову на скрещенные руки.

— Уми-ираю, — прохрипела она, не поднимая головы.

Казик, недолго думая, взял графин и любезно налил ей полный бокал вина. По столу прокатился осуждающий вздох — Кира сжала челюсти, Юлия приподняла бровь, Ян укоризненно покачал головой. Даже Лия, которая обычно не осуждала никого, прижала уши и посмотрела на Казика с выражением «дядя, ты что, дурак?».

— Что?! — возмутился Казик, оглядывая нас. — Так ей будет легче с похмелья! Это известный метод! Медицинский!

Леона, не поднимая головы, протянула руку, нащупала бокал и сделала глоток. Потом ещё один. Потом замерла, прислушиваясь к ощущениям в желудке. Видимо, они были не очень.

— Казик, — прохрипела она, — если меня сейчас вырвет прямо на стол, я убью тебя первым.

— Понял, — Казик побледнел и на всякий случай отодвинулся подальше. — Не убивай. Я хотел как лучше.

Чтож, Юлия. Академия — крепость. Но даже в крепости есть двери. И если я не могу прокрасться, не могу подкупить, не могу притвориться... значит, я должна войти через парадный вход. Как студентка. Как Милана Гольшанская.

Осталось только придумать, где взять документы, рекомендации и подготовку. Мелочи.

Для начала нужно было доделать процедуру удочерения.

Я сидела за столом с кружкой чая и смотрела на список, который Кира составила ещё давно. Три пункта. Первый — визит социального работника. Второй — подтверждение адреса. Третий — финальные подписи в магистрате.

В целом, дом выглядел достаточно сносно. Мебель расставлена, ковры постелены, занавески повешены. Кира вылизала каждый угол до блеска, а Юлия напекла столько, что хватило бы на роту солдат. Если не давать пить Казику и Леоне и запрятать вход в комнату Яна, то можно было бы довольно легко пройти финальный этап.

Две проблемы. Приступаем.

— Казик, Леона, — объявила я, отставляя кружку, — вы идёте в казино.

Казик поперхнулся чаем и уставился на меня с таким выражением, будто я только что объявила, что он — наследный принц. Его уши встали торчком, хвост завилял, а глаза загорелись опасным блеском, который предвещал либо грандиозный выигрыш, либо грандиозный долг.

— В казино?! — переспросил он, не веря своему счастью. — Ты серьёзно?! Ты — и вдруг разрешаешь мне идти в казино?! Ты...

— Я серьёзно, — перебила я. — Социальный работник не должен видеть тебя в этом доме. Ты — взрослый неженатый безработный мужчина с сомнительной репутацией. Твоё присутствие вызовет вопросы. Поэтому ты идёшь в казино и сидишь там, пока мы не закончим. Понял?

— Понял! — выпалил он и уже вскочил со стула, явно намереваясь бежать к двери, не дожидаясь дальнейших инструкций. — Я буду сидеть тихо! Как мышь! Как очень тихая, незаметная мышь!

Леона, которая к тому моменту уже пришла в себя после бокала вина (и, кажется, после второго тоже), сидела, привалившись к спинке стула, и мрачно сверлила взглядом скатерть. Выглядела она всё ещё не очень, но, по крайней мере, уже не зелёная.

— Я никуда не пойду, — процедила она. — У меня нет настроения для игр.

— Вот и отлично, — кивнула я. — Потому что с тобой идёт Ян.

Ян до этого момента тихо пил чай и делал вид, что его здесь нет. Он вздрогнул и поднял голову.

— Я? — его уши дрогнули, а в глазах промелькнула та самая, знакомая смесь растерянности и тревоги. — Но... я думал, я буду помогать... ну, с домом... или...

— Ты будешь помогать, — перебила я. — Присматривать за Леоной, чтобы она не убила Казика. И за Казиком, чтобы он не проиграл наши деньги. Это важная миссия.

Леона бросила на меня короткий, многообещающий взгляд, который ясно говорил: «Ты мне за это ответишь». Но спорить не стала. Видимо, сил не было. Она просто встала, поправила рубашку и направилась к двери, даже не оборачиваясь.

— Идём, — бросила она через плечо, и Ян, торопливо допив чай, поспешил за ней. Казик, сияя, как начищенный злотый, замыкал процессию. Его рёбра уже почти зажили, и он двигался почти без хромоты — видимо, перспектива казино действовала лучше любого лекарства.

— Только попробуй проиграть больше пяти грошей! — крикнула я им вслед. — Леона, ты свидетель!

— Заткнись, — донеслось с улицы.

Дверь захлопнулась. Мы остались вчетвером: я, Кира, Лия и Юлия.

— Так, — сказала я, разворачиваясь ко второй проблеме. — Комната Яна.

Кира уже стояла у двери в ту самую спальню, скрестив руки на груди. Её лицо выражало глубокое, вселенское неодобрение.

— Там пахнет, — констатировала она. — Даже после того, как Ян содрал обои. Запах въелся в дерево. Социальный работник не должен туда заходить.

— И не зайдёт, — ответила я. — У нас есть шкаф.

Шкаф был массивным. Дубовым. С остеклением. И, как выяснилось, забитым под завязку.

— Почему он такой тяжёлый? — прохрипела я, упираясь плечом в боковину и пытаясь сдвинуть эту махину хотя бы на сантиметр. — Мы же в него ещё ничего не положили!

— Я положила, — ровным голосом отозвалась Кира с другой стороны шкафа. — Посуду. Ту, что не поместилась в кухонный гарнитур. И ещё кастрюли. И столовое серебро.

— У нас есть столовое серебро?!

— Теперь есть. Я купила на рынке. Оно было со скидкой.

Юлия, которая толкала шкаф с торца, издала сдавленный, полный напряжения вздох.

— Мои дорогие~, — пропела она, не переставая давить на деревянную громадину, — я, конечно, очень сильная женщина~... но этот шкаф, кажется, сильнее~.

Шкаф не двигался. Вообще. Как будто его прибили к полу гвоздями. Или приклеили. Или он пустил корни.

— Надо разгрузить, — констатировала Кира и, не дожидаясь согласия, направилась к дверцам. — Вынимаем по одной кастрюле. Начиная с верхней полки. Сначала...

— А ну стойте.

Мы обернулись. Лия, которая до этого сидела на кровати и болтала ногами, спрыгнула на пол. Подошла. Окинула шкаф оценивающим взглядом и упёрлась обеими руками в боковину.

— Куда толкать? — спросила она деловито.

— К той стене, — машинально ответила я.

Лия кивнула. Набрала воздуха. И толкнула.

Шкаф поехал. С протяжным, скрежещущим звуком, по деревянному полу, вместе с ковром, который начал собираться складками под его ножками. Лия толкала его, нахмурившись от усилия, но двигая. Как будто это был не массивный дубовый шкаф, забитый кастрюлями и столовым серебром, а табуретка.

Я уставилась на неё с открытым ртом.

Что?!

— Готово! — объявила Лия, отряхивая руки. — Он встал немножко криво. Но это ничего. Кира потом поправит.

Кира перевела взгляд с Лии на шкаф, потом на меня, потом снова на Лию. И вдруг пожала плечами. Как будто ничего странного не произошло.

— Это же логично, — сказала она.

— Что — логично?! — я всё ещё не могла закрыть рот. — Она только что в одиночку сдвинула шкаф, который мы втроём не могли...

— Ну, она же чистокровная. У неё усиления.

Лия посмотрела на меня с лёгким непониманием.

— Конечно, — подтвердила она и для убедительности пошевелила ушами. — Я сильная. Ты разве не знала?

— Я... — я замолчала, пытаясь уложить это в голове.

Кира тем временем уже поправляла ковёр. Её движения были точными и спокойными, и она даже не смотрела на меня, когда добавила:

— Ты тоже сильная. Ты таскала вагонетки в шахте. Лия таскала вагонетки в шахте. Что странного?

— Но... — я снова посмотрела на Лию, которая уже вернулась на кровать и снова болтала ногами. — Ты же... ты такая маленькая. И пушистая. И...

— И сильная, — закончила Лия и улыбнулась ангельской улыбкой. — Это удобно. Можно обнимать крепко-крепко.

Хах. Ну да. И кусать до крови.

Я замолчала и задумалась. В голове всплыли обрывки из той самой книги из королевской библиотеки. Там писали про усиления — про то, как они работают, как распределяются по расам

Лисы: повышенный интеллект, хитрость, способность к анализу и планированию. Социальный интеллект выше среднего

В целом, это было правдой — Лия действительно была умнее, чем хотела казаться. Но нигде не говорилось, что только его. Нигде не утверждалось, что энергия усилений уходит исключительно в мозг.

Наверняка какая-то часть эфирной энергии уходит на физические усиления. Иначе бы все чистокровные были слабаками. Ну, кроме медведей и быков. А это не так — взять хоть Марию, которая одной рукой поднимала меня за шкирку.

Хотя, конечно, про львов там было отдельно отмечено, что они жесть какие сильные, но суть та же.

Интересно, сколько эфирной энергии уходит на физику у лис? Этого мне Иван не говорил, а разбирается в этом только он…

Но факт остаётся фактом: Лия сдвинула шкаф, который мы втроём не могли сдвинуть. Значит... да, значит, физические усиления есть у всех чистокровных. Просто у разных рас они выражены по-разному.

— Ладно, — сказала я вслух. — Убедили.

— Я рада~, — пропела Юлия, которая всё это время наблюдала за нами с лёгкой улыбкой. — А теперь — одеваться~. Социальный работник ждать не будет~.

Мы оделись. Юлия нарядилась в лучшее платье, Кира поправила каждую складочку на своей рубашке, а Лия нацепила браслет и теперь крутилась перед зеркалом, любуясь. Я натянула то самое тёмно-зелёное платье с длинными рукавами, и поправила бантик на хвосте.

— Мы выглядим как приличная семья, — констатировала Кира, окидывая нас придирчивым взглядом.

— Мы и есть приличная семья, — возразила Юлия и погладила её по голове. — Самая приличная~. Самая пушистая~.

— Я самая пушистая! — вставила Лия.

— Конечно, маленькая~. После меня~.

Мы вышли на улицу. Погода стояла странная — осень, но тепло, как летом. Солнце припекало, ветер едва шевелил листья, и даже лужи на брусчатке высохли.

Мы просто пошли пешком вчетвером — Юлия впереди, Лия рядом со мной, держась за мою руку, Кира чуть позади, контролируя обстановку.

— Как думаешь, соцработник будет строгим? — спросила Лия, заглядывая мне в глаза.

— Будет, — ответила я. — Но мы готовы. Дом чистый, еда есть, документы почти в порядке. Осталось только...

— Осталось только, чтобы он не заметил, что у нас в семье есть алкоголик и белка с ножом, — закончила за меня Кира.

— Поэтому они в казино.

— Логично.

Мы остановились у лотка с мороженым, потому что жара стояла такая, будто осень передумала и решила, что лето ещё не закончилось. Солнце палило, брусчатка дышала теплом, и даже Кира, которая обычно не обращала внимания на погоду, обмахивалась платком. Юлия купила четыре порции: мне, Кире, Лие и себе.

— Ешьте аккуратно, — предупредила она, но было поздно.

Кира каким-то непостижимым образом умудрилась измазать всё лицо в мороженом. Не просто подбородок, не просто кончик носа — всё лицо. Лоб, щёки, даже свои кошачьи уши. Я смотрела на неё и не понимала, как это вообще возможно. Мороженое было в рожке. Обычном. Вафельном.

— Кира, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — как ты это сделала?

— Я не знаю, — ответила она. Её голос был таким же ровным, как всегда, но я видела, как побелели её костяшки, сжимавшие рожок. — Оно капало. Я попыталась слизнуть. Оно покатилось. Я не понимаю, как...

Она замолчала. Её уши дрогнули. Я буквально видела, как внутри неё нарастает паника. Лицо было липким. Грязным. Не в порядке.

— Вытри, — сказала она. — Пожалуйста. У тебя есть платок?

У меня был. Я вытерла ей лицо, насколько это было возможно, но без воды полностью отмыть не вышло. Кира стояла, зажмурившись, и терпела. Её хвост дрожал.

— Надо вернуться, — произнесла она, когда я закончила. — Мы прошли всего полквартала. Дома есть вода. Я быстро.

Юлия вздохнула, погладила её по голове и развернула нас обратно. Мы вернулись, Кира умылась, и мы вышли снова.

На этот раз шли молча. Мороженое доели по дороге. Кира — с предельной осторожностью, держа рожок двумя руками.

Когда до магистрата оставалось ещё идти и идти, Лия внезапно остановилась.

— Я устала, — заявила она и села прямо на бордюр. Её хвост безвольно лёг на брусчатку. — Ноги болят. Жарко. Я больше не могу.

— Мы прошли два квартала, — заметила я.

— Два о-о-очень длинных квартала.

Юлия вздохнула и огляделась. На углу как раз была остановка омнибуса — старая, с облупившейся вывеской и парой таких же облупившихся скамеек.

— Ладно~, — сдалась она. — Поедем. В такую жару и правда тяжело~.

Мы встали под козырёк и принялись ждать.

Омнибус не появлялся. Долго. Очень долго. Я уже начала думать, что проще было дойти пешком, чем торчать здесь, но Лия прижалась к моему боку и закрыла глаза, и я осталась.

Рядом с нами остановился какой-то молодой парень с лисьими ушами. Он закурил сигарету, выпустил облако дыма.

И в тот же миг, словно из воздуха, материализовался омнибус. Большая повозка, запряжённая парой лошадей, с выцветшей надписью на боку и кондуктором на подножке.

Парень выругался. Громко. Грязно. На трёх языках сразу, причём один из них я даже не опознала.

— ...твою мать, только закурил, и вот оно, конечно, немедленно приехало, ну не свинство ли, а...

Юлия развернулась к нему с той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги.

— Молодой человек~, — проворковала она, и в её голосе было столько мёда, что им можно было топить мух, — вы, кажется, забыли, что рядом с вами стоят дети~. Мои дети~. И я бы очень не хотела, чтобы они слышали такие слова~.

Парень осёкся. Перевёл взгляд с Юлии на нас троих. На её уши, которые стояли торчком. На её улыбку. На её глаза.

— Извините, — выдавил он и, забыв про омнибус, развернулся и быстрым шагом ушёл в противоположном направлении. Сигарету он выронил.

Хах. Ещё одна жертва Юлии. Интересно, он теперь вообще курить бросит?

Мы зашли в омнибус и расселись по сиденьям. Юлия пробила билеты, и мы поехали.

И тут я поняла, в какой ад мы попали.

Душно. Жарко. Тесно. Окна закрыты, и внутри стоит такой запах, что даже мне, прошедшей через шахту и канализацию, стало не по себе. Пот, дешёвый табак, чьи-то духи, мокрая шерсть, и ещё что-то, чему я даже не могла подобрать названия.

Мы только расселись, как перед нами моментально нарисовалась какая-то бабка. Маленькая, сгорбленная, с кошачьими ушами и клюкой, которой она немедленно застучала по полу.

— А ну уступите старшим! — заявила она, сверля нас взглядом. — Совсем молодёжь некультурная пошла! Сидят, а старый зверочеловек стой!

Мы переглянулись. Лия прижала уши. Кира сжала челюсти. Юлия улыбнулась — но это была не та улыбка, которой она улыбалась парню с сигаретой. Это была улыбка «я слишком устала, чтобы спорить».

Мы встали. Бабка плюхнулась на освободившееся сиденье и немедленно принялась обмахиваться платком.

— Вот так-то лучше, — пробормотала она. — А то совсем стыд потеряли.

Мы стояли, держась за поручни, и омнибус катился дальше. Жара не спадала. Кто-то сзади открыл форточку.

— Закройте! — немедленно закричала другая бабка, с другого конца омнибуса. — Мне дует! Я простужусь!

— Да какое дует?! — возмутился кто-то. — Мы едва тащимся!

— Я сказала — дует! У меня спина больная!

Форточку закрыли. Омнибус катился дальше в духоте.

Словно и этого было мало — мы попали в пробку. В пробку. На омнибусе, запряжённом лошадьми. Впереди что-то случилось — то ли телега перевернулась, то ли паромобиль заглох, то ли просто все решили, что сегодня отличный день, чтобы никуда не спешить. Мы тянулись медленно, как патока в январе.

Лия прижималась к моему боку и тяжело дышала. Кира стояла с каменным лицом, но я видела, как подрагивает её хвост — ей было плохо от духоты и запаха. Юлия обмахивалась платком и что-то тихо напевала себе под нос — видимо, чтобы не сорваться.

Я стояла, вцепившись в поручень, и смотрела в окно. Там, снаружи, была та же пробка, те же лошади, те же паромобили, но хотя бы дул ветер.

Никогда больше. Ни за что. Лучше пешком через весь город в грозу, чем ещё раз в этот кошмар на колёсах.

Когда мы наконец выползли на своей остановке, я готова была целовать брусчатку. Мы вчетвером выбрались из омнибуса и просто стояли, дыша. Даже Кира не стала поправлять растрепавшийся бантик.

— Всё, — сказала я. — Больше я на омнибусах ездить не буду. Никогда.

— Согласна~, — выдохнула Юлия. — Это было ужасно~.

— Там пахло, — тихо добавила Кира, и в её голосе было столько боли, что я чуть не погладила её по голове.

— Я устала, — подвела итог Лия и обняла меня.

Магистрат был уже виден — вон он, за углом, с колоннами и серыми стенами. Мы постояли ещё немного, приходя в себя, и двинулись дальше пешком.

Первое, что мы увидели в магистрате, — пустоту. Не в буквальном смысле, конечно: очереди были всё те же, петляющие между колоннами хвосты зверолюдей никуда не делись. А вот клерков было значительно меньше. Окошки закрыты. За стойками — пара растерянных котов, которые явно не понимали, почему они сегодня работают за троих.

— Что-то случилось, — констатировала Кира, оглядывая зал. Её глаза сузились, сканируя обстановку. — Тут должно быть минимум шесть сотрудников. Я считала в прошлый раз. Сейчас — двое.

— Может, обед? — предположила Лия, прижимаясь к моему боку. Она уже устала после омнибуса и теперь искала, к кому бы прильнуть.

— Обед у них в другое время, — отрезала Кира.

Разумеется, она запомнила. Кира вообще запоминает всё, что можно систематизировать.

Трое джентльменов в простой одежде, стоявших в очереди за какой-то справкой, сдались, отошли в сторону и закурили прямо у колонны. От них-то мы и узнали новости.

— За коррупцию взялись, — мрачно сообщил первый, пожилой волк с обвисшими ушами. — Ежовыми рукавицами. Вчера ещё троих взяли. Прямо с рабочих мест. Говорят, нашли нестыковки в бумагах за прошлый год.

— Да не в коррупции дело, — перебил второй, тощий лис с бегающими глазками. — Это чистка. Ставленников своих протаскивают. Уберут старых — посадят новых, проверенных. Тех, кто лично предан маршалу. У меня свояк в администрации работает, он говорит...

— Ничего ты не понимаешь! — отмахнулся третий, здоровенный бык с мощными рогами. — Это вредительство. Кому-то выгодно парализовать работу магистрата. Может, конфедераты. Может, «Авангард». А может, и те, и другие вместе. Сидим теперь без справок, как дураки.

Они ещё поспорили немного, сходясь, впрочем, в одном: получить справки сегодня не выйдет ни у кого. Из-за того, что по обвинению в коррупции арестовывали за любую доказанную несостыковку в бумагах, немногие оставшиеся бюрократы были заняты архивами столетней давности — проверяли каждую запись, чтобы, не дай бог, не попасть под раздачу. А те, кто остался в приёмной, работали в режиме итальянской забастовки: докапывались до любой мелочи, затягивали время, перекладывали бумаги с места на место и находили ошибки там, где их отродясь не было.

При слове «архивы столетней давности» Кира чуть заметно улыбнулась.

Она сейчас наверняка думает: «Так им и надо. Нечего было разводить бардак».

— Нашего клерка… — вдруг вспомнила я, — его тоже арестовали?

Трое джентльменов переглянулись.

— Это какой? — уточнил волк.

— Тот, тощий, с чернильными пятнами.

— Взяли, — кивнул лис. — Вчера. Прямо на рабочем месте. Говорят, у него в бумагах нашли ошибку в налоговой ведомости за позапрошлый год. Как раз на ту сумму, которую он, по слухам, брал за ускорение.

А жаль. Он бы сейчас пригодился. Тем более, что у Юлии грудь больше, чем у Леоны. Может, сработало бы быстрее.

— Ладно, — сказала я, когда джентльмены, так и не дождавшись своей очереди, окончательно сдались и ушли курить на улицу, — будем стоять. Другого выхода всё равно нет.

И мы встали. Ждать — это то, что я ненавидела больше всего. Ждать — значит ничего не делать. Ничего не контролировать. Просто стоять и надеяться, что кто-то там, за окошком, соизволит обратить на тебя внимание.

Очередь двигалась. Медленно. Очень медленно. Клерк работал по новой, негласной системе. Он находил ошибку в документах очередного просителя, громко объявлял об этом, велел исправлять и звал следующего. Проситель, чертыхаясь, уходил в конец очереди. И так по кругу.

— Это бесконечно, — прошептала Лия. Она уже не стояла — висела на мне, обхватив руками и прижавшись щекой к плечу. Её хвост безвольно волочился по полу.

— Терпи, — ответила я. — Мы почти...

— Следующий! — рявкнул клерк, и мы поняли, что «следующий» — это мы.

Я выступила вперёд и протянула бумаги. Клерк взял их, поднёс к глазам, пробежался взглядом. Потом поднял голову и посмотрел на нас — на меня, на Киру, на Лию, на Юлию, — с выражением глубочайшего, вселенского недоумения. Как будто мы только что предложили ему съесть тухлую рыбу.

— Это не ко мне, — произнёс он, возвращая бумаги. — Это в службу опеки.

— Что?

— Служ-ба о-пе-ки, — повторил он по слогам, как для умственно отсталых. — Вам туда. Через квартал. Следующий!

Юлия одарила его взглядом, от которого, казалось, воздух в магистрате стал на пару градусов холоднее. Клерк этого, впрочем, не заметил — он уже изучал документы следующего просителя, выискивая ошибку.

— Ладно~, — произнесла Юлия, и в этом «ладно~» было столько ярости, что я на всякий случай отступила на шаг. — Идём~. В службу опеки~. Через квартал~.

Она развернулась и зашагала к выходу. Мы втроём — я, Кира и Лия — поспешили за ней.

— Служба опеки, — пробормотала я себе под нос. — Ну конечно. Мы же всего лишь хотели удочерить троих детей. Зачем нам обычная администрация? Нам нужна специальная. Служба. Опеки.

— Не ворчи, — тихо сказала Кира, поправляя мой воротник.

Лия взяла меня за руку и прижалась крепче. Мы вышли на улицу. Солнце всё ещё палило, брусчатка дышала теплом, и до службы опеки оставался всего один квартал.

Всего один квартал. А потом — ещё одна очередь. И ещё один клерк. И ещё одна ошибка, которую нужно исправлять. Прекрасно.

Служба опеки находилась в отдельном здании через квартал — приземистом, сером, с облупленной вывеской и массивной дубовой дверью, которая, кажется, не открывалась уже сто лет. Мы поднялись по стёртым ступеням и вошли внутрь.

Внутри было пусто. Не малозверолюдно, как в магистрате, — именно пусто. Гулкие коридоры, запертые двери, запах пыли и старых бумаг. Сторож сидел на табурете у входа и, кажется, дремал с открытыми глазами.

— Служба опеки? — переспросил он, когда Юлия к нему обратилась. — Нету больше службы. Под нож отправилась. Чуть ли не вся администрация. Вскрыли какие-то связи с бандитами. Теперь тут пусто. Одна пара и осталась. Вон там, — он махнул рукой куда-то вглубь коридора. — Сидят, бумажки перебирают. А толку-то? Всё равно скоро закроют.

Ахахахахаха. То есть, когда приюта уже не стало, они опомнились и нашли виноватых в том, что в приюте были насилие и эксплуатация? Это даже не смешно. Сколько таких приютов по всей стране? Десятки? Сотни? И только теперь, когда я лично сожгла один из них, они решили, что пора бы разобраться?

Я подавила смешок. Смеяться в пустом коридоре бывшей службы опеки было бы... неуместно. Наверное.

Мы побрели по коридору. Наши шаги гулко отдавались от голых стен. Где-то вдалеке скрипнула половица, и мы наткнулись на неё — единственную оставшуюся служащую.

Она была тощей, затравленной кошкой с рыжеватыми ушами и огромными мешками под глазами. Она сидела за столом, заваленным бумагами до самого подбородка, и смотрела на эту гору с выражением глубочайшего, вселенского отчаяния. Перед ней лежали какие-то бланки, исписанные мелким почерком, стопки папок, угрожающе кренившиеся влево, и пустая кружка из-под чая с засохшей заваркой на дне. Она вела неравный бой со всем этим хаосом и явно проигрывала.

— Добрый день~, — пропела Юлия со своей фирменной улыбкой, нависнув прямо над кошкой. — Мы бы хотели оформить удочерение~. И нам нужно, чтобы вы приехали к нам домой, осмотрели его и выдали справку, что всё нормально~. Я хочу стать матерью для этих трёх девочек-подростков~.

Кошка подняла глаза от бумаг. Медленно. Очень медленно. Её взгляд скользнул по Юлии — по её ушам, по её пушистому хвосту, по её платью (не слишком открытому, но сидящему так, что все изгибы были приятно подчёркнуты). По её позе — Юлия, разумеется, стояла так, будто позировала для невидимого художника. Бедро чуть выставлено, грудь вперёд, подбородок приподнят. И, разумеется, она нарушала личное пространство пани Ганны настолько, насколько это вообще было возможно, не касаясь её.

Кошка отдёрнулась. Её глаза расширились. Она смотрела на крольчиху, которая стояла в позе проститутки и улыбалась так, будто предлагала сделку сомнительного свойства, и её лицо медленно, но верно принимало выражение «я сейчас вызову полицию по подозрению в похищении детей».

Так. План А — соблазнение — провалился. Переходим к плану Б. Дети.

Я немедленно прильнула к ноге Юлии. Крепко. Всем телом. Сделала самое ангельское личико, на какое только была способна, и пропищала жалобным голоском:

— Мамочка, когда мы уже домой пойдём? Я спать хочу-у-у...

Лия, как по команде, прилипла к Юлии с другой стороны. Её уши безвольно обвисли, хвост трагически лёг на пол, а голос прозвучал так жалобно, что даже у меня внутри что-то дрогнуло:

— Мамочка! Мои ножки устали... И хвостик... И ушки... Мы ещё долго?

Юлия погладила нас по головам — меня и Лию одновременно.

— Сейчас, мои хорошие~, — проворковала она. — Ещё чуть-чуть~. Потерпите~.

Мы с Лией, не сговариваясь, замурлыкали. Максимально громко. Максимально демонстративно. Я чувствовала себя полной дурой, но продолжала мурлыкать. Лия старалась ещё громче — её мурлыканье было похоже на маленький моторчик, и она даже прикрыла глаза для убедительности.

Сдужащая не была впечатлена нашей сценой. Вообще. Она бросила гневный взгляд на нашу семейную идиллию — и замерла.

Потому что Кира, которая всё это время стояла чуть поодаль, вдруг тоже прижалась к Юлии. Ничего не говоря. Без единого слова. Просто встала рядом, прильнула плечом к её боку и принялась махать хвостом — точь-в-точь как Лия, когда та была в режиме ангелочка.

Только у Киры это выглядело... механически. Как будто она скопировала движение, но не совсем поняла его смысл. Её лицо оставалось таким же невозмутимым, как всегда, но хвост методично ходил из стороны в сторону.

Кира прижимается к Юлии и машет хвостом как Лия. Видит бог, мы старались. Если это не убедит кошку, то уже ничего не убедит.

Служащая посмотрела на нас четверых. На Юлию, которая стояла, прижимая к себе трёх девочек, с выражением абсолютного, непоколебимого материнского счастья. На меня, всё ещё хлопающую ресницами с самым невинным видом. На Лию, у которой уши безвольно обвисли и хвост лежал на полу. На Киру, которая методично махала хвостом и смотрела прямо перед собой.

Она вздохнула. Так вздыхают зверолюди, у которых слишком много бумаг, слишком мало времени и абсолютно никакого желания разбираться в том, что здесь вообще происходит. Она посмотрела на гору папок перед собой. Потом снова на нас. Потом снова на папки.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы, и в этом «ладно» было столько злости, что я чуть не отступила на шаг. — Мне некогда. Вот. Держите.

Она схватила две справки, что-то вписала в них быстрым, злым почерком, шлёпнула печать и протянула Юлии.

— Осмотр не нужен. У меня нет времени на осмотры. Вы выглядите... достаточно нормально. Забирайте и уходите!

Юлия приняла справки с таким видом, будто ей вручили корону, и просияла.

— Спасибо~! — пропела она. — Вы так добры~! Мы обязательно зайдём как-нибудь~!

— Не надо, — отрезала кошка и снова уткнулась в свои бумаги.

Мы вышли в коридор. Лия тут же перестала прижимать уши, и её хвост снова взметнулся трубой. Кира перестала махать хвостом и поправила бантик — мой и свой. Юлия аккуратно сложила справки и убрала их в сумочку.

— Ну~, — произнесла она, и в её голосе звенело удовлетворение. — Кажется, у нас получилось~.

— Получилось, — эхом повторила я. — Даже слишком легко.

— Ты предпочитаешь, чтобы было трудно?~ — Юлия приподняла бровь.

— Нет. Просто... мы готовились. Купили дом. Убрались. Спрятали Казика и Леону. А в итоге всё решилось за минуту, потому что какой-то клерк устал жить.

— Хи-хи~. Так даже лучше~. Иногда мир идёт нам навстречу~.

С одной стороны, обидно, что мы так старались, а это не понадобилось. С другой — так ещё лучше.

Я посмотрела на справки в руках Юлии. Две бумажки. Две печати. И всё. Теперь мы — официально семья. Почти.

— Идём, — сказала я и направилась к выходу. — У нас ещё магистрат. Нужно закончить начатое.

— Снова? — простонала Лия и вцепилась в мою руку. — Мы же только оттуда!

— В этот раз — в последний, — пообещала я. — Наверное…

Мы вышли на улицу. Солнце всё ещё палило. Где-то вдалеке гремела телега. Пахло пылью и жареными каштанами. Впереди был магистрат — вон он, за углом, с колоннами и вечной очередью.

Ну, ещё один заход. Потом — домой. И спать. Спа-а-ать...