Утро началось с того, что кто-то гладил мои уши.

Прикосновения Юлии я узнала бы из тысячи: мягкие, уверенные, с нажатием на ту самую точку за ухом.

Здесь же было иначе. Робкие, едва ощутимые касания, словно гладящий боялся, что я сейчас вскочу и ударю. Я не вскочила. Просто лежала, притворяясь спящей, и пыталась понять, кто этот смертник.

Пальцы дрожали. Осторожно провели по основанию уха, поднялись выше, к кончику, и обратно. Я почувствовала, как по телу разливается предательское, тёплое расслабление. Мышцы, вечно сжатые в ожидании удара, начали медленно отпускать. Из горла вырвалось мурлыканье.

Кто это, чёрт возьми?

Я разлепила глаза.

Ян. Сидит на краю моей кровати, склонившись надо мной, и гладит мои уши. Его лицо пунцовое, как переспелый помидор. Оно застыло в выражении предельной, почти религиозной сосредоточенности.

Ян смотрел на свои пальцы так, будто они жили отдельно от него и сейчас совершали нечто абсолютно непредсказуемое.

Наши взгляды встретились. Он замер. Его рука застыла на моём ухе. Прошла секунда. Другая. Третья.

— Ты что делаешь? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, но без злобы. Просто интерес.

— Я... э-э-э... — Его уши, и без того висячие, совсем прижались к голове. Он отдёрнул руку, словно обжёгся, и спрятал её за спину. — Я хотел разбудить тебя на завтрак.

— И поэтому гладил мои уши?

— Ты не просыпалась! — выпалил он с отчаянием. — Я звал. Честное слово, звал. Три раза. Ты не отреагировала… А будить силой... ну, трясти за плечо или кричать... Я подумал...

— И ты решил, что погладить — это хорошая идея?

— Ну... — Он запнулся, и его лицо стало ещё краснее, если это вообще возможно. — Юлия говорит, что тебе это нравится. И я подумал... может, ты проснёшься...

Он замолчал. Его пальцы, всё ещё спрятанные за спиной, нервно теребили край рубахи. Я смотрела на него и не знала, что сказать.

С одной стороны — это наглость. Приходить, пока я сплю, и трогать мои уши без разрешения. С другой стороны... он прав. Мне это нравится.

— Ладно, — сказала я наконец.

— Ладно?!

— Ладно. В следующий раз просто позови громче. Я не такая хрупкая.

Ян выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал смертной казни. Его плечи опустились, уши чуть приподнялись, и на губах появилась та самая, глуповато-счастливая улыбка.

— Хорошо! — выпалил он. — Я запомню. Громче. Обязательно. Спасибо!

— За что?

— За... э-э-э... за то, что не убила?

Я фыркнула и села на кровати, разминая затёкшую шею.

Да ладно, я что, настолько страшная?

Завтрак накрыли в нашей комнате. Юлия, видимо, решила, что тащиться всей толпой в общий ресторан — это лишний стресс, и организовала доставку. Она сияла, расставляя тарелки на столе, её уши довольно подрагивали.

На столе громоздились горы еды: яичница, бекон, свежий хлеб, масло, сыр, кувшин молока, чайник с мятным чаем и целая тарелка булочек с корицей.

— Доброе утро, маленькая кошечка~! — пропела она, увидев меня. — Как спалось?~

— Нормально, — буркнула я, усаживаясь за стол.

И тут началось.

Кира стояла у своей тарелки, и её лицо выражало глубокое, вселенское страдание. Она осмотрела на комнату — разбросанные вещи, сапоги Казика, валявшиеся у двери, скомканное одеяло на кровати Яна, и её пальцы задрожали.

— Тут беспорядок, — произнесла она глухо.

— Это комната, — пожал плечами Казик, уже набивая рот яичницей. — Тут всегда беспорядок.

— Я не могу есть в беспорядке.

— Так закрой глаза.

Кира не ответила. Она молча встала и принялась наводить порядок. Сначала — сапоги. Она подняла их, поставила ровно, носками к стене, на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Потом перешла к одеялу Яна — разгладила складки, подоткнула края, поправила подушку. Потом переставила мои туфли — они, видите ли, стояли не по росту. Мои должны быть после туфель Юлии, а не до. Это же элементарно!

— Эй! — возмутился Казик, когда его сапоги «переехали» от двери к окну. — Мне они там мешают! Я привык, что они у двери!

— У двери они создают препятствие, — отрезала Кира. — В случае пожара ты споткнёшься.

— Какого пожара?!

— Пожар может случиться в любой момент. Нужно быть готовым.

Казик открыл рот, но осёкся. Леона, сидевшая в углу, хмыкнула и покачала головой.

Лия проснулась последней. Она выползла из своей кровати, сонная, взлохмаченная, и, ещё даже не открыв глаз, первым делом принялась искать, к кому бы прижаться. Её хвост, пушистый и тёплый, скользнул по ножке стула, задел мою ногу, потом ногу Юлии... и остановился на Яне.

— Доброе утро! — прошептала она, усаживаясь рядом с ним и прижимаясь к его плечу. — Ты тёплый.

Ян застыл. Его руки, державшие вилку и нож, замерли в воздухе. Он посмотрел на Лию, потом на меня, потом на Казика — словно искал инструкцию, как реагировать на внезапного ребёнка, прилипшего к его боку. Лия, ничуть не смутившись, подвинулась ещё ближе и положила голову ему на плечо.

— Ты чего? — спросила она, заметив его напряжение.

— Я... э-э-э... ничего. Всё хорошо. Просто... неожиданно.

— Ты же не против?

— Нет! То есть... нет. Не против. Совсем. Ни капли.

— Вот и хорошо! — Она просияла и прижалась крепче. Ян, отчаянно краснея, продолжил есть левой рукой — правую он не решался пошевелить, чтобы не потревожить Лию.

Бедный Ян. Его личное пространство только что официально аннексировали.

А потом я заметила Леону. Она сидела напротив меня и смотрела. Не на Лию, не на Киру, не на Казика, который всё ещё ворчал про сапоги. На меня.

Её тарелка была полной, она к ней даже не притронулась. Вместо этого Леона молча встала, налила мне чаю, подвинула тарелку с яичницей ближе ко мне и замерла рядом, скрестив руки на груди. Её лицо было, как всегда, непроницаемым, но в глазах читалось что-то... настойчивое.

Я взяла ложку. Она не двинулась. Я попробовала яичницу. Она продолжала стоять.

— Ты чего? — спросила я.

— Ешь. Остынет.

— А ты?

— Я потом.

— Твоя порция остынет.

— Моя порция — не твоя забота.

Я хотела возразить, но что-то в её лице заставило меня промолчать. Она не была злой. Не была раздражённой. Просто... ждала. Ждала, пока я поем.

Странно. Очень странно. Леона никогда не была такой... открытой. Может, это влияние Лии? Или Юлии?

Я не успела додумать эту мысль. Потому что в комнате назревал новый конфликт.

Кира, закончив с уборкой, наконец-то села за стол. Но её взгляд, скользивший по комнате в поисках нового непорядка, упёрся в Леону. Точнее, в юбку Леоны. Та сидела на стуле, и подол её юбки, как показалось Кире, был надет чуть-чуть криво.

Глаза Киры сузились. Пальцы дрогнули.

— У тебя юбка криво надета, — произнесла она таким тоном, будто сообщала о конце света.

— Нормально надета, — отрезала Леона, не оборачиваясь.

— Нет. Левый край выше правого. На полсантиметра.

Она встала, подошла к Леоне сзади и, не спрашивая разрешения, дёрнула за пояс юбки, пытаясь её выровнять.

Дёрнула чуть сильнее, чем нужно.

Юбка не выдержала. Пояс лопнул, и ткань сползла вниз, к самым щиколоткам. Леона осталась стоять посреди комнаты в нижнем белье. На мгновение воцарилась абсолютная тишина.

Ян, сидевший напротив, издал сдавленный писк и стал цветом, с которым не сравнился бы ни один помидор в мире. Он зажмурился и отвернулся так резко, что едва не свернул себе шею. Лия захлопала глазами, не понимая, что произошло. Казик, не донеся вилку до рта, замер с открытым ртом.

Леона медленно, очень медленно обернулась. Её лицо было белым, как мел, а глаза горели такой яростью, что, казалось, воздух в комнате накалился. Она открыла рот, чтобы сказать что-то убийственное, но её опередили.

— Ах, Кира~! — Юлия всплеснула руками, и в её голосе зазвенели те самые, знакомые мне стальные нотки. — Ты не можешь быть с Леоной~. Ты ещё ребёнок~!

Кира, которая только начала осознавать, что именно натворила, вздрогнула и попятилась. Её лицо, до этого сосредоточенное, залилось краской. Она открыла рот, но не издала ни звука — только пальцы судорожно сжались в кулаки.

— Я... — начала она, но Юлия уже неслась дальше:

— Мы, конечно, все здесь довольно близки~, но раздевать взрослую женщину посреди завтрака — это неприлично~! Это... это домогательство, маленькая~!

— Я не домогалась! — выпалила Кира, и её голос сорвался. — Я просто хотела поправить юбку!

— Раздевание — это не «поправить»~.

Леона, которая всё это время стояла с каменным лицом, наконец-то взорвалась. Она резко нагнулась, подхватила юбку, одним движением завязала её на бёдрах — кое-как, но достаточно, чтобы прикрыться, — и шагнула к Юлии. Её голос был низким, шипящим, полным ярости:

— Юля. Заткнись. Сейчас же.

— Но, Леона~...

— Я сказала — заткнись! — Она схватила Юлию за плечи. Я видела, как побелели её костяшки, как напряглись мышцы на руках. — Ты! Ты вообще молчи! Ты, которая... которая... — Она задохнулась от ярости и, не в силах подобрать слов, просто встряхнула Юлию за плечи. — Ты не имеешь права!

Юлия, ничуть не испугавшись, посмотрела на неё с выражением лёгкого, почти снисходительного удивления.

— Я просто забочусь о благопристойности~, — произнесла она.

— Твоя «благопристойность» чуть не превратила меня в монастырскую шлюху! — рявкнула Леона. — Ты и твои «правила»! Ты и твой «устав»! Ты...

Она замолчала, не в силах продолжать. Кира стояла в углу, красная, как рак, и смотрела в пол.

Пора вмешиваться. Я же лидер, в конце концов. Хотя бы номинально.

Я встала, обошла стол и подошла к Леоне сзади. Она была напряжена, как натянутая струна, и её плечи дрожали от едва сдерживаемой ярости.

Я обняла её за талию. Ну, чтобы оттащить.

Тяжело. Она выше меня на полголовы и весит как... ну, как взрослая женщина. Я не могу её сдвинуть. Вообще.

Я упёрлась ногами в пол и потянула Леону на себя. Раз. Другой. Третий. Никакого эффекта. Она даже не покачнулась.

Все мои потуги привели лишь к тому, что я очень, очень сильно прижалась к Леоне сзади, обхватив её руками. Моя голова упиралась ей между лопаток, и я чувствовала, как под тканью рубахи быстро-быстро бьётся её сердце.

Тц. Ну и ладно. Пусть будет так.

Конфликт прекратился мгновенно.

Леона застыла. Её тело, только что напряжённое, как сжатая пружина, внезапно обмякло. Она замерла, и её лицо, которое я не видела, но легко могла представить, приняло выражение абсолютной, вселенской растерянности.

Ну-у-у… объятие сзади, когда ты только что стояла в одном белье, а теперь к тебе прижимается мелкая кошка... со стороны это выглядит, мягко говоря, двусмысленно.

— Отпусти, — произнесла Леона. Её голос был глухим, но уже без ярости.

— Не могу, — честно ответила я. — Ты тяжёлая. Я тебя не сдвинула.

— Я не тяжёлая.

— Тяжёлая. Я пыталась. Три раза. Ты как скала.

— Я не...

Леона замолчала. Её уши, которые до этого были гневно прижаты к голове, дрогнули и медленно приподнялись. Кончики их порозовели. Она шумно выдохнула, и её плечи наконец-то опустились. Медленно, очень медленно, она повернулась ко мне. Её лицо было пунцовым от стыда и смущения.

— Ладно, — произнесла она, и её голос прозвучал на удивление ровно. — Ладно. Всё. Хватит.

Она аккуратно, но твёрдо усадила меня на мой собственный стул, с которого я встала минуту назад. Потом взяла мою тарелку. Потом — мою ложку. Потом зачерпнула яичницу и поднесла к моему рту.

— Ешь.

— Леона, я сама...

— Ешь, — повторила она.

Я открыла рот. Она сунула ложку. Я прожевала. Она зачерпнула новую порцию и поднесла снова. И так — раз за разом, методично, как будто ничего не произошло.

Как будто её только что не раздевали, не обвиняли в домогательстве и не обнимали со спины.

Юлия, наблюдавшая за этой сценой, прижала ладони к губам. В её глазах стояли слёзы умиления.

— Это так мило~, — прошептала она. — Моя маленькая кошечка и моя маленькая белочка наконец-то поладили~.

— Заткнись, — крикнула Леона.

Юлия хихикнула и промокнула глаза салфеткой. Кира, всё ещё красная, стояла в углу и смотрела на нас с выражением глубокого, искреннего непонимания. Казик, который всё это время молча жевал, вдруг хмыкнул:

— Ну вот. Теперь у нас в стае два тигра. Одна крольчиха и одна белка. И обе кормят Милу с ложечки. Я тоже так хочу.

— Ты хочешь, чтобы тебя кормили с ложечки? — уточнила Леона, не оборачиваясь.

— Ну... в общем... да?

— Перебьёшься.

Я сидела и чувствовала, как внутри, где-то очень глубоко, под слоем пустоты, теплится крошечное, едва заметное чувство.

Не счастье. Нет. Скорее, тень счастья. Или обещание его.

Когда-нибудь. Может быть.

Мария бы сейчас смеялась. Якуб бы краснел и делал вид, что не смотрит…

После завтрака мы никуда не разошлись. За окном моросил мелкий, противный дождь, и капли барабанили по подоконнику.

В такую погоду хорошо спать. Или лежать, уткнувшись в подушку, и ни о чём не думать.

Но нет. Моя семья решила иначе.

— Итак, — начал Казик, откидываясь на спинку стула и закуривая сигару (Кира немедленно замахала на него рукой, и он, вздохнув, затушил её о край блюдца), — нужно решить, что делать дальше. Деньги у нас есть. Крыша над головой — тоже. Пора вернуться к нашему главному делу.

— К дому, — тихо сказал Ян, и все закивали.

Все. Единогласно. Как будто это было само собой разумеющимся.

Хм. Они правда хотят этого?

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — то ли благодарность, то ли что.

— Это очень мило, — произнесла я наконец, и мой голос прозвучал ровно, почти безжизненно. — Но... с чего мы вообще начнём? Мы не знаем ни адреса, ни фамилии. Только то, что из окна моей комнаты был виден шпиль Академии.

— Мы можем просто осмотреть город, — предложил Ян, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. — Пройти по улицам, посмотреть на дома. Ты же узнаешь свой, правда? Если увидишь его — сразу поймёшь.

— Осмотреть город? — Казик скептически хмыкнул. — Ян, ты представляешь, сколько в Кракове улиц? Это тебе не деревня. Это вторая столица. Тут тысячи домов. Десятки тысяч. Мы тут год ходить будем.

— Можно нанять паромобиль, — не сдавался Ян. — Или несколько. Разделимся, проедем по разным районам...

— И потратим все деньги на извозчиков, — закончила Леона, не поднимая головы.

Ян замолчал и опустил плечи. Его энтузиазм угас так же быстро, как и вспыхнул.

Кира, которая всё это время молча расставляла чашки на столе — строго ручками в одну сторону, на одинаковом расстоянии друг от друга, — вдруг подала голос:

— Администрация. Или налоговая. Там должны быть записи. Реестры недвижимости. Если дом был зарегистрирован на отца Милы...

— Мы это уже пробовали, — перебил Казик. — Мы ничего не знаем об её родителях. Даже фамилии.

Кира замолчала. Её пальцы, державшие чашку, дрогнули, и она поставила её на стол с чуть большим стуком, чем требовалось.

И тут Лия, которая до этого тихо сидела в углу и гладила свой новый браслет, внезапно подскочила ко мне. Её пушистый хвост метался из стороны в сторону, а зелёные глаза были полны тревоги.

— Мила! — выпалила она и, не дожидаясь разрешения, обняла меня. Крепко. Отчаянно. Её руки сомкнулись на моей шее, а хвост обвил мою талию. — Ты не расстраивайся! Пожалуйста, не расстраивайся! Мы обязательно найдём твой дом! Вот увидишь!

— Я не расстраиваюсь, — соврала я.

— Нет, расстраиваешься! Я вижу! У тебя уши опущены. Хочешь, я тебе свои подставлю? Можешь погладить! Мне всегда помогает, когда грустно!

И она, не дожидаясь ответа, прижалась ко мне ещё крепче и подставила свои пушистые рыжие уши. Я машинально подняла руку и провела по ним.

Мягкие. Тёплые.

Лия замурлыкала и прижалась сильнее.

Хах. Она что, думает, что её уши — это универсальное лекарство? От депрессии, от грусти, от всего?

...Хотя, если честно, это помогает. Немного.

Юлия, наблюдавшая за этой сценой, прижала ладони к груди и просияла:

— Маленькая лисичка заботится о моей маленькой кошечке~. Это так трогательно~.

— Я не твоя кошечка, — буркнула я, но без злобы. Просто по привычке.

— Моя и только моя~.

Леона, которая всё это время молчала и точила нож, вдруг остановилась. Она подняла голову, окинула взглядом комнату и произнесла — ровно, холодно, по-деловому:

— Идея Яна не лишена смысла.

Казик поперхнулся чаем.

— Что?!

— Фактически, — продолжала Леона, не обращая на него внимания, — нам нужно осматривать только богатые окраинные районы. Поместья знати. Дома, из которых виден шпиль Академии. Это сильно сужает поиски.

— Сильно? — Казик аж привстал. — Ты вообще представляешь, сколько в Кракове «богатых окраинных районов»? Тут у каждого второго магната загородный особняк! Это десятки, если не сотни домов!

— Меньше, чем весь город, — отрезала Леона.

— Но это всё равно куча!

— Это суженный поиск. Не идеальный, но рабочий.

— Рабочий?! — Казик всплеснул руками. — Это не «рабочий план»! Это «беготня по всему городу»!

— Казик, — тихо сказал Ян, — у тебя есть идея получше?

Казик открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И замолчал. Потому что идеи получше у него не было.

Ну вот. Мы возвращаемся к тому, с чего начали. К беготне.

Я сидела, прижатая Лией, и смотрела на них. На Казика, который раздражённо чесал затылок. На Яна, который пытался придумать хоть что-то ещё. На Киру, которая уже достала откуда-то огрызок карандаша и принялась зарисовывать на салфетке план города — наверное, хотела систематизировать поиски. На Юлию, которая гладила Лию по голове и что-то тихо ей нашёптывала. На Леону, которая снова принялась точить нож, как будто ничего не случилось.

Они все здесь. Они все пытаются. Для меня.

Я не знала, найдём ли мы дом.

Я даже не знала, хочу ли я его найти — потому что дом без Марии и Якуба... это просто здание. Стены и крыша.

Но они хотели. Они верили.

Только вот…

Мы недооценили масштаб проблемы.

Нет, серьёзно.

Я помнила особняк.

Помнила сад с яблонями и кустами жасмина.

Помнила фонтан на площади, куда я когда-то сбежала через забор и где меня, десятилетнюю дуру, закидали камнями чистокровные дети.

Помнила, как ползла обратно, грязная и зарёванная, и как Амалия потом встретила меня, а я ей врала, что упала.

Но кроме сада, фонтана и шпиля Академии, я не помнила ничего. Ни названия улицы. Ни номера дома. Ни цвета ворот. Ничего, что могло бы зацепиться за карту и сказать: «Вот. Здесь».

— Ты уверена, что там был именно фонтан? — спросил Казик в третий раз за утро.

— Уверена.

— И дети?

— Дети, которые кидали в меня камнями. Да. Это я тоже помню.

— Может, нам просто найти тех детей и спросить у них адрес? — предложил он с кривой усмешкой. — Они-то наверняка знают, где живёт грязнокровка, которую они травили.

Леона, шедшая рядом, молча отвесила ему подзатыльник. Казик охнул и потер затылок, но спорить не стал.

Мы прочесали уже три района. Богатые кварталы с особняками за высокими заборами, с ухоженными садами и коваными воротами. Фонтанов было много. Краков, кажется, вообще помешан на фонтанах.

Но ни один не подходил. То статуя не та, то липы не там растут, то шпиль Академии не виден. Каждый раз, когда мы находили очередной фонтан, я качала головой, и группа тяжело вздыхала.

Кроме Киры, которая просто молча разворачивалась и шла дальше, и Лии, которая пыталась меня обнять.

— Может, хватит на сегодня? — в очередной раз подал голос Казик. Он плёлся позади, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. С его шляпы текло, сигара давно погасла, и он был зол, как тысяча демонов.

— Мы ещё не закончили, — отрезала Леона, не оборачиваясь.

— Я уже ничего не чувствую! — пожаловался он. — У меня ноги мокрые, хвост мокрый, уши мокрые! Даже мысли мокрые!

— Значит, голова тоже мокрая, — бросила Леона. — Это многое объясняет.

— Я серьёзно! Мы тут бродим, как неприкаянные, а толку — ноль! Может, этот фонтан вообще снесли? Или перестроили? Или это был не фонтан, а, скажем, большая лужа? Мила была маленькая, она могла перепутать!

— Казик, — начала Юлия, и в её голосе зазвенели опасные нотки, — если ты сейчас же не замолчишь...

— А что такого? Я просто говорю вслух то, о чём все думают! Мы не знаем ни адреса, ни фамилии, ни даже точного описания! Мы ищем иголку в стоге сена, только сено мокрое, а иголка, может, вообще не существует!

Юлия и Леона переглянулись.

Потом, без предупреждения, Юлия отвесила Казику ещё один подзатыльник — не сильно, но достаточно, чтобы он взвыл и схватился за голову. Леона добавила короткий, точный удар локтем под рёбра.

Казик согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Это было необязательно! — прохрипел он.

— Это было необходимо, — поправила Леона. — Для профилактики.

— Для поддержания дисциплины~, — добавила Юлия и мило улыбнулась.

Ян, шедший рядом со мной, тихо вздохнул. Лия, которая всю дорогу держалась за его руку, подняла на него глаза и спросила:

— А почему дядю Казика всё время бьют?

— Потому что он заслужил, — ответил Ян и тут же осёкся, покраснел и пробормотал: — То есть... он просто... ну... он много говорит. Иногда лишнего. Вот.

— Понятно, — кивнула Лия и прижалась к нему крепче.

Кира шла последней. Она молчала, но я видела, как её пальцы сжимаются в кулаки каждый раз, когда кто-то наступал в лужу и оставлял грязный след на мостовой.

Мы закончили осмотр четвёртого района уже ближе к полудню. Фонтан был, но он был не тем.

 Я покачала головой, и группа, не сговариваясь, повернула к ближайшему ресторанчику.

Хах. Ну вот и всё. Четыре района, десятки фонтанов, и ни одного совпадения. Может, Казик прав? Может, его снесли? Или я что-то путаю? Или...

Я не стала додумывать. Просто поплелась за остальными.

Ресторанчик оказался тёплым и полупустым. Семеро мокрых, дрожащих, уставших зверолюдей, ввалились внутрь и хозяин, пожилой кролик с обвисшими ушами, только вздохнул и махнул рукой в сторону стола. Видимо, мы выглядели так жалко, что он даже не стал спорить.

Я села и стянула мокрый плащ. Юлия тут же пододвинула ко мне кружку с горячим чаем. Леона молча поставила передо мной тарелку с супом.

Лия, которая обычно сияла, как маленькое солнышко, сейчас сидела тихо, прижав уши. Её пушистый хвост, всегда стоявший торчком, безвольно свисал со стула, а шерсть на нём слиплась от влаги. Она выглядела несчастной.

— Твои уши... — начал Ян и осёкся. — Они мокрые.

— Да, — тихо ответила Лия. — Они слишком тяжёлые. Я не могу ими шевелить.

— Это... это плохо?

— Это грустно. Я хотела, чтобы Мила их погладила. Но они мокрые. Это неприятно.

Ян посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на неё. Его лицо приняло выражение предельной, почти трагической решимости.

— Я... я могу их вытереть, — предложил он. — Если хочешь. У меня есть платок. Почти сухой. Ну, не совсем, но...

Лия подняла на него глаза, и в них промелькнула искра надежды.

— Правда?

— П-правда! — Ян уже рылся в карманах, извлекая на свет изрядно помятый, но действительно почти сухой носовой платок. — Вот. Сиди спокойно.

Он принялся вытирать её уши — осторожно, бережно, стараясь не нажимать слишком сильно. Лия зажмурилась и тихо замурлыкала. Её хвост, до этого безжизненно висевший, начал слабо подрагивать.

Ян — профессиональный сушильщик ушей. Ещё одна строчка в резюме.

Кира тем временем не могла сидеть спокойно. Её взгляд метался по залу, и я видела, как она страдает. Стулья вокруг других столов стояли криво. Не просто криво — они были развёрнуты под разными углами, некоторые придвинуты к столам, некоторые отодвинуты, а один вообще стоял спинкой к стене.

Это катастрофа. Настоящая.

Кира встала.

— Я сейчас, — сказала она и направилась к ближайшему столу.

Юлия перехватила её на полпути.

— Кира~, — произнесла она, мягко, но крепко взяв её за плечи. — Не надо.

— Но они криво стоят.

— Я знаю, маленькая~. Но мы в общественном месте. Если ты начнёшь выравнивать стулья, зверолюди будут смотреть. Это привлечёт внимание. Понимаешь?~

— Мне всё равно.

— А нам — нет~. Мы не хотим, чтобы нас запомнили. Мы не хотим, чтобы о нас говорили. Ты же помнишь, что случилось позавчера?~

Кира замерла. Её лицо, до этого напряжённое, дрогнуло. Она вспомнила облаву. Её пальцы, сжимавшие спинку стула, медленно разжались.

— Хорошо, — выдавила она. — Я не буду.

— Умница~. — Юлия погладила её по голове и усадила обратно за стол.

Но легче Кире не стало. Она сидела, вцепившись пальцами в край стола, и дрожала. Её глаза были прикованы к кривым стульям, и я буквально физически ощущала, как ей плохо. Еда перед ней остывала нетронутой. Кира не могла есть. Не могла даже взять ложку.

Юлия вздохнула и пересела ближе.

— Давай я тебя покормлю~, — предложила она.

— Я сама.

— Ты не можешь~. Ты вся дрожишь~. Открой ротик~.

Кира хотела возразить, но Юлия уже поднесла ложку к её губам. Кира замерла, и на её лице отразилась странная смесь стыда, благодарности и отчаянного, почти детского желания, чтобы о ней позаботились.

Она открыла рот. Юлия зачерпнула новую порцию.

— Вот так~. Умница~. Ещё ложечку~.

Кира ела, не сводя глаз со стульев, но её пальцы, сжимавшие край стола, постепенно, очень медленно, начали расслабляться.

Казик к тому моменту уже успел напиться.

Я даже не заметила, как это произошло. Только что он сидел, мрачно ковыряя ложкой в супе, и вот уже перед ним стоит пустая кружка из-под пива, а сам он, пошатываясь, направляется к выходу.

— Я сейчас, — бросил он через плечо.

— Казик! — окликнула его Леона, но он уже вышел.

Через минуту с улицы донеслись звуки музыки — что-то бодрое, с дудками и барабаном. Уличные музыканты играли на углу, прямо под дождём, и Казик, кажется, решил, что он может им подпеть. Или подыграть. Или просто пообщаться.

Мы не стали вмешиваться.

Зря. Очень зря.

Через пять минут с улицы донёсся крик. Потом звук удара. Потом звон разбитой бутылки.

Потом — отборная ругань, в которой Казик упоминался в таких контекстах, что даже я слегка покраснела.

Мы выскочили на улицу. Казик лежал на мостовой, прижимая руки к лицу, а над ним стояли четверо музыкантов — здоровенный медведь с помятой дудкой, два лиса с барабанами и какая-то белка с мандолиной. Медведь, судя по всему, только что приложил Казика по рёбрам своей дудкой, и теперь раздумывал, не добавить ли ещё.

— Что он сделал? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Он сказал, что мы фальшивим! — рявкнул медведь. — Что у меня слуха нет! Что моя дудка звучит, как «кошачий концерт»! А потом он попытался сплясать и наступил на барабан!

— Я хотел поддержать искусство! — простонал Казик с земли.

Мы переглянулись. Леона вздохнула и убрала нож обратно в ножны — видимо, поняла, что музыканты справятся и без неё.

— Мы даже не будем лезть в драку, — сказала я, обращаясь к музыкантам. — Вы правы. Он это заслужил.

— Спасибо, госпожа! — Медведь кивнул и всё-таки добавил Казику под рёбра — так, для профилактики.

Казик взвыл.

— Мы должны нести его в травмпункт, — констатировал Ян, когда музыканты ушли. — Кажется, у него сломано ребро. Или два.

— Недостаточно, — добавила Леона с мрачным удовлетворением.

— У меня нет цензурного слова, чтобы описать этого зверочеловека, — произнесла я, глядя на стонущего Казика.

— «Идиот», — подсказала Леона.

— Слишком мягко.

— «Алкоголик»?

— Это просто факт.

— «Мудак»? — предложил Ян и тут же покраснел. — Простите. Я не хотел...

— Нормально, Ян, — сказала я. — Ты абсолютно прав.

Юлия и Ян подхватили Казика под руки и потащили по улице. Он что-то бормотал про «несправедливость» и «настоящее искусство», но мы не слушали.

Дом не нашли, промокли до нитки, Казика избили музыканты. Продуктивно, как обычно.

Больница оказалась огромной. Серое, мрачное здание с колоннами, больше похожее на какую-то крепость. Внутри пахло хлоркой, лекарствами и безнадёжностью. Коридоры тянулись бесконечно, и в них эхом разносились стоны пациентов, скрип каталок и приглушённые ругательства санитаров.

Казик висел на наших плечах и страдал. Громко. Демонстративно. С подвываниями.

— Осторожнее! — стонал он, когда мы задели его боком о дверной косяк. — Это рёбра! Они сломаны! Возможно, все! Возможно, у меня вообще нет больше рёбер, вы это проверяли?!

— Заткнись, — бросила Леона, перехватывая его руку. — Ты наступил на барабан. Сам виноват.

— Травмпункт, — прохрипел он, когда мы вошли в холл. — Мне нужен травмпункт.

— Может, лучше в лоботомию его? — спросила я, оглядывая бесконечные коридоры, уходящие в разных направлениях.

Табличку мы нашли. Она висела под потолком и гласила: «Травмпункт →», и стрелка указывала куда-то влево. Мы пошли налево.

Через двадцать шагов — ещё одна табличка: «Травмпункт ←». Мы развернулись.

 Ещё одна табличка: «Травмпункт ↑». Лестница.

Через полчаса блужданий мы наконец нашли нужную дверь. За ней сидела пожилая регистраторша — сухопарая кошка с идеально ровным пробором и таким выражением лица, будто она только что съела лимон и запила уксусом.

— Нам нужен приём, — сказала я, подтаскивая Казика к окошку.

— Прописка, — произнесла она, не поднимая глаз.

— Что?

— Прописка. Документ, подтверждающий ваше место жительства в Кракове. Без него приём невозможен.

— У нас нет прописки. Мы... э-э-э... беженцы.

— Тогда нужно завести временную медицинскую карточку. — Она наконец подняла глаза и окинула нас взглядом, в котором читалось глубокое, вселенское презрение ко всем мигрантам разом. — Заполните анкету. И ещё одну. И ещё три.

Она выложила перед нами стопку бумаг. Я уставилась на них с ужасом. Казик застонал громче.

— Может, я уже сам выздоровею? — с надеждой спросил он.

— Заполняйте, — отрезала регистраторша и отвернулась.

Мы заполняли анкеты. Все. По очереди.

Юлия писала за Казика, потому что алкоголик не мог нормально держать перо. Леона диктовала данные. Ян проверял орфографию. Кира...

Кира обнаружила, что в углу регистратуры валяются старые газеты. Они были разбросаны в полнейшем беспорядке — какие-то свёрнуты, какие-то порваны, какие-то просто лежали не по датам.

Её лицо окаменело. Она молча встала и направилась к газетам.

— Кира! — окликнула Юлия, но было поздно.

Кира уже сортировала. По датам. По алфавиту. По размеру.

Она работала быстро, методично, с какой-то отчаянной, лихорадочной энергией.

Через десять минут все газеты в углу лежали идеально ровными стопками, отсортированные по году, месяцу и числу. Регистраторша проводила её взглядом, полным недоверия, но ничего не сказала.

— Так... — произнесла Леона, когда последняя анкета была заполнена, — а сканирование-то где?

— Третий этаж, кабинет триста сорок два, — ответила регистраторша, — но сначала вам нужен талон.

— Какой талон?

— На сканирование. Выдаётся в регистратуре на втором этаже.

— Но мы уже в регистратуре!

— Это регистратура первого этажа. Талон на сканирование — на втором. Потом вернётесь сюда с талоном, и я выдам вам направление.

Казик застонал так, что, кажется, у него ещё одно ребро треснуло. Мы пошли на второй этаж.

Потом обратно на первый.

Потом снова на второй, потому что там оказалась не та регистратура.

К тому моменту, как мы получили все нужные бумаги, Лия успела полностью высохнуть. Её уши снова стояли торчком, пушистые и лёгкие. Она радостно тряхнула головой и сообщила:

— Я снова могу ими шевелить! Хотите погладить?

— Позже, маленькая~, — ответила Юлия, погладив её по голове. — Сначала закончим с дядей Казиком~.

— Он опять виноват?

— Он всегда виноват~.

Казик не стал спорить.

Мы поднялись на третий этаж. Кабинет триста сорок два.

У двери — очередь. Двадцать, может тридцать зверочеловек. В основном — пожилые кошки с обвисшими ушами и недовольными лицами. Одна бабка сжимала в руках потрёпанный талончик и сверлила взглядом дверь, словно пыталась открыть её силой мысли. Другая вязала носок. Третья дремала, привалившись к стене.

Мы встали в конец очереди. Мы же порядочные горожане.

Прошло полчаса. Очередь подвинулась на одного зверочеловека.

Вязавшая бабка перестала вязать и начала спорить с соседкой о том, кто за кем стоял. Та, что дремала, проснулась и заявила, что она вообще «с вчерашнего утра тут». Ещё одна, с костылём, подняла крик, что у неё талончик, и она имеет право пройти без очереди.

Дверь кабинета открылась. Вышел предыдущий посетитель. Очередь взорвалась.

— Я первая! — закричала одна бабка.

— Нет, я! — завопила другая.

— У меня талончик!

— У всех талончики!

— Я тут с утра!

— А я со вчерашнего утра!

Искра. Буря. Безумие.

Бабки сцепились. Кто-то замахнулся костылём. Кто-то швырнул носок. Вязаный, на спицах. Это было оружие массового поражения.

Я переглянулась с Леоной. Она едва заметно кивнула. Я схватила Казика за руку и рванула вперёд, проталкиваясь через толпу.

— Мы просто спросить! — крикнула я, втаскивая его в кабинет и захлопывая дверь.

С той стороны тут же раздались возмущённые вопли.

— Это что сейчас было?! — закричала одна бабка.

— Они без очереди!

— Мы тут с утра!

— А я со вчерашнего утра!

— У МЕНЯ ТАЛОНЧИК!

Казик рухнул на стул. Маг уставился на нас мутным взглядом.

— Вы кто? — спросил он.

— Пациент, — ответила я, кивая на Казика. — Перелом ребра. Возможно, не один.

— Направление?

Я выложила на стол всю кипу бумаг, которую мы собрали за последний час. Маг посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на бумаги.

— Это всё?

— Да.

Он вздохнул. Достал какой-то бланк. Заполнил его. Потом ещё один. Потом ещё. Потом перечитал пустую медицинскую карточку, которую мы завели в регистратуре, и что-то дописал в неё мелким почерком. Потом проверил все подписи и печати.

И только после этого — секунда! — поднял руку и прочитал заклинание.

— Цзицюнь шоуцзи. Нэйбу цзяньча. Мубяо гу гэцзучжи. Фанвэй цюаньшэнь. Цзегоу фэньси. Фанкуй шицзюэ тоуин.

Жесть какое длинное. Я не знаю значения и половины их этих слов.

Маг задумался. Потом написал на бланке: «Перелом пятого ребра слева».

— У вас перелом ребра, — сообщил он Казику.

— Я знаю! — простонал тот. — Мне больно!

— Это хорошо, — кивнул маг. — Значит, живой. Идите в травмпункт.

— Мы только оттуда!

— Значит, обратно. С этим заключением. Вам наложат повязку.

Мы вышли из кабинета.

Очередь встретила нас таким шквалом проклятий, что я на мгновение почувствовала себя неуютно. Даже Казик, несмотря на сломанное ребро, ускорил шаг.

Спустились на первый этаж. Снова нашли травмпункт. В другой его части, куда нас направили со вторым направлением, сидел молодой врач — поджарый волк с уставшими глазами и идеально ровным пробором, которому позавидовала бы даже Кира.

Он осмотрел Казика. Почитал заключение мага. Постучал по рёбрам — Казик взвыл. Потом наложил тугую повязку и сказал:

— Постельный режим. Покой. Побольше жидкости. И отдых.

— Отдых? — переспросила я. — У него сломано ребро. Может, что-то ещё?

— Побольше отдыха, — повторил врач. — И жидкости. Тёплой. Чай, бульон. Никакого алкоголя. Совсем.

Казик скривился так, будто ему только что объявили смертный приговор.

— Сколько? — спросила Леона, доставая кошель.

Врач назвал сумму в 1 грош. Леона помрачнела, но заплатила монету. Казалось бы, чего она… Но она права. Единственное, что фактически вошло в этот грош — повязка. И то, она столько не стоит. Обдираловка!

Мы вышли из больницы, ведя под руки перебинтованного, страдающего и почти абсолютно трезвого Казика.

Дождь на улице всё ещё моросил. Мы стояли на крыльце, глядя на серое небо, и молчали.

— Ну что, — подал голос Казик, — у кого-нибудь есть «побольше жидкости»?

— Тебе нельзя, — отрезала Леона.

— Я про чай! Я серьёзно! Мне больно! Я хочу чаю!

— Дома попьёшь, — сказала я.

Мы двинулись к гостинице. Паромобиль мы поймали у самых дверей больницы. Старая, дребезжащая колымага с помятым крылом и разными колёсами — одно было чуть больше другого, и от этого весь кузов заметно кренился влево. Водитель, молодой лис с бегающими глазками, бодро отрапортовал, что «такси подано», и распахнул перед нами дверцу.

Кира замерла. Просто застыла на месте, уставившись на этот шедевр асимметричного машиностроения.

Её лицо побелело, потом позеленело, потом приняло оттенок, которого я раньше никогда не видела на живых зверолюдях. Казалось, само её естество отвергало этот паромобиль. Как будто он был не транспортным средством, а личным оскорблением, нанесённым лично ей в присутствии свидетелей.

— Он... кривой, — выдавила она.

— Ну, — пожал плечами водитель, — едет же.

— У него колёса разные.

— Так лучше сцепление с дорогой! Левое для поворотов, правое для скорости. Специальная конструкция.

— Это не конструкция. Это... это...

Она не договорила. Лия, заметив состояние подруги, немедленно подскочила к ней и обняла — крепко, всем телом, прижимаясь щекой к её плечу.

— Кира, Кира, не смотри на колёса! Смотри на меня! Видишь? Я тут. Всё хорошо. Мы просто доедем до гостиницы, и всё. Ты справишься. Ты сильная.

— Оно… Кривое…

— Да, оно кривое. Но мы всё равно доедем. Правда?

Кира судорожно выдохнула и кивнула. Лия, не разжимая объятий, затащила её в салон и усадила, заслонив собой обзор на злополучные колёса.

Мы погрузились следом. Казик, кряхтя и охая, устроился на заднем сиденье, прижимая руку к перебинтованным рёбрам. Леона села рядом с ним — на всякий случай, чтобы он не вывалился на повороте. Юлия, Ян и я втиснулись на оставшиеся места. Паромобиль чихнул, дёрнулся и покатил по мокрой мостовой, угрожающе накреняясь на каждом повороте.

Тц. Если мы попадём в аварию, это будет идеальное завершение дня.

Но мы доехали. Выгрузились. Кира, всё ещё бледная, немедленно ушла в свою комнату — видимо, приводить в порядок мысли и, возможно, пересчитывать плитки на полу, чтобы успокоиться. Лия увязалась за ней. Остальные поднялись в номер Казика.

Мы уложили его на кровать. Юлия принесла чай. Горячий, с мятой. Казик принял кружку дрожащими руками, сделал глоток и блаженно вздохнул.

— Вот теперь точно жить буду, — сообщил он.

— Врач сказал — постельный режим, — напомнила Леона. — Месяц. Минимум.

— Месяц?!

— А то и два. Рёбра быстро не срастаются.

В комнате повисла тишина. Я посмотрела на перебинтованного Казика и почувствовала, как внутри разрастается глухое, вязкое раздражение.

Месяц. Сидеть в четырёх стенах. Ждать. Просто ждать.

Мысли заметались, как испуганные крысы.

Я уже проходила это. Лежала и ждала. Смотрела в потолок и считала трещины. И ничего не менялось. Мария и Якуб не возвращались.

Дом не находился. Мир не становился лучше.

Снова. Опять. Как в той проклятой гостинице.

Нет, сейчас всё иначе. Сейчас у меня есть цель. Есть стая. Есть дом, который мы ищем.

Но если мы будем сидеть тут неделями...

Магия.

Я встрепенулась.

Точно. У меня же есть книга.

Та самая, которую дала Юлия. «Прикладная биотрансмутация».

Я могу вылечить его. Сама. Без этих дурацких очередей и платных магов.

— Я сейчас, — бросила я и вышла.

Книга нашлась среди моих вещей, завёрнутой в старый плащ. Потрёпанная, с загнутыми уголками, пахнущая пылью и временем. Я принесла её в комнату Казика и села за стол.

— Что это? — спросил Ян, заглядывая через плечо.

— Лечение, — ответила я, листая страницы. — Тут должно быть что-то про сращивание костей. Я помню. Я читала.

Я листала, и в голове уже начали складываться схемы.

Транслит. Направление эфириалов. Стимуляция остеобластов. Это не так уж сложно. Я смогу.

Вылечу. Сейчас. Прочитаю заклинание, и через пару минут он будет бегать.

А потом я вспомнила.

Вспомнила, как лежала на полу в подвале монастыря, и мои рёбра прорастали внутрь. Как они пробивали лёгкие, ломались, крошились, разрывали меня изнутри. Как я захлёбывалась кровью и могла лишь кричать.

Как умерла в муках, и это была одна из самых болезненных смертей в моей жизни. А их было много.

Я замерла. Пальцы, державшие книгу, побелели.

Вот, значит, как.

Биотрансмутация — это не игрушка. Одна ошибка в транслите — и вместо сращивания начнётся бесконтрольный рост.

И Казик умрёт. Не быстро. Не легко. В страшных мучениях.

А я буду стоять рядом и смотреть.

Я медленно закрыла книгу.

— Ну? — спросил Казик с надеждой. — Вылечишь?

— Нет.

— Что?! Почему?!

— Потому что я тебя убью. Случайно. Но насмерть.

В комнате повисла тишина. Казик сглотнул.

— Это... это образное выражение?

— Нет. Буквальное. Я уже пробовала. На себе. — Я помолчала. — Это было очень больно. И очень смертельно. Для меня. А я бессмертная. Ты — нет.

Казик побледнел. Его пальцы, сжимавшие кружку с чаем, дрогнули.

— Ладно, — выдавил он. — Тогда я, пожалуй, полежу. Недельку. Или две. Рёбра — это не так уж страшно. Правда. Я потерплю.

— Вот и молодец, — сказала я и отложила книгу.

Идея не умирала. Она сидела где-то в глубине мозга, как заноза, и тихо, настойчиво чесалась.

Остальные пили чай. Юлия разливала его по кружкам, Леона сидела у окна и точила нож, Ян помогал Казику устроиться повыше на подушках, Лия что-то щебетала про браслет, Кира молча раскладывала салфетки. Обычный вечер. Обычная семья.

А я сидела в углу, вертела в руках книгу и думала.

Нужно попытаться. В прошлый раз я облажалась с рёбрами, но это же не значит, что вся биотрансмутация — смертельный номер. Можно начать с малого. С чего-то, что точно не убьёт.

Я открыла книгу. Пролистала главы про сращивание костей

— Нет, это мы уже проходили…

Про регенерацию органов — даже читать страшно. Про стимуляцию роста...

О. Когти. Точно. Как тогда, в эфиросфере. Я же делала это. И это работало. И никого не убило.

Нашла нужную страницу. Транслит был довольно простым.

Хорошо. Попробуем. Просто когти. Никаких костей. Никаких органов. Просто когти.

Я тихо, почти беззвучно, начала читать заклинание.

Цзицюнь шоуцзи. Цзяоцзяо цзэнчжи. Мубяо цзяочжи цзегоу. Фансян вайбу яньшэнь.

Собрать кластер. Кератиновый прирост. Цель: роговые структуры. Направление: наружу.

Эфириалы внутри дрогнули и потекли к кончикам пальцев. Знакомое, почти приятное покалывание.

Я смотрела на свои ногти, и они начали меняться. Медленно. Плавно.

Сначала просто потемнели у основания. Потом начали вытягиваться — как в эфиросфере. Они стали плотнее. Толще. Тяжелее.

Я заворожённо смотрела, как мои обычные, коротко остриженные ногти превращаются в... что-то другое.

Они стали длиной почти в два сантиметра — загнутые, тёмные на концах, светлые у основания.

Э-э-э. Это уже перебор. Я теперь не кошка. Я... росомаха. Или маленький медведь. Или кто там ещё ходит с такими когтями.

Я пошевелила пальцами. Когти были настоящими. Твёрдыми. Острыми.

Я провела одним по деревянной столешнице — осталась глубокая царапина. Провела другим по собственной ладони — на коже выступила тонкая алая полоска.

Ого. Острые. Очень острые.

Я улыбнулась. Медленно. Безумно.

Хе-хе. Теперь-то никто не скажет мне, что я крольчиха. Никто. Никогда.

Но что-то было не так. Когти выглядели... хрупкими. Как будто одно неловкое движение — и они треснут у основания.

Я вспомнила книгу. Там была ещё глава про укрепление тканей.

Открыла её, быстро пробежалась глазами по транслиту.

Да, это должно работать. Укрепление кератиновых структур. Просто. Безопасно. Наверное…

Цзицюнь шоуцзи. Цзэгоу чунпай. Мубяо: цзяочжи цзегоу. Цзинти гэши: цзуаньшисин.

Собрать кластер. Перестройка структуры. Цель: роговые структуры. Формат решётки: тетраэдрический.

Я прочитала заклинание. Эфириалы снова дрогнули, и на этот раз когти изменились ещё раз. Они потеряли прозрачность — стали матовыми, плотными, с лёгким перламутровым отливом.

Я провела когтем по столу — царапина стала глубже. Провела по металлической ручке кружки — остался след. Нажала сильнее — металл поддался.

Ого. Прочнее алмаза. Я наконец-то могу забыть про страх обломать ногти. Это... это прекрасно.

Я встала. Подошла к окну. За стеклом моросил дождь. Я подняла руку и сделала «лапку» — тем самым, кошачьим движением, которое когда-то показывала камере в эфиросфере.

— Я настоящая кошечка, — прошептала я. — Мяу.

И провела когтями по стеклу.

Звук был... впечатляющим. Пять параллельных полосок — глубоких, ровных, — остались на оконном стекле, как подпись. Как автограф. Как предупреждение: здесь была Мила, и у неё теперь есть когти.

— Хе-хе, — я полюбовалась на свою работу. — Теперь-то я вооружена и особо опасна. Никто не уйдёт.

В комнате повисла тишина. Я обернулась. Члены стаи смотрели на меня.

У всех были разные лица, но общее выражение читалось без слов: «Что ты, чёрт возьми, творишь?»

Юлия прижала ладони к груди, и её уши нервно дрогнули. Она не улыбалась.

— Маленькая кошечка~, — произнесла она, и в её голосе не было обычного «хи-хи», только тревога, — это... это ведь не опасно?~ Ты уверена?~ Ты не навредишь себе?~

— Это просто ногти, — ответила я. — Что может пойти не так?

— Очень многое, — отрезала Леона. Она встала и шагнула ко мне. Её глаза были холодными, цепкими. — Ты хоть понимаешь, что это идиотизм?

— Это не идиотизм. Это эксперимент.

— Эксперимент над собой?

— Это не опасно. Это другое.

— Ты не знаешь, как это работает. Ты не знаешь побочных эффектов. Ты просто берёшь и делаешь, потому что тебе скучно.

— Мне не скучно! — Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Мне нужно чем-то заняться, пока мы сидим тут и ждём!

— Заняться можно чем-то безопасным.

— Чем?! Чаепитием?!

— Хотя бы.

Я подошла к Леоне и зашипела. Буквально. Как кошка. Звук вырвался сам собой — низкий, угрожающий, с оскаленными зубами. Леона замерла на мгновение, но не отступила.

— Ого, — прокомментировал Казик. — Шипит. Уважаю.

— Ты меня не остановишь, — процедила я, глядя Леоне в глаза. — Это моё тело. Моя магия. Я сама решаю.

— Ты сама себя угробишь, — ответила она ровно. — А мы потом будем смотреть на твой труп и думать, что сделали не так.

— Я бессмертна.

— Ты бессмертна, а мы — нет. И каждый раз, когда ты умираешь, мы умираем вместе с тобой. Ты об этом думала?

Я замолчала. Крыть было нечем. Но отступать я не собиралась.

— Эй, — подал голос Казик с кровати, — а мне нравится. Теперь у нас есть боевая кошка. С когтями. Как в той легенде про...

Я его даже дослушивать не стала. Несёт какой-то бред.

И тут ко мне подбежала Лия. Её глаза сияли, хвост метался из стороны в сторону, а уши стояли торчком. Она смотрела на мои когти с таким выражением, будто увидела самое прекрасное, самое удивительное зрелище в своей жизни.

— Мила! — выпалила она. — Ты теперь кошечка! Настоящая! С коготками! Можно я посмотрю? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Она протянула руку, чтобы коснуться моих пальцев. Я, всё ещё на взводе после спора с Леоной, машинально подняла руку, чтобы погладить её по голове — просто привычный жест, которым я успокаивала её уже десятки раз.

Я забыла про когти.

Они были длинными. Острыми. Как бритва. И когда моя ладонь скользнула по её уху, один из когтей зацепил нежную кожу у основания.

Лия взвизгнула. Коротко. Резко. И отшатнулась.

На её ухе, которое она так любила подставлять для поглаживаний, расцвела алая полоска. Тонкая, но глубокая. Кровь потекла по рыжей шерсти, собираясь в капли.

Лия прижала ладошку к уху и посмотрела на меня. Её зелёные глаза наполнились слезами — не от боли, нет. От непонимания. От шока. Как будто я её предала. Как будто самый безопасный зверочеловек в её мире вдруг оказался опасным.

— Мила... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты... ты меня поранила?..

И она заплакала. Тихо, беззвучно, только слёзы текли по щекам, а плечи вздрагивали.

Я стояла, как громом поражённая, и смотрела на кровь на её ухе. На своих когтях — на кончике указательного тоже была кровь. Её кровь.

Я поранила Лию.

Единственного зверочеловека в этой комнате, который ни разу не сделал никому ничего плохого. Который обнимал меня и предлагал свои уши, когда мне было грустно. Который верил, что я — её защитник.

И я её поранила.

Вот тебе и «особо опасна». Особо опасна для своих.

Юлия уже была рядом. Она опустилась перед Лией на колени, прижала её к себе и что-то тихо зашептала, поглаживая по спине. Леона посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни злости, ни торжества. Только усталость.

— Я же говорила, — произнесла она тихо и отвернулась.

Казик молчал. Ян смотрел на меня с тревогой. Кира замерла с салфеткой в руках и не отрывала глаз от кровавой капли, упавшей на пол.

Я стояла, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовала, как внутри медленно, неумолимо разливается ледяная пустота. Та самая, знакомая.

Я хотела как лучше… Я просто хотела…. А вместо этого...

Вместо этого я поранила самого беззащитного члена стаи. Своими собственными, новенькими, алмазно-твёрдыми когтями.

Ну я и дура…

Весь оставшийся вечер превратился в одну сплошную, бесконечную пытку.

Нет, не так.

Не «пытку» в смысле «кто-то меня мучает». Я сама себя мучала. Собственными руками.

В буквальном смысле.

Первая проблема обнаружилась за ужином. Я, как обычно, села за стол, взяла вилку — и поняла, что не могу её удержать. Когти упирались в ладонь, мешали сжать пальцы, и вилка выскальзывала, как живая.

Я попыталась взять её по-другому — когти заскрежетали по металлу, и этот звук заставил поморщиться всех присутствующих.

— Мила? — Ян поднял глаза от тарелки. — Ты в порядке?

— В полном, — процедила я, предпринимая третью попытку.

Вилка снова выпала. Звякнула о тарелку. Я замерла, глядя на неё с ненавистью. 

У меня вообще-то аристократические манеры. Осанка. Воспитание. Я должна уметь есть вилкой. Я делала это тысячу раз. 

Но тысячу раз у меня не было когтей длиной в два сантиметра.

Ян тихо, почти неслышно вздохнул, и, не говоря ни слова, взял мою вилку. Зачерпнул ею кусочек мяса из моей тарелки и поднёс к моему рту.

— Давай, — сказал он просто. Без насмешки. Без жалости. Просто констатация факта: ты не можешь, я помогу.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что сама справлюсь. Но когти снова заскрежетали по столу, когда я попыталась взять ложку, и я сдалась.

Открыла рот. Ян кивнул и продолжил меня кормить — методично, спокойно, без тени смущения. Как будто это было самым обычным делом в мире.

Докатилась. Меня кормит с ложечки самый застенчивый волк в стае. Это новый уровень падения.

Дальше — больше.

Я уронила монету на стол и не смогла её подцепить. Когти скользили по металлу, оставляя царапины, но не могли ухватить тонкий край.

Пришлось поддевать монету ногтем, как лопаткой, и это выглядело настолько жалко, что даже Кира, проходившая мимо, на мгновение замерла и посмотрела на меня с выражением, которое трудно расшифровать.

Расстегнуть браслет Лии (она попросила поправить застёжку) — отдельный квест. Мои пальцы, такие ловкие раньше, теперь не могли справиться с крошечным крючком. Я пыхтела, шипела, едва не порвала цепочку когтем, и в итоге сдалась, передав браслет Юлии.

Застёгивание пуговиц на рубашке превратилось в акробатику. Я пыхтела, шипела, пару раз едва не порвала ткань.

С колготками вышло ещё хуже — я просто провела по ним пальцами, и они разошлись, как паутина.

Три пары. Три! Последнюю пару я порвала, просто пытаясь её надеть.

Кира увидела груду рваных колготок на моей кровати. Её лицо не изменилось — она просто молча собрала их, аккуратно сложила, вынесла в коридор и выкинула в мусорное ведро.

Без единого слова. Без упрёка. Просто констатация: эти тряпки больше не являются одеждой, им место на свалке.

— Мне нужна новая одежда, — сообщила я в пространство.

— Завтра купим~, — отозвалась Юлия, даже не обернувшись. — И, пожалуйста, больше не трогай свои колготки~. И чулки~. И вообще всё, что тянется~.

Мытьё головы перед сном стало последней каплей.

Я попыталась сама — честно. Зарылась пальцами в волосы, и когти тут же запутались в прядях, царапнули кожу, и я взвыла от боли. Мыло забилось под ногти, и его было невозможно вымыть.

Я стояла, мокрая, злая, с когтями, полными пены, и чувствовала себя полной дурой.

Юлия отодвинула занавеску и, увидев меня, только вздохнула.

— Садись~, — сказала она, беря кувшин с тёплой водой. — Я сама~.

Я села. Она наклонила мою голову и принялась поливать волосы, аккуратно, чтобы вода не попала в уши. Её пальцы скользили по коже головы и это было приятно. Очень приятно.

И вот там, за ушком…

— Юлия... — начала я.

— Молчи~, — перебила она мягко. — Ты устала. Я всё понимаю~.

И она действительно понимала. Она не ругала меня за когти, не читала нотаций. Просто мыла мне голову, как ребёнку, и в этом было что-то до боли успокаивающее.

Лия купалась рядом. Её ухо уже было заклеено пластырем — Юлия обработала ранку и сказала, что шрама не останется.

Лия, кажется, уже забыла про боль и теперь весело плескалась в тёплой воде, пуская пузыри. Увидев меня, она замерла на мгновение, и я вспомнила, что так и не извинилась. По-нормальному.

— Лия, — позвала я. — Прости меня. За ухо. Я не хотела.

Она посмотрела на меня своими огромными зелёными глазами. Потом широко, искренне улыбнулась и замотала хвостом так, что брызги полетели во все стороны.

— Я тебя прощаю! — выпалила она. — Ты же не специально! Ты просто кошка. А все кошки царапаются. Это нормально!

Я не нашлась, что ответить. Юлия тихо фыркнула.

Ночью я случайно царапнула Юлию.

Мы спали в одной кровати, как всегда. Я просто перевернулась на другой бок во сне — и мои когти прошлись по её плечу. Неглубоко, но достаточно, чтобы она проснулась.

Резко.

 С криком.

Я открыла глаза и увидела её лицо — бледное, с расширенными зрачками, с выражением того самого, первобытного ужаса. Она смотрела на меня и не узнавала. Её руки дрожали. На мгновение я увидела в её глазах тот самый карцер. Тех солдат. Ту боль.

И себя — как угрозу.

— Юлия! — я схватила её за плечи. — Это я! Мила! Я просто повернулась! Я не хотела!

Она моргнула. Раз. Другой. Её дыхание выровнялось. Она посмотрела на меня уже осмысленно, и выдохнула.

— Прости~, — прошептала она. — Я просто... мне показалось...

— Это ты прости, — перебила я. — Я тебя поцарапала. Во сне. Случайно.

Она опустила глаза на своё плечо — там, где осталась тонкая алая полоска, — и усмехнулась. Горько. Криво.

— Хи-хи~. Знаешь, маленькая кошечка~, — произнесла она тихо, — когда-то меня... уже царапали. Во сне. И не только во сне. И я подумала... — Она замолчала и покачала головой. — Неважно. Это просто царапина. Всё хорошо~.

Но я знала: ей было страшно. И этот страх родился не сейчас. Он родился там, в карцере, и до сих пор жил в ней, прячась под «хи-хи» и поглаживаниями.

Сначала Лия. Потом Юлия. Кто следующий? Ян? Кира? Я становлюсь опасной для своих.

Я села на кровати и посмотрела на свои руки. На когти, которые ещё днём казались мне такой прекрасной идеей. Которые должны были сделать меня сильнее. А вместо этого сделали меня беспомощной, неуклюжей и опасной.

— Всё, — сказала я. — Хватит.

— Что?~ — Юлия не поняла.

— Обрежь их. Пожалуйста. Сейчас.

Она посмотрела на меня. Потом на мои когти. Потом снова на меня. И кивнула.

Она принесла ножницы. Маленькие, острые, которыми подшивала плащ. Я положила руку на стол, и она аккуратно, стараясь не задеть живую ткань, сжала лезвия вокруг указательного когтя. Нажала.

Раздался мерзкий, скрежещущий звук. Ножницы не резали. Они скользили по когтю, оставляя на нём едва заметную царапину, но не более. Юлия нахмурилась и попробовала снова. Снова скрежет. На лезвиях остались зазубрины.

Когтю было вообще наплевать.

— Они как алмазы~, — прошептала Юлия.

— Да, я знаю. Я сама их такими сделала.

Она попробовала кусачки. Результат тот же — зазубрины на металле, ноль эффекта на когтях. Юлия отложила инструменты и посмотрела на меня.

— Маленькая кошечка~, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая, скрытая сталь, — я могу попробовать... по-другому. Но будет больно. Очень больно~.

— Делай.

Она взяла мой палец. Крепко зажала коготь у основания, чтобы не повредить живую ткань. И резким, сильным движением обломала его.

БОЛЬНО.

ОСТРАЯ. ОСЛЕПЛЯЮЩАЯ. ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ БОЛЬ.

Цзицюнь шоуцзи. Тэнтун тинчжи. Шичан уши мяо.

Обезболивающее подействовало мгновенно — боль ушла, превратилась в далёкое, глухое эхо. Но я всё равно чувствовала, как Юлия ломает следующий коготь, и следующий, и следующий.

Хруст. Хруст. Хруст.

Десять раз. Десять когтей.

Когда всё закончилось, я посмотрела на свои руки. Ногти теперь были короткими, неровными, обломанными. Обычными. И это было прекрасно.

Юлия сидела рядом, тяжело дыша, и смотрела на меня. Её руки дрожали. На пальцах остались крошечные порезы от острых краёв обломанных когтей. Она криво, устало улыбнулась, и погладила меня по голове.

— Всё~, — прошептала она. — Ты снова моя маленькая кошечка~. Мягонькая и без когтей~.

— Прости, — сказала я. — За всё.

— Не извиняйся~. Ты просто хотела стать сильнее. Я понимаю~.

Я опустила глаза. На столе лежали обломки когтей — тусклые, матовые, похожие на осколки стекла. Всё, что осталось от моего эксперимента.

Урок вынесла. Биотрансмутация — зло. Никаких больше экспериментов. Никогда.