Пробуждение было, скажем прямо, неожиданным.

Я открыла глаза и первым делом увидела Киру. Она сидела на краю моей кровати, склонившись над моей рукой, и аккуратно, методично, с предельной сосредоточенностью подравнивала мои ногти маленькой пилочкой.

Вжик-вжик-вжик. Движения были точными и выверенными — такими же, какими она поправляла кривую вывеску или выравнивала обувь.

Хаха. Ну да, точно. Она же не могла терпеть такое надругательство над симметрией. Мои обломанные, неровные ногти, наверное, снились ей в кошмарах.

Я молча наблюдала за ней. Кира была так поглощена работой, что не замечала моего взгляда. Её уши были сосредоточенно подняты, хвост лежал неподвижно, только кончик едва заметно подрагивал в такт движениям пилочки. Она обрабатывала каждый ноготь по очереди, переходя от большого пальца к мизинцу, потом обратно, проверяя, ровно ли получилось, и поправляя, если находила малейший изъян.

Наконец она подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Её уши мгновенно опустились от смущения. Она замерла, сжимая пилочку в пальцах.

— Тебе... нравится? — спросила она тихо, почти шёпотом.

Я подняла руку и осмотрела её работу. Ногти были короткими, ровными, аккуратно закруглёнными на концах. Ни одной зазубрины. Ни одного острого края. Даже странно — после вчерашнего кошмара с когтями они выглядели почти... красиво.

— Выглядит неплохо, — сказала я честно. — Спасибо.

Кира подняла уши. Они встали торчком, и я заметила, как кончики их чуть дрогнули. Её хвост легонько взмахнул один раз, но для Киры это было равносильно бурной овации. Она кивнула и снова склонилась над моей рукой.

Я попыталась сесть. Кира немедленно уложила меня обратно— мягко, но настойчиво, положив ладонь мне на плечо.

— Я ещё не доделала, — сказала она ровным голосом. — Мизинец на левой руке. И безымянный. Они чуть длиннее остальных. На полмиллиметра.

— Это критично?

— Да.

Я вздохнула и осталась лежать. Спорить с Кирой, когда речь шла о симметрии, невозможно.

Из соседней комнаты донёсся тёплый, мурлыкающий, полный умиления: голос Юлии

— Мои кошечки наконец-то поладили~! Хи-хи~! Это так чудесно~!

— Я не твоя, — буркнула я, но Кира уже снова взялась за пилочку, и вжик-вжик-вжик заглушил мои слова.

Через десять минут меня наконец отпустили. Кира осмотрела результат, удовлетворённо кивнула и убрала пилочку в карман. Я встала, потянулась и принялась одеваться.

Чулки натянулись с первого раза. Не порвались. Не поехали стрелками. Я замерла, не веря своему счастью, потом осторожно провела ладонью по ткани — гладко. Ни одной зацепки.

Хм. Работает. Я снова могу одеваться сама.

Ногти и правда стали чуть длиннее, чем были до эксперимента, — Кира не стала обрезать их под корень, только подровняла. Они были острее, прочнее и чуть темнее на кончиках.

Видимо, изменения, которые я внесла заклинанием укрепления, никуда не делись. Это навсегда.

Ну, хоть управляться с ними теперь возможно. И чулки больше не враги. Уже прогресс.

Казику отнесли завтрак в комнату — он всё ещё лежал с перевязанными рёбрами и громко страдал, требуя добавки.

Юлия сунула ему поднос с кашей и велела не ныть.

Он заныл громче, просто из принципа. В итоге Леона, проходя мимо, пообещала, что если он не заткнётся, то сломает ему второе ребро. Для симметрии.

Казик заткнулся.

Я, Юлия, Леона, Кира и Лия впятером спустились в ресторанчик. Ян, который шёл последним, зевал так, что у него чуть челюсть не вывихнулась.

Он всю ночь дежурил у постели Казика — тот, видите ли, боялся, что повернётся во сне и повредит рёбра ещё сильнее. Ян, как верный друг, сидел рядом и следил. Теперь он был сонным, помятым и клевал носом в тарелку.

Лия, напротив, была бодра и весела. Она немедленно прилипла к Яну, обняла его за руку и заявила, что будет его «персональной подпоркой», чтобы он не упал лицом в кашу. Ян что-то пробормотал и покраснел.

Юлия тем временем взялась за Леону. Белка, как обычно, сидела с каменным лицом и пыталась есть сама. Юлия не позволила. Она подсела ближе, зачерпнула ложку каши и поднесла к её рту.

— Открой ротик, маленькая белочка~.

— Я не белочка. И я сама могу.

— Конечно, можешь~. Но я хочу помочь~.

— Мне не нужна помощь.

— Нужна~. Ты вчера почти не ела~. И вообще~.

Леона сжала челюсти и попыталась отодвинуться. Юлия подвинулась следом. Леона отодвинулась дальше. Юлия снова. Так они проехали по всей скамье, пока Леона не упёрлась спиной в стену. Пути к отступлению были отрезаны.

— Ты невыноси… — процедила Леона.

— Я заботлива~, — поправила Юлия и сунула ложку ей в раскрытый рот.

Леона прожевала, сверкая глазами, но, что удивительно, не укусила Юлию за палец.

Воистину, день полон странностей. Даже Леона сдалась.

Кира вела себя... обычно. Слишком обычно.

Она расставила тарелки, выровняла приборы с точностью до миллиметра, налила чай в кружки — уровень жидкости был абсолютно одинаковым во всех шести. Но что-то было не так.

Я заметила это не сразу, но потом поймала её взгляд. Она смотрела на меня. Не на тарелку, не на чай, не на кривую картину на стене. На меня.

Я проверила — сделала вид, что роняю салфетку, и скосила глаза. Кира тут же перевела взгляд на мою руку, потом на салфетку, потом снова на меня. Как будто ждала, что я сейчас что-то сделаю. Что-то, что потребует её вмешательства.

Хм. Она следит за мной. Раньше такого не было.

Я не стала ничего говорить. Просто взяла ложку и начала есть. Кира, убедившись, что я справляюсь, чуть расслабилась и вернулась к своему завтраку.

А потом она заметила, что у меня воротник рубашки завернулся внутрь. Она встала, подошла ко мне сзади и поправила его. Быстро, точно, почти не коснувшись кожи. Потом так же молча вернулась на место и продолжила есть, как будто ничего не случилось.

Юлия, наблюдавшая за этой сценой, просияла и прижала ладони к груди.

— Мои кошечки~, — прошептала она, и в её голосе дрожали слёзы умиления. — Они заботятся друг о друге~. Сами~. Без меня~.

Юлия хихикнула. Леона закатила глаза. Лия, которая всё это время кормила Яна с ложечки, радостно взмахнула хвостом и сообщила, что это самый лучший завтрак в её жизни. Ян, сонный и красный, только кивнул и пробормотал что-то неразборчивое.

Хах. Обычное утро. Обычная семья. Обычный хаос.

Я осмотрела их — на Киру, которая теперь следила за каждым моим движением; на Юлию, которая уже планировала, кого бы ещё покормить; на Леону, которая сидела с таким видом, будто её только что пропустили через мясорубку, но ложку из рук Юлии всё-таки приняла; на Яна, который клевал носом; на Лию, которая сияла, как маленькое солнышко.

Мария бы сказала: «Ну и цирк ты тут собрала, сестрёнка». А Якуб бы улыбнулся и добавил: «Но очень тёплый цирк».

Я отпила чай. Он был горячим и сладким. И на душе, несмотря ни на что, было почти спокойно.

Я до конца не поняла, почему так вышло, но в итоге мы — я, Кира, Ян и Леона — после завтрака отправились гулять по городу под мелким моросящим дождём.

Лия внезапно решила, что не хочет больше мочить свои уши.

«Они слишком долго сохнут, — заявила она, прижимая уши к голове и глядя на нас огромными, полными трагизма глазами. — И когда они мокрые, их нельзя гладить. А это грустно».

В общем, Лия осталась в номере. С ней осталась и Юлия.

Думаю, она прекрасно понимала, что оставлять Лию наедине с Казиком — это ещё страшнее, чем оставить её одну. В лучшем случае Лия забьётся в угол и будет весь день дрожать. В худшем — они вдвоём что-то натворят, и всех нас вышвырнут из гостиницы.

Мы двинулись в очередной район — кажется, четвёртый или пятый по счёту. Я уже начинала путаться в этих бесконечных особняках, фонтанах и аллеях. Дождь моросил, небо было серым, и настроение у всех было под стать погоде.

Ян клевал носом, Леона хмурилась, Кира шла, прижимая к груди карту, и я... я вдруг поняла, что именно задумала Юлия.

Она оставила Леону и Яна наедине. Ну, почти. С нами, конечно, но мы-то можем и отстать. Она же настоятельница. Хитрая крольчиха всё просчитала.

А вот эта парочка — не понимает. Вернее, они оба понимают, но делают вид, что не понимают.

Ян бросает на Леону робкие взгляды и тут же отводит глаза, когда она поворачивается. Леона, в свою очередь, старается держаться к нему поближе, но при этом всем своим видом показывает, что он её совершенно не интересует.

Классика.

А значит что? Правильно. Я должна их свести. Я же лидер. Я же сваха. Я же... ну, я просто хочу, чтобы они наконец-то признались друг другу и перестали ходить вокруг да около. Сколько можно-то?

Оставалась только одна проблема: Кира. Она шла рядом со мной и вела себя... странно.

Даже для Киры.

Она смотрела на меня. Почти постоянно.

Не на карту, не на дома, не на лужи под ногами — на меня. Её тёмные глаза следили за каждым моим движением, и я чувствовала этот взгляд спиной.

Что на неё нашло? Она сегодня с самого утра такая. Сначала маникюр, потом воротник, теперь это. Может, она думает, что я снова начну колдовать? Или боится, что я опять отращу когти?

Но сейчас мне было не до этого. У меня был план.

Я ускорила шаг и поравнялась с Яном. Он плёлся, опустив плечи, и, кажется, вообще не понимал, куда и зачем мы идём. Его уши безвольно висели, а глаза слипались.

— Ян, — прошептала я, наклонившись к его уху.

— А? — он вздрогнул и заморгал.

— Меня не нужно искать. Понял?

— Что? — Он не понял. Он вообще, по-моему, спал на ходу. Но головой кивнул. Этого было достаточно.

Леона тем временем была слишком занята изучением карты и не смотрела, куда идёт. Идеально.

Я как бы невзначай подошла к Кире.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала я тихо. — Кое с чем.

Она даже не спросила, с чем именно. Просто кивнула и пошла за мной. Мы отстали, свернули в переулок и направились к какой-то таверне на углу.

Парочка осталась наедине. Ян, кажется, только сейчас допёр, что я имела в виду. Я обернулась на мгновение и увидела его лицо — растерянное, сонное, с расширенными глазами. Он смотрел мне вслед, будто не ожидал, что я вот так просто оставлю их вдвоём.

Хе-хе. Попались, голубки. Теперь-то вы поговорите. Признаетесь. Поцелуетесь. И все будут жить долго и счастливо.

Мы с Кирой зашли в подворотню. Я тут же пересказала ей ситуацию — быстро, шёпотом, чтобы никто не услышал.

Она выслушала, и её лицо не изменилось. Только бровь чуть приподнялась.

— Ты хочешь, чтобы они... — начала она.

— Да. Именно.

— Ты считаешь, что оставить их вдвоём на улице — это хорошая идея?

— Это гениальная идея.

Кира посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым она смотрела на кривые стулья, — и ничего не сказала. Спорить не стала. План есть план.

— Ладно, — произнесла я, оглядываясь по сторонам. — Пойдём, прогуляемся, осмотрим горо—

Чьи-то сильные руки сомкнулись на мне сзади.

Грубая, вонючая ладонь зажала мне рот. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но хватка была железной. Меня приподняли над землёй и потащили вглубь подворотни. Я замычала, забилась, попыталась нащупать узел боевых протоколов в эфириалах нападавшего.

Пусто. Нету. У него нету!

Кира — то же самое. Её схватили двое. Она успела коротко и резко крикнуть, но её ударили по голове, заткнули рот тряпкой и протащили следом за мной.

Мне затолкали в рот кляп. Грубая ткань, воняющая плесенью и чем-то кислым, впилась в углы губ. Связали руки — крепко, за спиной, так что пальцы сразу онемели. Связали ноги. Я рухнула на каменный пол, ударившись плечом, и Кира упала рядом.

Нас обшарили. Быстро, профессионально. Вытащили мешочки с деньгами — те, что Леона выдала нам на мелкие расходы. Вытащили нож Киры. Один из грабителей хмыкнул, взвесив его в руке, и сунул за пояс.

Трое. Я видела их сквозь пелену дождя и боли в ушибленном плече. Обычные бандиты — грязнокровные, с тусклыми ушами и холодными, пустыми глазами. Один — волк, двое — коты. Они переговаривались вполголоса, лениво, почти равнодушно.

— Деньги есть, — сказал один, пересчитывая монеты. — Не густо, но на пару кружек хватит.

— Девки молодые, — добавил второй, оглядывая нас. — Эта, — он кивнул на меня, — совсем мелочь. А эта...

Он посмотрел на Киру. Она была старше меня на пару лет, и это было заметно. Её тело, хоть и худое, уже начинало округляться там, где моё ещё оставалось плоским, как доска. Бандит прищурился и медленно, оценивающе провёл взглядом по её фигуре.

— А эта ничего, — протянул он. — Сгодится.

Двое других переглянулись. Волк пожал плечами:

— Ну, раз уж мы тут...

Они схватили Киру. Она забилась, замычала сквозь кляп, попыталась отползти, но её удержали. Один прижал её плечи к полу, второй начал срывать одежду.

Ткань трещала, пуговицы разлетались в стороны, и Кира глухо, сдавленно замычала сквозь тряпку во рту, и это мычание было самым страшным звуком, который я слышала за долгое время.

О боже! Они раздевают её. Они сейчас...

Я задёргалась, замычала, попыталась подползти, но связанные ноги только скребли по камню. Третий бандит — волк — посмотрел на меня, усмехнулся и толкнул носком сапога обратно на пол.

— Лежи тихо, мелочь. До тебя очередь не дойдёт. Мелкая ещё.

— М-м-м-м! М-М-М-М!

Я кричала сквозь кляп. Я билась в путах, раздирая запястья до крови. Я пыталась хоть как-то, хоть чем-то — но я ничего не могла.

Рот заткнут. Магия бесполезна. Протоколов нет. Руки связаны.

Кира уже не кричала. Она просто смотрела в небо широко раскрытыми, пустыми глазами, и по её щекам текли слёзы. Её одежда была разорвана почти полностью. Бандит нависал над ней, расстёгивая ремень.

— Вот там, крик был оттуда! — раздался пожилой, дребезжащий голос.

— Эй, вы! Стоять всем, не с места!

В подворотню вбежала маленькая сгорбленная бабка с кошачьими ушами и клюкой в руке, которой она размахивала, как боевым топором. За ней, грохоча сапогами по булыжнику, неслись двое полицейских. В руках у них были пневматические пистолеты.

Бандиты замерли. Тот, что нависал над Кирой, выругался и начал застёгивать ремень. Второй схватил мешок с нашими деньгами. Третий, волк, бросил на полицейских быстрый взгляд и рявкнул:

— Валим!

— Стоять! — заорал первый полицейский, вскидывая пистолет. — Откроем огонь на поражение! Огонь!

Раздались почти беззвучные хлопки пневматики. Пули зацокали по камням, выбивая крошку. Бандиты рванули вглубь подворотни, перемахнули через какой-то ящик и скрылись за углом.

Я услышала сдавленный вскрик. Кажется, кого-то зацепило, но топот не стих. Они ушли.

Полицейские и бабка подбежали к нам. Я лежала на боку, связанная, с кляпом во рту, и пыталась проморгаться от слёз, застилавших глаза. Кира лежала рядом, на спине, и смотрела в небо. Её грудь была почти обнажена, разорванная рубаха свисала клочьями. Она не двигалась. Только слёзы текли по вискам, смешиваясь с дождём.

— Чёртова Гильдия, — процедил полицейский, опуская пистолет.

Он подошёл, присел рядом со мной и одним движением разрезал верёвки на моих запястьях. Потом на ногах. Я выдернула кляп изо рта и закашлялась, хватая ртом холодный, влажный воздух.

— Вы как, целы? — спросил второй полицейский, молодой кот с рыжими ушами. Он уже стягивал с себя форменный мундир. Подошёл к Кире, накинул мундир ей на плечи, прикрывая разорванную одежду.

Кира не шевельнулась. Даже не моргнула.

— Девочки, девочки, бедные мои, — запричитала бабка, всплескивая руками. — Что же это творится-то, а? Средь бела дня! Бандиты совсем распоясались! В городе уже ни пройти, ни проехать!

Полицейские тем временем принялись за работу. Один описывал место происшествия, второй опрашивал бабку — та оказалась словоохотливой и, кажется, видела всё от начала и до конца. «Я как раз шла с рынка, смотрю — девочки заходят в подворотню, а за ними эти морды... Я сразу поняла: неладное!»

Я сидела на камнях, прижимая к груди затёкшие руки, и смотрела на Киру.

Она плакала. По-настоящему. Так плачут, когда долго держали в себе что-то страшное, и оно наконец прорвалось. Её плечи вздрагивали, она дышала часто и поверхностно, и слёзы текли, не переставая, а она даже не пыталась их вытирать.

Приют. То, что с ней делали там — я не знаю деталей, но могу представить. А теперь это. Снова. Как будто мало было.

Я подползла к ней. Села рядом, не касаясь, просто чтобы быть в поле зрения.

— Кира, — позвала я тихо.

Она не ответила. Только дрожь усилилась.

— Кира, это я, Мила. Мы в безопасности. Полиция здесь. Никто тебя больше не тронет.

Она медленно, очень медленно повернула голову. Её тёмные, пустые глаза встретились с моими. И вдруг она заговорила. Голос был хриплым, надтреснутым, но в нём звучала такая ярость, что я вздрогнула.

— Я... — начала она и замолчала. Сглотнула. — Я должна была... Если бы они меня... Я бы не...

— Не надо, — перебила я. — Ты ничего не должна. Ты выжила. Это главное.

Она замолчала. Потом её лицо дрогнуло, и я увидела, как что-то в ней ломается. Не в первый раз — может, в сотый, но каждый раз это было по-настоящему. Она закрыла лицо ладонями и заплакала — громко, взахлёб, как плачут дети, которые больше не могут держаться.

Я обняла её. Крепко. Молча.

Приют. Я добралась до всех, до кого могла. Настоятельницу — в бордель, повара и надсмотрщиков — под землю. Я обвалила шахту. Я сожгла завод. Я отомстила.

Но это... это не лечится местью. Это лечится только временем.

Нас отвезли в участок. На полицейском паромобиле — чёрном, с решётками на окнах.

Я, конечно, хотела сразу вернуться в гостиницу, к Юлии, к Леоне, ко всем. Но Кира вообще не располагала к тому, чтобы куда-то идти. Она сидела на заднем сиденье, закутанная в чужой мундир, и смотрела в пол. Её пальцы, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Она не сказала ни слова за всю дорогу.

Да и с её разорванной одеждой... Не поведу же я голую девочку через весь город?

В участке было шумно и душно. Пахло чернилами, дешёвым табаком и мокрой шерстью. Кира сидела на скамье у стены, прижимая к груди мундир, который ей дал полицейский, и смотрела в одну точку.

Я сидела рядом и держала её за руку. Она не отдёргивала. Просто сидела и дрожала.

Я посмотрела на неё и подумала, что ещё один такой день — и я сорвусь.

Но нельзя. Не сейчас. Не при ней.

Мария бы сказала: «Ты справишься, сестрёнка. Ты всегда справляешься». А Якуб бы добавил: «Мы рядом»…

…И я справлюсь. Обязательно.

Мы проторчали в участке, наверное, часа два. Может, больше.

Время в полицейских участках течёт иначе — медленно, вязко, как патока на холоде.

Где-то в соседней комнате монотонно бубнил какой-то пьяный, и его голос сливался с шорохом бумаг, которые устало перекладывали полицейские.

Они осматривали улики — наш пустой мешочек из-под денег, нож Киры, который бандиты бросили, когда убегали.

Опрашивали свидетелей. Бабка, что привела полицию, всё ещё сидела в коридоре и громко, на весь участок, рассказывала каждому встречному, как она «чуть не зарубила клюкой этих негодяев». Опрашивали и нас. Меня — коротко, сухо, по делу. Киру — ещё короче. Она почти не говорила, только кивала или качала головой, и в конце концов её оставили в покое.

Кире дали какую-то одежду взамен разорванной — серую, грубую, явно с чужого плеча. Не служебную. Наверняка кто-то из полицейских пожертвовал своё.

Я была благодарна. Хоть на этом спасибо.

Я рассказала им, что мы не беспризорные. Что у нас есть семья. Что мы остановились в гостинице «Приютъ странника» и что нас там, наверное, уже ищут.

Полицейский — тот самый, с рыжими ушами, что дал Кире мундир, — записал адрес и сказал, что сообщит. А потом нас оставили в одиночестве. Ждать.

Хах. Как тогда. В участке, после всего. Только тогда я была одна, а теперь со мной Кира. И тогда я ждала Амалию, которая так и не пришла. А теперь я знаю: за мной придут. Обязательно.

Обязательно.

Обязательно…

Обязательно ведь придут…

Вот-вот. Сейчас придут. Обязательно. Вот сейчас…

Кира сидела на скамье у стены, закутанная в чужую одежду, и смотрела в пол.

Она больше не плакала. Просто сидела и мелко, почти незаметно дрожала. Я держала её за руку и чувствовала, как холодно её пальцам.

Прошёл ещё час. Может, больше.

Я уже начала клевать носом, когда дверь открылась и вошёл полицейский. Не тот, что нас допрашивал, а другой, постарше, с уставшим лицом и папкой в руках.

— Милана Гольшанская, — произнёс он, глядя в бумаги. — Это вы?

Я замерла.

Что?

— Ваши отпечатки пальцев уже есть в архиве, — продолжал он, не замечая моего состояния. — Вы проходили по делу годичной давности. Исчезновение. Заявление подавала некая Амалия... — он прищурился, вглядываясь в бумагу, — ...Гольшанская. Ваша тётя. Там же указан адрес прописки. Семейный особняк Гольшанских. Мы обязаны вернуть вас домой. Таков протокол.

Я выпала из реальности. Просто выпала. Звуки исчезли, комната поплыла, и осталось только это имя — Милана Гольшанская. Моё имя. Моя фамилия. Мой адрес.

Я — Милана. Дочь Лоренса. Наследница. Меня искали. Или... не искали, но заявление было. Амалия. Она подала заявление об исчезновении. Чтобы замести следы? Чтобы выглядеть заботливой тётей? Или просто потому, что так было надо для бумаг?

— Эй, ты меня слышишь? — Полицейский нахмурился.

— Да, — выдавила я. — Да. Слышу. Домой. Хорошо. Я... я возьму с собой Киру. Она моя сестра.

Он посмотрел на Киру, потом на меня. Задумался. Вздохнул.

— Ладно. Поехали.

Нас погрузили в паромобиль. Тот самый, чёрный, с решётками. Кира сидела, прижавшись ко мне, и молчала. Её пальцы сжимали мою ладонь крепко, до боли. Я не вырывалась.

Мы проехали полчаса. Может, чуть больше. Город за окном менялся: богатые кварталы сменялись ещё более богатыми, особняки вырастали, как грибы после дождя, и наконец паромобиль остановился у ворот.

У этих ворот.

Я вышла. Кира — следом. Полицейские переглянулись и тоже вышли.

Особняк стоял полузаброшенным. Сад зарос. На дверях висела тяжёлая цепь с печатью, а на стене красовалась табличка: «НАЦИОНАЛИЗИРОВАНО НАРОДНОЙ ВЛАСТЬЮ».

Хах. Мой дом. Мой. Национализирован. Как и всё в этом чёртовом мире.

— Здесь должны быть ваши родители, — произнёс полицейский, сверяясь с бумагами. — Лоренс Гольшанский и Ирина Гольшанская. Они указаны в базе как ваши законные опекуны. Но... — он оглядел заросший сад, заколоченные окна, цепь на дверях, — ...их тут явно нет.

— Они умерли, — сказала я ровно.

Полицейский осёкся. Крякнул. Потёр переносицу.

— Понятно. Соболезную. Тогда... тогда мы вернёмся в участок. Будем разбираться.

Мы снова поехали в участок. Я попросила их передать в гостиницу, где я и что со мной всё в порядке. Они пообещали. Кира по-прежнему молчала.

В участке мы просидели до конца смены.

Я узнала, что новый «хозяин» моего дома был каким-то политиком — из тех, кто всплыл после революции. Его арестовали при роспуске Сейма, и особняк просто национализировали, недолго думая.

А поскольку я по документам всё ещё числилась здесь прописанной, полиция теперь ломала голову, что со мной делать.

Полицейские жутко удивились, что мои родители, указанные в базе, отсутствуют. Я и сама удивилась, что меня вообще внесли в базы. И что Амалия, которая продала мой дом и сбежала, не потрудилась подчистить хвосты. Впрочем, ей это было уже не нужно. Она была далеко.

Амалия. Наверняка она просто заплатила куда надо, и все документы остались лежать в архиве, забытые. Она не могла просто взять и вычеркнуть меня. Всё-таки, мой отец же был шляхтичем.

Я сидела на скамье, привалившись спиной к стене, и переваривала всё это.

Кира по-прежнему была рядом. Она уже не дрожала так сильно. Просто сидела, глядя перед собой, и молчала.

А потом дверь участка с грохотом распахнулась.

— ГДЕ?! — раздался голос, от которого у меня внутри всё дрогнуло. — ГДЕ МОЯ МАЛЕНЬКАЯ КОШЕЧКА?!~

Юлия. Ворвалась, как ураган. Её глаза горели, уши стояли торчком.

— Вы кто?! — рявкнул дежурный полицейский, вскакивая.

Юлия застыла. Всего на мгновение — но я заметила, как дрогнули её уши. Потом она выпрямилась, расправила плечи, и на её лице расцвела та самая улыбка — сладкая, чуть пошловатая, с прищуром. Улыбка крольчихи, которая точно знает, что делает.

— Я э-э-э... Я мама этих двух девочек~.

Полицейский опустил глаза в бумаги. Потом снова поднял их на Юлию.

Его взгляд скользнул по её длинным кроличьим ушам, по пушистому хвосту, по фигуре — и в его глазах мелькнуло узнавание. Крольчиха.

Он посмотрел на меня — тёмные волосы, кошачьи уши, худая, плоская, как доска. Потом на Киру — рыжая, с круглыми кошачьими глазами, на пару лет старше.

Мы были максимально не похожи.

Вообще.

Ни одной общей черты.

Юлия поняла это без слов. Она перехватила его взгляд и сделала то, что делают все крольчихи, когда нужно срочно отвлечь внимание.

Она встала в максимально пошлую позу: выпятила грудь, прогнулась в спине так, что ягодицы стали видны даже под свободным платьем, и чуть приподняла подол, поправляя его на бёдрах. Движение было плавным, отточенным, почти рефлекторным.

Видимо, спать со всеми встречными считалось нормой среди кроличьих.

Полицейский посмотрел на это. Потом на Юлию. Потом снова на это.

Его лицо исказилось гримасой отвращения. Той самой, с какой чистокровные смотрят на грязнокровных, когда те «забываются».

Я видела, как в его голове борются два желания. Первое — просто закрыть дело, отдать нас «матери» и забыть этот цирк как страшный сон. Второе — закрыть саму «мать» в камере на пару суток за проституцию.

Потому что то, что она сейчас делала, в приличном обществе называлось именно так.

Пора вмешаться. Подыграем.

— МАМА! — закричала я, вскакивая со скамьи и бросаясь к Юлии. — Мама, я так испугалась! Нас чуть не убили! Там были бандиты, они... они... — Я уткнулась лицом в её плечо и всхлипнула — по-настоящему, потому что слёзы вдруг подступили сами.

Юлия обняла меня крепко, прижала к себе, и её руки дрожали.

— Моя маленькая кошечка~, — прошептала она, и в её голосе не было ни «хи-хи», ни игривости. Только боль и облегчение. — Я чуть с ума не сошла~. Я думала... я боялась... Никому тебя не отдам~. Никому~. Слышишь?~

Она разжала объятия, посмотрела на Киру — та всё ещё сидела на скамье, сжавшись в комок, — и без колебаний обняла и её.

— Ты тоже~, — тихо сказала она. — Ты тоже моя кошечка~. И ты в безопасности~. Обещаю~.

Кира не отстранилась. Она замерла, а потом тихо, почти беззвучно, задрожала. Не от страха — от чего-то другого. Может, от того, что её впервые назвали «своей».

Полицейский смотрел на эту сцену, и его лицо медленно смягчалось. Он вздохнул, махнул рукой и буркнул:

— Ладно. Забирайте. И чтобы я вас больше здесь не видел.

Юлия просияла, подхватила нас обеих под руки и буквально вынесла из участка.

Мы вышли на улицу. Дождь наконец-то кончился. Я шла, прижатая к Юлии, и чувствовала, как внутри медленно, неумолимо разжимается что-то, что было сжато уже очень, очень давно.

Я — Милана Гольшанская. У меня есть имя...

Мы ввалились в гостиницу втроём — я, Кира и Юлия, которая всё ещё прижимала нас к себе, как наседка птенцов. Леоны и Яна пока не было, но Юлию это, кажется, не волновало.

Она усадила нас на диван, закутала в пледы, налила чаю и принялась обнимать по очереди — сначала меня, потом Киру, потом Лию, которая выскочила из спальни, едва заслышав наши голоса.

— Мои девочки~, — причитала Юлия, и в её голосе дрожали слёзы. — Мои маленькие, бедные девочки~. Я чуть с ума не сошла~. Я думала, вас уже нет~. Думала, опять опоздала~. Но вы здесь~. Вы живые~. И я теперь точно вас не упущу~.

Она обвела нас троих взглядом. Меня, всё ещё бледную и помятую; Киру, закутанную в чужую одежду, с пустыми глазами; Лию, которая ничего не понимала, но уже прижималась к Юлии, потому что чувствовала: случилось что-то плохое.

— Всё, — заявила Юлия и выпрямилась, уперев руки в бока. — Решено. Я удочеряю вас. Всех. Официально~.

— Что? — я поперхнулась чаем.

— Ты, маленькая кошечка~. Ты, Кира~. И ты, Лия~. Отныне вы — мои дочери. И никакая полиция, никакие архивы, никакие дурацкие законы нас не разлучат~. Я не знаю, как это оформить, но я это сделаю~.

— Юлия, — начала я, — это, конечно, очень мило, но...

— Никаких «но»~! — Она топнула ногой. — Я сказала — удочеряю. Значит, удочеряю~. С этого дня вы — моя семья. Официально. Даже если весь мир будет против~.

С кровати, где лежал перебинтованный Казик, донёсся хриплый голос:

— Поздравляю. Теперь у тебя трое детей. И один бесполезный мужик с переломанными рёбрами. Не забудь и меня усыиновить. Я тоже хочу быть чьим-то сыном.

— Ты будешь наказан~, — не оборачиваясь, пообещала Юлия.

— Я всего лишь пошутил!

— Потом обсудим твоё наказание~.

Казик осёкся и на всякий случай замолчал.

Юлия, не теряя ни секунды, стащила с меня и Киры нашу уличную одежду — грязную, мятую, местами порванную, — и принесла чистую. Меня переодела в домашнее платье, Киру — в мягкую рубаху.

Лия уже успела испугаться, что её не переодевают и потребовала, чтобы её тоже переодели во что-нибудь. Юлия рассмеялась, переодела и её заодно, хотя та и так была в чистом.

— Так~, — сказала она, отряхивая руки, — а теперь — праздник~. В честь образования нашей семьи~. Я иду в ресторанчик и заказываю всё, что есть в меню. Возражения не принимаются~.

В комнате повисла тишина. Я сидела на диване, прижав к себе Лию, которая немедленно забралась ко мне на колени. Кира устроилась рядом и, кажется, начала понемногу отходить — её пальцы, до этого судорожно сжимавшие край пледа, расслабились, и она даже взяла чашку с чаем.

Прошло, наверное, минут двадцать. Потом дверь открылась, и вошли Леона с Яном.

Они шли рядом. Почти касаясь плечами. Ян был красным, как помидор, и его уши стояли торчком — не висячие, как обычно, а именно торчком, что случалось с ним крайне редко. Леона, напротив, была спокойна — даже слишком спокойна для себя. В её руке не было ножа. Она не хмурилась.

И — о чудо — они держались за руки. Пальцы Яна осторожно, почти робко касались её ладони, и Леона не отдёргивала руку.

Хах. Свидание удалось. Они всё-таки признались. Или, может, Леона просто решила снова эксплуатировать Яна, а он, как всегда, рад стараться.

Они переступили порог, и их приподнятое настроение разбилось о реальность, как волна о скалы. Леона первой заметила наши лица. Что у нас на запястьях следы от верёвок. Что Лия прижимается ко мне слишком крепко, словно боится отпустить.

— Что случилось? — спросила Леона. Её голос прозвучал ровно, но я видела, как напряглись её плечи.

Ян перевёл взгляд с меня на Киру, и его уши безвольно опустились. Он открыл рот, но не издал ни звука. Просто стоял и смотрел, как его счастье только что рухнуло в пропасть.

— Мы попали в переделку, — сказала я коротко. — Бандиты. В подворотне. Нас ограбили, связали. Киру едва не изнасиловали.

Ян издал какой-то сдавленный звук — то ли всхлип, то ли стон. Его плечи опустились. Он смотрел на Киру, и в его глазах стояли самые настоящие, искренние слёзы. Леона поникла.

Я никогда не видела её такой — не злой, не раздражённой, а именно поникшей. Как будто из неё вынули стержень.

И в этот момент в комнату вплыла Юлия. Она вернулась из ресторанчика, сияя, как начищенный злотый, и с порога объявила:

— Я заказала всё~! Будет пирог, и жаркое, и сладкое, и...

Она осеклась. Увидела лица. Увидела Яна и Леону, стоящих у двери с видом побитых собак.

— Вы, — произнесла она, и в её голосе зазвенела та самая сталь, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. — Вы двое. Вы были с ними. Вы должны были их защищать. Вы...

— Юлия, — начала я, но она не слушала.

— Вы оставили их одних! — Её голос сорвался на крик. — Двух детей! Одних! В незнакомом районе! Вы понимаете, что могло случиться?! Вы понимаете, что случилось?!

— Юлия, это не их...

— Молчи, маленькая кошечка~! — Она даже не взглянула на меня. — Я с ними говорю~!

Она шагнула к Леоне и замахнулась — по-настоящему, без всяких «хи-хи». Леона стояла неподвижно, глядя ей прямо в глаза, и не пыталась уклониться.

Но за мгновение до удара Ян вдруг шагнул вперёд и заслонил её собой. Просто встал между Юлией и Леоной, раскинув руки, как щит.

— Не смей, — сказал он. Его голос дрожал, но в нём была сталь. — Не смей её бить. Это не её вина. Если хочешь — бей меня. Но её не трогай.

Юлия замерла. Её рука, занесённая для удара, дрогнула и медленно опустилась. Она смотрела на Яна. На этого застенчивого, вечно краснеющего волка, который только что впервые в жизни посмел ей перечить, и в её глазах медленно, как рассвет, разгоралось что-то похожее на уважение.

Леона, стоявшая за спиной Яна, посмотрела на него так, будто увидела впервые. Не как неуклюжего ухажёра, не как «волчонка, которого нужно защищать». Как мужчину. Как своего.

Хах. Маски сброшены. Они могут не притворяться, что не вместе. Теперь это очевидно даже Юлии.

— Ладно~, — произнесла Юлия, и её голос снова стал мягким, обволакивающим, — ладно~. Вы не виноваты. Я просто испугалась~. Очень испугалась~. Простите меня~.

Она обняла их обоих — Леону, которая всё ещё стояла с каменным лицом, и Яна, который тут же покраснел и начал бормотать что-то про «всё в порядке».

А потом обняла и нас троих. Всех разом.

— Никому~, — прошептала она, уткнувшись лицом в мои волосы. — Никому вас не отдам~. Никогда~. Слышите?~ Ни-ко-му~.

Кира, всё это время сидевшая на диване, вдруг поднялась. Она подошла к столу, на котором стояли чашки, и принялась расставлять их ровно — ручками в одну сторону, на одинаковом расстоянии друг от друга.

Потом поправила салфетки. Потом переставила мои туфли, которые стояли чуть дальше от стены, чем нужно.

Её движения были спокойными, методичными, почти медитативными.

Хах. Вернулась. Наша Кира. Снова в порядке.

Я сидела, прижатая к Юлии, и смотрела на них. На Киру, которая поправляла складки на скатерти. На Леону, которая всё ещё стояла рядом с Яном и не отпускала его руку. На Яна, который краснел и не знал, куда девать глаза, но руку тоже не отпускал. На Лию, которая уже клевала носом у меня на коленях.

На Казика, который с кровати подал голос:

— А меня кто-нибудь обнимет? Нет? Никто? Ну и ладно. Я сам себя обниму. Вот так.

И он действительно обнял себя за плечи, насколько позволяли перебинтованные рёбра, и замер с выражением глубочайшей, вселенской скорби.

Юлия умчалась в ресторан готовить вечеринку, и в комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном моросит дождь и как посапывает Лия, пристроившаяся у меня под боком.

Мы лежали на кровати втроём: я, Кира и Лия.

Вернее, я лежала на спине, Кира прижималась к моему плечу с одной стороны, а Лия — с другой. Маленькая лисичка уже почти спала, её хвост обвивал мою ногу, а уши подрагивали во сне. Кира не спала. Она лежала, глядя в потолок, и молчала.

Я чувствовала её напряжение — плечо, прижатое к моему, было твёрдым, как камень.

Я не торопила. За последние месяцы я научилась понимать, когда собеседнику нужно выговориться, а когда — просто помолчать. Сейчас было первое.

— Когда меня привели в приют, — начала она, и её голос прозвучал глухо, отрывисто, словно она выталкивала слова через силу, — меня отправили в шахту. Я была маленькая. Младше тебя. Там было грязно. Очень грязно. Везде. На полу, на стенах, на одежде. Я не могла. Не могла спать в грязи. Не могла есть. Меня тошнило. Каждый раз.

Она замолчала. Я не шевелилась. Лия тихо посапывала.

— Я начала убираться, — продолжила Кира. — Сначала вокруг себя. Свой угол, свои доски. Потом вокруг других. Они смеялись. Говорили, что я ненормальная. Но мне было... легче. Когда вещи стояли ровно. Когда не было пыли. Когда всё было на своих местах. Как будто я что-то могу. Хоть что-то.

Я понимаю. Я сама цеплялась за обезболивающее заклинание, как за единственную ниточку.

— Настоятельница заметила, — Кира говорила, не глядя на меня. Её глаза были прикованы к потолку, но я знала: она видит не его. Она видит приют. — Она увидела, что я постоянно убираюсь. Постоянно что-то чищу, ровняю, мою. И вместо того чтобы наказывать... она перевела меня. С шахты — на уборку. И на помощь по приюту. Я мыла полы, чинила одежду, расставляла вещи. Я работала, даже когда остальные дети спали. Я почти не спала.

— А другие? — тихо спросила я, хотя уже знала ответ.

— Ненавидели. — Кира усмехнулась — криво, горько, без капли веселья. — За то, что я «любимица». Что меня не бьют, не заставляют таскать вагонетки. Они не понимали. Я работала больше них. Я почти не спала. Но им было плевать. Они плевали мне в еду, когда я отворачивалась. Били, когда надсмотрщики не видели. Обзывали. «Подлиза». «Крыса». «Грязная шлюха настоятельницы».

Я молчала. В приюте действительно были такие — те, кто ненавидел «любимчиков» больше, чем надсмотрщиков.

Я сама была не лучше. Я тоже смотрела на тех, кто работал в приюте, а не в шахте, и думала: «Везёт же». Я не понимала.

Кира наконец повернула голову и посмотрела на меня. Её тёмные глаза блестели — не от слёз, а от чего-то другого. Может, от облегчения. Может, от того, что наконец-то кому-то выговорилась.

— А потом появилась Лия, — произнесла она, и её голос изменился. Стал тише. Мягче. — Её привели — чистенькую, пушистую, с этими огромными зелёными глазами. Она была чистокровной. Её должны были продать, но не успели… Она... она была как маленькое солнышко. Все её любили. Даже те, кто меня ненавидел, — они её не трогали. И она... она подошла ко мне. Сама.

Кира замолчала. Я чувствовала, как она перебирает в памяти этот момент — момент, когда всё изменилось.

— Я думала, она тоже будет меня ненавидеть, как все. А она протянула мне конфету. Обычную. Мятную. Сказала: «Ты, наверное, устала. Съешь». — Кира всхлипнула — тихо, почти беззвучно. — Я не понимала. Я думала — это какая-то ловушка. Но она просто сидела рядом и улыбалась. Каждый день. Просто сидела и улыбалась. И тогда я... я решила, что буду её защищать. Чего бы это ни стоило.

Я знаю, каково это. Когда кто-то дарит тебе конфету в аду. Когда кто-то видит в тебе не вещь, не инструмент, не грязь — а просто тебя. Я тоже так решила. Только мою конфету мне дала не Лия, а Мария.

Кира замолчала. Надолго. Я не торопила. Я знала: сейчас будет то, о чём говорить страшнее всего. И я знала, о чём именно. Мне не нужно было спрашивать. Я сама прошла через это.

— Однажды ночью что-то взорвалось, — произнесла она наконец, и её голос стал жёстче, отрывистее. — В приюте. Началась паника. Все бегали, кричали. Никто ничего не понимал. А я поняла.

Тот самый взрыв. Мой. Когда меня пытались продать за два парвуса, и я активировала заклинание. Я убила того рабочего.

— Я поняла, что это шанс, — продолжала Кира, не замечая моего состояния. — В ту же ночь я убираюсь, как обычно. Взяла нож. Один из охранников... он был один. Я ударила его. Сзади. Он даже не вскрикнул. Я взяла Лию — она спала, я завернула её в одеяло, — и мы ушли. Просто ушли. Нас никто не искал. Всем было плевать.

Она замолчала. В комнате повисла тишина — густая, плотная, как вода на глубине. Лия тихо посапывала, прижавшись к моему боку.

Я долго молчала. Потом повернула голову и встретилась с Кирой взглядом. Её глаза были сухими, но в них стояло что-то такое, что я слишком хорошо знала. Ожидание. Она ждала, что я скажу. Ждала осуждения? Жалости? Понимания?

— Ты сделала то, что должна была, — сказала я. — Ты защитила её. Ты вытащила вас обеих. Это главное.

Кира выдохнула долгим, прерывистым выдохом и закрыла глаза. Её плечи, которые всё это время были напряжены, медленно опустились. Она прижалась ко мне чуть крепче и затихла.

Лия во сне пробормотала что-то неразборчивое и сильнее обвила мою ногу хвостом.

Мы лежали втроём на кровати, и тишина была уже не той, что раньше. Не гнетущей, не напряжённой — а тёплой, обволакивающей, как плед, которым Юлия укрывала меня по ночам.

Кира прижималась к моему плечу, и её дыхание было ровным и спокойным. Лия посапывала с другой стороны, уткнувшись носом в мой бок.

Мой хвост сам собой скользнул в сторону и коснулся хвоста Киры. Она не отдёрнула. Наоборот — её хвост, тонкий и гибкий, обвился вокруг моего, и я почувствовала тепло её шерсти.

— Знаешь, — прошептала я, глядя в потолок, — я тоже прошла через это. Через приют. Через шахту. Через этих... которые приходили по ночам.

Кира не ответила. Только сжала мою ладонь крепче.

— Я тоже думала, что никому не нужна, — продолжала я. — Что меня бросили. Что я — просто вещь. Но потом... потом я нашла свою семью. И теперь я здесь. И ты здесь. И мы больше не одни.

— Не одни, — эхом повторила Кира. Её голос был тихим, но в нём больше не было той глухой, безнадёжной пустоты, что раньше. — Я... я сделаю для тебя что угодно. Я не забуду.

— Я тоже не забуду, — ответила я. — И я обещаю: я защищу тебя. Любой ценой. Вы обе — моя семья. И я никому не дам вас в обиду.

— Я не спала, — вдруг подала голос Лия, и мы обе вздрогнули.

Она подняла голову и посмотрела на нас своими огромными зелёными глазами. Они были ясными, без тени сонливости.

— Ты... ты всё слышала? — спросила я.

— Да. — Она села и обняла нас обеих — крепко, отчаянно, прижимаясь щекой к моему плечу, а хвостом обвивая талию Киры. — Я тоже. Я тоже сделаю всё, что ты попросишь. Всё-всё. Ты только скажи.

Я хотела ответить что-то вроде «ты ещё маленькая, тебе не нужно», но слова застряли в горле.

Потому что я вдруг посмотрела на неё — по-настоящему. Не как на ребёнка, которого нужно защищать. Не как на пушистую лисичку, которая мурлычет, когда ей чешут уши.

А как на ровесницу. На девочку, которая прошла через тот же ад, что и я. Через приют. Через голод. Через страх. Через тех, кто приходил по ночам. Она выжила. Как я. Как Кира.

Она не ребёнок. Она — такая же, как мы. Просто её способ выжить — быть солнышком. Мой — быть монстром. Киры — контролировать всё вокруг.

Я посмотрела на Киру. Она смотрела на меня. Её глаза блестели в полумраке, и я видела в них то, чего не видела раньше. Не просто благодарность. Не просто преданность. Что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия.

Наши взгляды встретились, и я почувствовала, как щёки заливаются теплом. Совсем чуть-чуть. Кира тоже чуть порозовела, но не отвела глаз. Мы смотрели друг на друга, и слов не требовалось.

Вот оно. То, чего не могли дать мне Мария и Якуб.

Они любили меня. Они заботились обо мне. Они понимали, что мне было больно.

Но они никогда не знали, насколько. Они сочувствовали моей боли — но не разделяли её.

А эти двое... они действительно знают.

Они понимают, каково это — лежать на грязных досках и не мочь пошевелиться. Каково это — когда твоё тело тебе не принадлежит. Каково это — ненавидеть себя и всё равно выживать.

Мария и Якуб всегда будут в моём сердце. Всегда. Никто и никогда не займёт их место. Но рядом с этой пустотой, которую они оставили, теперь появилось что-то ещё. Не взамен. В дополнение.

Как будто в комнате, где горела только одна свеча, зажглись ещё две — маленькие, робкие, но настоящие.

Я медленно, почти неосознанно, протянула руку и коснулась щеки Киры. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её кожа была тёплой. Очень тёплой. Лия, наблюдавшая за нами, тихо вздохнула и положила голову мне на плечо, а её хвост скользнул по моей ноге и замер, переплетаясь с нашими.

Три хвоста скрутились в косичку.

— Мы справимся, — прошептала я. — Теперь — вместе.

— Вместе, — эхом отозвалась Кира.

— Вместе-вместе, — добавила Лия и прижалась крепче.

Этот ценный, глубоко личный момент был безбожно и окончательно испорчен Юлией. Она просто вломилась в комнату — без стука, без предупреждения, — и застыла на пороге, окидывая нас сияющим взглядом.

— Та-а-ак~! — пропела она, и в её голосе звенело предвкушение. — Праздник готов! Все вниз! Немедленно!~ Возражения не принимаются!~

Мы втроём подскочили на кровати, как ошпаренные.

Лия чуть не свалилась на пол, запутавшись в собственных хвостах. Кира моментально отдёрнула свой хвост от моего и выпрямилась, как по стойке смирно, но её щёки всё ещё горели.

Я попыталась придать лицу максимально невозмутимое выражение, но, кажется, получилось не очень.

— Мы уже идём, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Конечно, идёте~, — Юлия прищурилась, и в её глазах заплясали те самые бесенята. — Только сначала скажите мне, почему у вас такие красные щёчки?~ Хи-хи~. Вы тут без меня чем-то интересным занимались?~

— НЕТ! — хором выпалили мы втроём.

— Хи-хи-хи~. Конечно, нет~. Маленькие кошечки никогда не врут своей мамочке~. — Она развернулась и, покачивая бёдрами, направилась к лестнице. — Жду всех внизу через пять минут!~ Кто опоздает — будет наказан!~

Мы переглянулись. Лия прижала уши. Кира сжала губы в тонкую линию. Я вздохнула и первой встала с кровати.

Тц. И как она всегда умудряется появляться в самый неподходящий момент? У неё на это особое чутьё, что ли?

В ресторанчике было... празднично.

Честное слово, я не ожидала, что Юлия успеет организовать всё это за такой короткий срок. На столах стояли вазы с цветами — обычными полевыми, но всё равно красивыми. Со стен свисали какие-то ленты, явно нарезанные из старых простыней, но подкрашенные и завязанные бантами.

Даже хозяин-медведь, дядя Миша, расстарался: он выставил на стойку блюдо с крошечными булочками, украшенными сахарной пудрой, и, увидев нас, прогудел:

— Поздравляю! Вот, от меня небольшой подарок. Сладкое. Для всей семьи.

— Спасибо! — хором сказали Лия и Юлия, и Лия тут же потянулась к булочкам.

Даже Казик спустился. Он сидел за столом, перебинтованный, бледный, но с бокалом в руке и с таким выражением лица, будто только что совершил подвиг, добравшись сюда.

— Я здесь! — объявил он, хотя его никто не спрашивал. — Живой. Почти. Если что, я буду сидеть и страдать, но пить за здоровье нашей мелкой командирши — это святое.

— Тебе нельзя пить, — напомнила Леона, не оборачиваясь.

— Это не алкоголь! Это... компот. Почти. Там градусов — кот наплакал.

— Там градусов — как в бочке с сидром, — мрачно заметил Ян, принюхиваясь к бокалу Казика.

— Неправда! Это... ну, хорошо, может, чуть-чуть больше. Но я же страдаю! Мне можно!

Все, кроме нас троих, налили себе бокалы — кто вино, кто компот (настоящий), кто что. Юлия поднялась и постучала ложечкой по бокалу.

— Дорогие мои!~ — начала она, и её голос зазвенел. — Сегодня мы собрались здесь по очень важному поводу!~ Моя маленькая кошечка, Милана Гольшанская, наконец-то нашла свой дом!~

Все захлопали. Даже какие-то случайные постояльцы, сидевшие за соседним столом, присоединились — видимо, Юлия успела их завербовать.

— Правда, — продолжала Юлия, — дом пока что национализирован, опечатан и вообще не совсем наш~. Но это мелочи!~ Главное — мы знаем, где он!~ И мы его обязательно вернём!~

Леона поднялась и подняла бокал. Её лицо было серьёзным, даже торжественным.

— Я обещаю, — сказала она, глядя прямо на меня. — Я куплю тебе этот дом. Чего бы это ни стоило. Ты заслужила.

— Леона, — начала я, но она перебила:

— Нет. Я сказала — куплю. Значит, куплю. Не спорь.

Я не стала. Просто кивнула и почувствовала, как внутри разливается тепло.

А потом Юлия откашлялась и заговорила снова:

— И ещё кое-что~. — Она обвела взглядом всех присутствующих. — Я хочу объявить официально. С сегодняшнего дня Мила, Кира и Лия — мои дочери~. Я удочеряю их~. Навсегда~.

В зале повисла тишина.

Потом Ян, который сидел рядом с Леоной, вдруг начал хлопать. Громко. От души. Леона присоединилась. Казик, кряхтя, тоже. А потом — все остальные. Постояльцы, которые понятия не имели, кто мы такие, хлопали и улыбались. Дядя Миша за стойкой вытер глаза уголком фартука.

— Поздравляем! — крикнул кто-то.

— Счастья семье!

— Горько! — ляпнул Казик.

— Заткнись, — хором сказали мы с Леоной, и он заткнулся.

Кира, которая всё это время сидела молча, вдруг встала. Она подошла к столу, взяла нож и принялась резать торт. Медленно. Методично. С абсолютной точностью. Каждый кусочек — идеально ровный, одинакового размера, с безупречно прямыми краями. Она разложила их по тарелкам и молча села обратно.

— Спасибо, Кира~, — пропела Юлия.

— Пожалуйста, — тихо ответила Кира.

Потом всё смешалось.

Казик напился до состояния частично разумного существа и начал рассказывать дяде Мише какую-то невероятную историю про карточный долг и трёх лисиц.

Юлия щебетала со случайными посетителями, которые каким-то образом оказались втянуты в наш праздник.

Ян и Леона сидели в углу с бокалами и что-то обсуждали — тихо, почти интимно. Я видела, как Леона чуть улыбнулась, и как Ян, красный, как помидор, что-то пробормотал в ответ.

Тц. Если так пойдёт и дальше, у нас в группе скоро станет четверо детей. Хм, стоп. Они-то взрослые. Тогда ладно.

Я перевела взгляд на Юлию. Она стояла у стойки и оживлённо беседовала с каким-то молодым котом, который явно не понимал, как он здесь оказался, но уже не мог уйти.

Надо будет ещё Юлию и Казика с кем-нибудь свести...

Мой взгляд упал на Казика. Он как раз пытался показать фокус с исчезающей монетой и уронил её в суп. Монета пошла ко дну. Казик, недолго думая, полез за ней вилкой.

...С Юлией?! НЕТ-НЕТ-НЕТ! Я не допущу, чтобы этот алкаш стал моим приёмным отцом! Кто угодно другой! Хоть дядя Миша! Хоть тот маг из больницы! Хоть... да кто угодно, но не Казик!

Я помотала головой, прогоняя эту ужасную мысль, и перевела взгляд на Киру и Лию. Они сидели за столом и ели торт. Лия заметила мой взгляд и чуть улыбнулась. Кира тоже подняла глаза и молча подвинулась, освобождая место рядом с собой.

Поняла.

Я подошла и села. Лия немедленно прилипла к моему плечу и обвила хвостом мою талию. Кира налила мне чай — ровно, до края, но не пролив ни капли, — и положила на тарелку кусочек торта. Идеально ровный. Самый красивый.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответила она и чуть-чуть подвинулась ближе.

Мы сидели втроём и ели торт, и вокруг гремел праздник, но здесь, за нашим столом, было тихо. Спокойно.

Как дома.