Юлия доходчиво объяснила двум девочкам, какое унижение их ждёт. Я помню это чувство — когда чьи-то пальцы находят точку за ухом и нажимают, и ты ничего не можешь сделать, только мурлыкать, как последняя дура, и бояться, что расслабишься до мокрых пятен на платье.

Помнится, я когда-то мяукнула «ойк» в дворцовом холле именно поэтому. Боялась наделать лужу, а в итоге наделала позора на всю оставшуюся жизнь.

Эти двое были полностью парализованы. Не могли сжать бёдра, не могли сопротивляться. Да и не сильно они сопротивлялись поглаживанию. Ну, не то чтобы у них был выбор... Но теперь им нужна чистая одежда.

Рыжая кошка смотрела на Юлию с выражением ужаса, ненависти и вселенского страха. Лисичка тряслась.

Хаха. Чтож, они почти готовы к кульминации диалога с Юлией.

Та, кстати, даже и не спрашивала про деньги. Девочки и так про них прекрасно понимали. Но следующие пару часов они не смогут произнести ни слова. Даже их крики были не словами, а просто монотонными визгами, заглушёнными кляпом.

Прохожим, разумеется, было глубоко наплевать на какой-то там парк. У них своих бед хватало. Да и район не самый благополучный — небось, тут каждый день похищают пару детей, иначе бы этих воровок уже давно поймали.

В любом случае, Юлия продолжала их унижать. Теперь она рассказывала им забавные факты про их организм. Её послушать — так вообще интересно. Сколько и чего они могут принять внутрь себя до фатальных последствий для их жизнедеятельности, насколько могут растягиваться некоторые из отверстий...

Я, разумеется, отошла подальше, чтобы не слышать информацию, вредную для моей детской психики. А вот лисичка... Она, пожалуй, моя ровесница, может, чуть-чуть младше. Но слушала, аж не моргая — не могла.

Бедняжка. Ну, в следующий раз она подумает, прежде чем воровать золото.

И вообще, они это заслужили. У них нет чувства меры. Они не понимают, что укради они золото у кого-нибудь другого — их бы сначала сломали чем-нибудь, а затем пустили бы обеих по кругу. Они ведь даже не попытались толком скрыться, словно не понимали, насколько это много — четырнадцать злотых.

Когда-то, всего ради двух злотых, нас с Марией готова была продать даже Агата. А эти двое... Они просто не знали, с чем играют.

Это будет ценным уроком для них. Лисичка аж плачет. И она думает, я куплюсь на эти слёзки?

Но как она это делает? Она же не должна иметь возможности двигаться. Как она вызывает эти фальшивые...

Я пригляделась. Её глаза смотрели прямо на меня. И в них не было ни капли фальши. Только страх. Настоящий, животный, детский страх. Она не играла. Она действительно боялась.

Хпмф. Ладно. Допустим. Но это ничего не меняет.

Слёзные железы — это не мышцы. Это... что-то другое. Они работают сами по себе, без приказа мозга. Как сердце. Как дыхание. Как боль.

Хах. Значит, даже парализованная, она может плакать. Единственное, что ей осталось. Единственное, что она ещё контролирует. Или не контролирует — просто её тело кричит вместо неё.

Я смотрела, как слёзы катятся по её щекам, и что-то внутри меня дрогнуло. Какое-то… воспоминание.

Я сама лежала так. В чулане. На грязных досках, после того как бандит слез с меня. Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. И слёзы текли сами по себе, без моего разрешения. Единственное, что у меня осталось. Единственное, что он не мог у меня отнять.

И я помню, как думала тогда: «Гори. Весь этот мир. Гори». И я заставила его гореть. Я уничтожила половину деревни, форт Келана, Гильдию. Я стала монстром, которым меня сделали. А теперь я сижу на скамейке и смотрю, как другая маленькая девочка плачет, парализованная, беспомощная, связанная.

И та, кто её мучает, — моя Юлия. Моя.

— Юлия, — позвала я. Мой голос прозвучал глухо, но она услышала. Обернулась, и её улыбка поблёкла, когда она увидела моё лицо.

Я поднялась и подошла к ней. Кошка смотрела на меня с ненавистью. Лисичка — с ужасом.

— Хватит. Отпусти.

— Что?~ — Её глаза расширились. — Но, маленькая кошечка, они же...

— Я сказала — хватит.

Она хотела возразить. Я видела это по тому, как дрогнули её уши. Но что-то в моём лице заставило её замолчать. Медленно, очень медленно, она убрала руки от лисички и выпрямилась.

— Мы не работорговцы, — сказала я, и слова давались тяжело, как будто каждое весило тонну. —Мы не те, кто ломает детей, потому что может. Мы — стая. И стая не пытает. Стая защищает. Даже если эти двое — не наши. Даже если они украли наш дом. Мы не опустимся до этого.

Юлия долго смотрела на меня. Потом её лицо смягчилось.

— Хорошо~, — прошептала она. — Как скажешь, маленькая кошечка~.

Я присела на корточки перед лисичкой. Она смотрела на меня огромными, полными слёз глазами.

— Я развяжу вас. Вы отдадите нам деньги. Все, до последнего парвуса. И вы уйдёте. Поняла?

Она не могла ответить — кляп всё ещё был во рту. Но её веки дрогнули. Она моргнула. Раз. Другой.

Она всё ещё парализована. Она будет парализована ещё пару часов.

— Юлия.

— Да, маленькая кошечка~?

Вздох.

— ...Для начала их нужно переодеть. Где-нибудь... А мы на улице...

Юлия кивнула, подхватила миномёт и винтовки, и скрылась в сумерках — искать убежище.

Я осталась одна. Ну, не совсем одна.

На скамейке, привалившись друг к другу, сидели две парализованные девочки с кляпами во рту.

Я перевела взгляд на лисичку. Она уже не плакала. Просто сидела и смотрела на меня огромными зелёными глазами, в которых застыла целая вселенная страха. Её пушистый хвост безвольно свесился со скамейки и почти касался земли. Уши дрожали.

Я вспомнила, как она просила Казика погладить их — «они очень пушистые, все говорят». Тогда это было частью схемы. Приманкой. А теперь...

Хпмф. Ладно.

Я протянула руку и коснулась её уха. Мягкое. Очень мягкое. Даже мягче, чем у меня. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, а потом медленно, почти незаметно, прикрыла глаза. Её дыхание, до этого частое и поверхностное, стало чуть ровнее. Слёзы перестали течь.

Я медленно, осторожно, едва касаясь гладила её уши, и чувствовала, как она расслабляется. Как уходит дрожь из плеч.

Её хвост медленно лёг мне на колени.

Она реагировала на меня так, будто я не пыталась пару минут назад сдать её крольчихе для просвещения. Как будто я была не врагом, а кем-то, кому можно доверять.

Неужели ей правда так нравится, когда гладят её уши?

Ну, это вообще-то приятно, но…

Не настолько же, чтобы забыть, что я с ней сделала? Точно не настолько, чтобы мурлыкать, как котёнок, уткнувшись в мои колени.

Хах. Может, она просто истосковалась по ласке?

Рыжая кошка смотрела на нас исподлобья. В её тёмных глазах не было ни страха, ни благодарности. Только ненависть. Чистая, незамутнённая, почти восхищённая в своей интенсивности ненависть.

Она не понимала, что я делаю. И не понимала, почему её напарница позволяет себя гладить той, кто только что угрожал им смертью. Я встретила её взгляд и не отвела глаз.

— Твоя подруга умнее тебя, — сказала я тихо. — Она знает, когда нужно расслабиться и переждать. А ты до сих пор готова драться. Это хорошо. Это значит, ты ещё не сломана. Но сейчас драться бесполезно. Паралич пройдёт через пару часов. Тогда и поговорим.

Её пальцы, всё ещё неподвижные, чуть дрогнули.

Вернулась Юлия. С винтовкой за плечом, миномётом под мышкой, и довольной улыбкой на лице.

— Я нашла местечко~, — пропела она. — Старое здание, заколоченное, но внутри тепло. Там уже живут бездомные, но они с радостью уступили комнату женщине с винтовкой~. Хи-хи. Какие вежливые зверолюди.

— Запугала?

— Совсем чуть-чуть~. Показала им ствол и улыбнулась. Они сразу поняли, что я не причиню им вреда, если они не причинят вреда мне~. Очень сговорчивые.

Хах. «Показала ствол и улыбнулась». Да с такой улыбкой, как у Юлии, и ствол не нужен. Но со стволом, наверное, быстрее.

Мы перенесли девочек в убежище. Это оказался старый доходный дом, явно заброшенный ещё давно. Окна заколочены досками, лестница скрипит, но внутри, в дальней комнате, горел очаг, и пахло дымом и сухой травой. Бездомные — двое мужчин и женщина — забились в угол и смотрели на нас с опаской. Юлия улыбнулась им, и они отвели глаза.

В любом случае, обе девочки были в грязи и… результатах продуктивного диалога с Юлией

Я уложила лисичку на груду тряпья, служившую постелью, и принялась её переодевать. Её собственная одежда была безнадёжно испорчена. Моя, та, что я носила в монастыре, была ей чуть великовата, но хотя бы сухая и чистая. Я расстегнула её рубашку — и замерла.

Шрамы. На спине. На плечах. На груди. Тонкие, белые, перекрещивающиеся — следы кнута. Такие же, как у меня. Может, чуть свежее. Я медленно провела пальцами по одному из рубцов — он был гладким, уже зажившим, но всё ещё заметным. Лисичка вздрогнула, но не отстранилась. Она всё ещё не могла двигаться.

Я перевела взгляд на кошку. Юлия уже стягивала с неё грязные лохмотья. Те же шрамы. Те же следы. Только старше, грубее — видимо, её били дольше. Или чаще. Или и то, и другое.

— Они из приюта~, — тихо произнесла Юлия, и в её голосе не было ни «хи-хи», ни игривости. Только та самая, застарелая боль, которую она носила в себе с тех пор, как увидела карцер изнутри.

— Да, — ответила я.

Но что они делают на улице? Почему не в шахте? Почему не проданы работорговцам?

Приют, из которого я выбралась, не оставлял таких шансов. Там была система: работа, кнут, смерть. А эти двое… Они на свободе. Хотя они и воруют.

Тц. Все самые интересные ответы нужно ждать ещё пару часов.

Паралич пройдёт, кляпы будут вынуты, и тогда мы поговорим. А пока — одежда.

Я натянула на лисичку своё старое платье. Оно было ей великовато — рукава болтались, подол волочился по полу, но она выглядела в нём почти как нормальный ребёнок. Почти как я когда-то, до шахты, до всего. Кошке досталась рубаха Яна — тёплая, хоть и штопанная на локтях. Надеюсь, этот плакса от такого не заплачет. Нужно будет купить ему новую.

Юлия укутала обеих в плед и подбросила дров в очаг. Бездомные в углу затихли.

Я сидела у огня и смотрела на двух девочек, которые украли нашу мечту. Они спали… Или просто лежали с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Их тела ещё не слушались, но дыхание уже стало ровным.

Так. Я вообще-то хотела их наказать. И ещё хотела вернуть деньги и найти дом.

А теперь я сижу в заброшенном здании и глажу уши маленькой воровке.

Пушистые…

Первыми вернулись Казик и Леона. Они ввалились в убежище одновременно — злые, мокрые, с красными от холода руками.

Леона смотрела на эту сцену с выражением, которое я не могла расшифровать. Не гнев. Не презрение. Скорее, глубокое, вселенское непонимание. Как будто она пыталась решить уравнение, в котором все переменные были неправильными. Казик замер на полушаге, переводя взгляд с меня на кошку у стены, и его лицо медленно налилось краской.

— Это что такое?! — рявкнул он, тыча пальцем в лисичку. — Ты... ты гладишь её?! Ту, которая нас обокрала?! Мила, ты вообще...

— Заткнись, — сказала я ровно. — И сядь.

— Но...

— Сядьте. Оба.

Леона ничего не сказала. Просто прошла к стене и села на корточки, не сводя глаз с рыжей кошки. Её пальцы машинально поглаживали рукоять ножа. Казик, поворчав для приличия, плюхнулся на груду тряпья и скрестил руки на груди.

— А эта, — Казик ткнул пальцем в лисичку, — она почему мурлычет?

— Потому что ей нравится.

— Ей нравится?! — Он всплеснул руками. — Она нас обокрала! До нитки! Мы, пока вы тут... это... — он запнулся, подбирая цензурное слово, — в общем, мы полгорода обежали, а ты тут гладишь её, как домашнего зверька?!

— Казик, — сказала я, и в моём голосе не было ни злобы, ни раздражения. Только усталость. — Она — ребёнок. Они обе — дети. Они сделали то, что должны были, чтобы выжить. Ты сам был таким. Я была такой. Мы все были такими.

— Я не был! — возмутился он, но тут же осёкся под взглядом Леоны.

— Был, — спокойно сказала она. — Ты воровал, мухлевал в карты и пил. Ян плакал. Юлия пытала. Мы все — не святые.

Юлия, всё это время наблюдавшая за происходящим с лёгкой, едва заметной улыбкой, наконец подала голос:

— Маленькая кошечка права~. Они не враги. Они просто... заблудшие овечки~. А заблудших овечек нужно не наказывать, а возвращать в стадо~.

— В какое стадо?! — Казик уже почти кричал. — У нас своё стадо еле держится! Мы бездомные! Мы в розыске! Мы только что потеряли все деньги, и...

— И мы их вернём, — перебила я. — Просто нужно подождать, пока они смогут говорить.

Ян вернулся последним. Он вошёл тихо, почти бесшумно, и замер в дверях.

Его взгляд скользнул по лисичке, по кошке, по Юлии, которая как раз поправляла дрова в очаге, и на его лице отразилась целая гамма чувств: растерянность, тревога, лёгкий румянец.

— Я... э-э-э... — начал он.

— Садись, Ян, — сказала я. — Мы ждали тебя.

Он сел. Теперь вся стая была в сборе.

Лисичка шевельнула мизинцем, потом всей ладонью. Её уши дрогнули, и она впервые за долгое время смогла повернуть голову. Её зелёные глаза встретились с моими, и она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный писк.

Кошка у стены тоже подавала признаки жизни — её тёмные глаза уже не были такими остекленевшими, и она медленно, с трудом, сжимала и разжимала кулаки.

Я вытащила кляп у лисички. Она закашлялась, сглотнула и посмотрела на меня.

— Где деньги? — спросила я.

— Я... я не знаю... — Она замолчала. Её глаза наполнились слезами — на этот раз не от страха, а от растерянности. — Я не знаю, где деньги.

У меня аж глаз дёрнулся.

— Что?

— Я... я правда не знаю! — Её голос сорвался. — Я только отвлекаю! Я не ворую! Я просто... я цветы продаю! А деньги... деньги Кира прячет! Я не знаю где!

Я перевела взгляд на кошку. Та уже могла сидеть — привалившись спиной к стене, тяжело дыша. Она смотрела на меня исподлобья, и в её взгляде ненависть смешивалась ещё с вызовом и упрямством. С готовностью драться до конца.

Вынула у неё тряпку изо рта.

— Кира, — произнесла я. — Так тебя зовут?

Она не ответила. Только сжала челюсти.

— Где деньги?

Молчание. Лисичка на моих коленях тихо всхлипнула.

— Пожалуйста, Кира, — прошептала она, — скажи им. Они нас убьют. Я не хочу умирать...

Кира посмотрела на неё. На её дрожащие уши, на заплаканные глаза, на то, как она прижимается к моим коленям, ища защиты. И что-то в её лице дрогнуло. Она не боялась за себя. Она боялась за эту маленькую, пушистую, глупую лисичку, которая не умела даже врать убедительно.

Я знала этот взгляд. Так Мария смотрела на меня, когда винтовка мятежника упиралась ей в затылок. Так я смотрела на Марию, когда кол пробивал мою грудь. Так смотрят только на тех, кого готовы защищать ценой собственной жизни.

— День... ги... — выдавила она через силу, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она выталкивала их из себя вместе с воздухом, — в... ка... наве... рядом... парк... вто... рой... дом... тру... ба...

— В канаве рядом с парком? — уточнила Леона, подаваясь вперёд. — Второй дом? Труба?

Кира моргнула. Раз. Другой. Подтверждая.

Леона и Казик переглянулись и встали.

— Мы вернёмся, — бросила Леона.

Они ушли. Юлия осталась со мной. Лисичка всё ещё лежала у меня на коленях и тихо мурлыкала, когда я гладила её уши. Кира сидела у стены и сверлила меня взглядом. Её пальцы уже слушались, и она могла бы попытаться бежать. Но не пыталась. Наверное, из-за лисички. Или, может, из-за того, что видела, как я остановила Юлию.

Прошло полтора часа.

Леона и Казик вернулись — злющие, мокрые с ног до головы, но с деньгами. Золото Келана было на месте. Все четырнадцать злотых, до последнего парвуса. Кира запрятала их так глубоко, что Леоне пришлось нырять в ледяную воду канавы, чтобы достать. Она до сих пор стряхивала с плаща тину, и её лицо не предвещало ничего хорошего.

— Вот, — бросила она, швыряя кошель на стол. — Твои деньги. Дом будет.

С плеч свалился груз. Дому — быть.

Я смотрела на кошель, на мокрых, злых, но довольных Казика и Леону, на Юлию, которая уже разливала чай… на лисичку, которая всё ещё лежала у меня на коленях, и чувствовала странное, неожиданное спокойствие.

А ещё — странное желание. Не убивать. Не наказывать. Спасти.

Спасти этих двоих от расправы моих членов отряда. Спасти их от нищеты, от улицы, от воровства, которое рано или поздно приведёт их на виселицу. Эти двое сами способны только мурлыкать и воровать — и то, и другое они делают с одинаковой непосредственностью.

Ну правда! Вот лисичка — просто прелесть. Ей неподдельно нравится, когда её кто-то гладит.

Её уши — мягкие, как облачко, а хвост — пушистый, как у бельчонка.

Она не умеет ни врать, ни ненавидеть. Она умеет только привязываться — всем сердцем, без остатка. Её можно оставить. Я хочу её оставить. Она будет полезна — не как воровка, а как... не знаю. Как источник тепла. Как напоминание о том, ради чего мы вообще боремся.

А Кира... Она смотрит на Юлию с желанием убивать. Это я понимаю. Но на мне её взгляд смягчается. Она видела, как я остановила Юлию. Видела, как я гладила её подругу.

…Ладно. Она тоже пускай остаётся.

— И что теперь? — спросил Казик, кивая на девочек. — Сдать их полиции? Отпустить?

— Значит так, — сказала я, обводя взглядом стаю. — Эти двое останутся с нами.

— Что?! — взвился Казик. — Ты серьёзно?! После всего, что они...

— Деньги вернули, — перебила я. — Наказание они получили. Теперь они — часть стаи.

— Часть стаи?! Они нас обокрали!

— Мы тоже воровали, — напомнила я. — Мы грабили форты, сжигали деревни, убивали зверолюдей. Если уж говорить о преступлениях, мы впятером намного страшнее их.

Казик открыл рот, но осёкся. Леона хмыкнула и покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Юлия просияла и немедленно принялась наливать лисичке чай. Ян смотрел на лисичку с таким выражением, будто перед ним сидел не ребёнок-вор, а маленькое пушистое чудо.

— Мурлычет, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало благоговение. — Как котёнок.

— Волчонок нашёл котёнка, — прокомментировал Казик.

Ян покраснел.

Леона вытерла лицо рукавом, всё ещё мокрая после купания в канаве, и сверлила взглядом Киру — та, всё ещё парализованная, смотрела в ответ с выражением мрачного удовлетворения.

Казик плюхнулся на кучу тряпья и громко, театрально вздохнул. Ян суетился, пытаясь одновременно отжать свою одежду и не смотреть на лисичку, которая всё ещё лежала у меня на коленях.

— Ну что, — произнесла я, и мой голос прозвучал почти буднично, — давайте знакомиться. Как тебя зовут?

Лисичка подняла на меня свои огромные зелёные глаза. Она всё ещё дрожала, но уже не так сильно, как раньше. Мои пальцы продолжали перебирать шёрстку на её ушах, и это, кажется, помогало.

— Лия! — выпалила она, и её голос, хоть и дрожащий, прозвучал на удивление звонко. — Меня зовут Лия. А это Кира. Она хорошая. Правда. Она просто... она просто заботится обо мне.

Кира издала какой-то сдавленный звук — то ли протест, то ли подтверждение. Паралич ещё не отпустил её до конца, но она явно пыталась что-то сказать.

— Где вы живёте? — спросила я, переводя взгляд с одной на другую.

Лия замерла. Её уши дрогнули. Она бросила быстрый взгляд на Киру — словно искала разрешения. Кира моргнула. Медленно. Один раз.

— В приюте, — тихо ответила Лия.

В комнате повисла тишина. Густая, плотная, как вата. Казик перестал дышать. Леона замерла, и её рука, только что тянувшаяся за ножом, застыла в воздухе.

— В приюте, — повторила я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под земли. — В каком именно?

Лия снова посмотрела на Киру. Та на этот раз просто закрыла глаза — то ли в знак согласия, то ли от бессилия.

— Там, за городом, — прошептала Лия. — У старой шахты. Но он уже закрыт. Там никого нет. Детей... больше нет.

— Что значит «больше нет»? — Голос Леоны разрезал тишину, как нож. — Куда они делись?

Лия съёжилась и, кажется, стала ещё меньше. Её хвост, до этого расслабленно лежавший у меня на коленях, поджался. Она не ответила.

— Их продали, — вдруг произнесла Кира. Её голос был хриплым, сдавленным, но в нём звенела такая ярость, что у меня мурашки побежали по спине. — Или они умерли. Или и то, и другое. Мы с Лией успели сбежать. Остальные — нет.

Группа переглянулась. Казик выругался сквозь зубы. Ян побледнел. Юлия прижала ладони к губам, и в её глазах блеснули слёзы. Леона ничего не сказала, но сжала челюсти так, что желваки заходили под кожей.

А во мне поднималась ярость. Холодная, знакомая, почти забытая. Та самая, что помогала мне таскать вагонетки в шахте, пока спина горела от побоев. Та, что заставляла меня шептать заклинания, когда не было сил даже дышать.

Та, что превратила меня в монстра.

— Отведёте нас туда, — сказала я.

Лия уставилась на меня с ужасом.

— Но... но это далеко! За городом! И там...

— Мне плевать. — Я поднялась на ноги, и лисичка, лишившись моих коленей, чуть не скатилась на пол. — Мы идём в этот приют. Сейчас.

— Мила, — начал Казик, но осёкся, встретив мой взгляд.

— Я сказала — мы идём.

Никто не спорил.

Путь был неблизким. Мы поймали паромобиль — старую, дребезжащую колымагу с ворчливым извозчиком-лисом. Услышав, что нужно ехать за город, он скривился так, будто ему предложили съесть тухлую рыбу.

— За город? Вы с ума сошли? Там дороги разбиты, а у меня рессоры не казённые!

— Мы заплатим, — коротко бросила Леона и показала монету.

Лис замолчал, ещё раз скривился, но кивнул.

В паромобиле едва хватило места на всех. Я села у окна, прижатая к Юлии. Лия, которую мы взяли с собой, сначала робко притулилась в углу, но потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, перебралась поближе к Яну. Тот замер, не зная, куда девать руки, а лисичка уже прижалась к его плечу и тихо, виновато прошептала:

— Простите, что украла ваши деньги. Я больше не буду. Честное слово.

Ян покраснел до кончиков ушей и пробормотал:

— Н-ничего... всё уже хорошо... ты только больше так не делай...

— Не буду! — горячо заверила Лия и тут же, словно вспомнив что-то, повернулась к Казику: — И вы простите! Я вас обманула с цветами! Вы такой добрый господин!

Казик, который до этого мрачно смотрел в окно, крякнул и пробормотал:

— Да ладно, чего уж там. Сам виноват. Расслабился.

— Можно я вас обниму?

— Что? Нет! Эй, я не...

Но Лия уже обвила его руками, уткнулась носом в плечо и замерла. Казик застыл соляным столбом, не зная, куда деть руки. Юлия, наблюдавшая за этой сценой, тихо рассмеялась.

— Маленькая лисичка всех нас покорила~, — пропела она. — Иди-ка сюда, дай я тебя поглажу~.

Лия с радостью перебралась к ней, и уже через минуту Юлия наглаживала ей уши, приговаривая что-то ласковое, а лисичка мурлыкала, как довольный котёнок.

Кира, сидевшая рядом и уже частично восстановившая способность двигаться, смотрела на это с выражением сложной смеси ревности и облегчения. А потом она сама протянула руку и погладила Лию по голове. Та аж засветилась от счастья.

А потом произошло нечто совсем неожиданное. Леона, которая всё это время сидела молча, с каменным лицом, вдруг наклонилась и коротко провела ладонью по рыжему хвосту Лии. Один раз. Всего один. Лисичка замерла, её глаза расширились, и она уставилась на Леону с таким благоговением, будто та только что совершила чудо. Леона, не глядя на неё, буркнула:

— Мягкий.

И отвернулась к окну.

Хах. Даже она не устояла. Эта лисичка — настоящее оружие массового поражения.

Интересно, почему ей так нравится тактильный контакт? Я понимаю, когда гладят уши или хвост — это приятно. Но она млеет даже от простого прикосновения.

Приют встретил нас пустотой. Серое, приземистое здание с заколоченными окнами и покосившейся вывеской. Внутри — гулкая тишина, запах плесени и старых досок. Кое-где на полу валялись обрывки тряпья, сломанные миски, ржавые вёдра. Ни души. Сквозняк гулял по пустым коридорам.

И где-то вдалеке, со стороны шахты, доносились глухие, ритмичные звуки — удары кирки, скрип вагонеток, приглушённые голоса.

— Почему он закрыт? — спросила я, и мой голос эхом разнёсся под сводами.

Кира стояла у стены, скрестив руки на груди. Паралич почти отступил, и теперь она снова была прежней.

— Стало невыгодно, — ответила она, и в её голосе звучала горькая усмешка. — После революции в город хлынула целая волна освобождённых работников из деревень. Бывшие крепостные. Они соглашались на любую работу за гроши. Взрослые. Сильные. Не дети, которые дохнут через месяц. Смысл держать приют, если можно нанять взрослого за те же деньги?

— А дети? — тихо спросила я. — Куда делись дети?

Кира замолчала. Её пальцы сжались в кулаки. Она смотрела куда-то в стену, и я видела, как дёргается жилка на её виске.

— Мы с Лией успели сбежать, — наконец произнесла она, и каждое слово давалось ей с трудом. — А остальные... — Она запнулась и замолчала.

— Кира, — мягко, но настойчиво позвала Юлия, — что случилось с остальными?~

— Я не хочу об этом говорить.

— Кира~...

— Я сказала — нет! — Она резко развернулась, и в её глазах блеснули слёзы. Но она тут же взяла себя в руки, выпрямилась и добавила уже тише, почти шёпотом: — Но я отомстила за них. За всех.

— Как? — спросила Леона, и в её голосе не было осуждения, только холодный, профессиональный интерес.

Кира подняла голову. В её тёмных глазах горел мрачный, почти торжествующий огонь.

— Настоятельницу я сдала в бордель, — сказала она раздельно, словно смакуя каждое слово, — Я написала письмо от имени несуществующего нанимателя, и ей предложили работу. Она согласилась. Жадность, знаете ли. А когда она пришла по адресу, её уже ждали.

В комнате повисла тишина. Густая, почти осязаемая. Я смотрела на Киру — на эту худую, жилистую кошку с тусклыми ушами и тёмными глазами, — и видела в ней себя. Ту девочку, которая когда-то взорвала шахтёра, пытавшегося её изнасиловать. Ту, что активировала боевые протоколы в невинных, чтобы спасти Юлию. Ту, что сожгла форт Келана дотла.

Ну, мы все здесь — монстры. Просто у каждого свой способ мстить.

Я вошла внутрь здания, и что-то внутри меня рухнуло.

Запах. Тот самый. Плесень, холодный камень, угольная пыль, и где-то под этим слабый, едва уловимый отголосок тухлой рыбы. Я стояла посреди пустого коридора, глядя на облупленные стены, на заколоченные окна, на груды тряпья в углах — всё, что осталось от детей, которые здесь жили. Которые здесь умирали.

Вот здесь, у этой стены, я спала на голых досках, свернувшись калачиком, и считала дни, пока за мной не придёт Амалия. Она не пришла.

Вот здесь, у этого порога, надсмотрщик впервые ударил меня кнутом, и я закричала, а он только усмехнулся.

Вот здесь, за этой дверью, повар кормил нас тухлой рыбой и смотрел, как мы давимся, и улыбался.

А вон там, я помню это место… Там настоятельница продавала девочек за два парвуса, и они возвращались пустыми, как куклы. А потом их не стало.

Насилие порождает только насилие? Понять и простить?

СМИРИТЬСЯ?! ЗАБЫТЬ?!

К ЧЁРТУ! ГОРИ ЭТО МЕСТО!

ГОРИ ЭТОТ МИР!

Я не помню, как начала. Просто в какой-то момент поняла, что меня кто-то тащит за плечи, выволакивая из горящего здания. В ушах звенело, перед глазами плыли цветные пятна, а ладони горели от магии.

Похоже, я запустила туда пару огненных шаров. Или больше.

В любом случае, приют горит.

Лия плачет. Стоит, прижавшись к Кире, и слёзы текут по её щекам, а Кира молча гладит её по голове и смотрит на пожар с выражением, которое я не могу расшифровать.

— Т-там же наши вещи... — всхлипывает Лия. — Там всё, что у нас было...

— Вещи, — произносит Кира, и в её голосе звучит странная смесь осуждения и торжества. — Там были только тряпки, Лия. Тряпки и воспоминания. И тем, и другим место в огне.

Она поднимает глаза на меня. В них нет страха. Нет ужаса. Только мрачное, почти благоговейное удовлетворение. Как будто она сама мечтала сделать это, но не могла — потому что ей просто некуда было идти.

Хах. Но этого мало. Этого слишком мало.

Я вырываюсь из чьих-то рук. Кажется, Юлия что-то кричит мне вслед, и я бегу. Ноги сами несут меня к шахте. К тому самому входу в гору, чёрной дыре, из которой тянет сыростью и угольной пылью.

Я помню этот запах. Я помню каждый шаг этого проклятого тоннеля.

Рядом с шахтой — недостроенное здание завода. То самое, которое начали строить, когда я была здесь. Кирпичное, с бетонным фундаментом. Вокруг, как муравьи, копошатся рабочие. Взрослые. Грязнокровные.

Те самые, что когда-то копили гроши, чтобы купить себе право насиловать детей. Или те, что просто стояли и смотрели. Или те, что пришли позже, — какая разница?

Они здесь. Они работают. Они все часть этой шахты.

Огненные шары срываются с моих рук.

Один.

Второй.

Третий.

Пятый.

Десятый.

Я не считаю.

Я просто запускаю их — в здание, в толпу, в опоры, в стены.

Крики. Грохот.

Пламя взметается к небу, и кирпичи разлетаются, как щепки. Недостроенный завод горит. Рабочие, которые копошились внизу, исчезают в огне.

Охрана пытается подняться, хватается за оружие, но мои огненные шары смеют их раньше, чем они успевают прицелиться.

Я слишком далеко. Никто не заткнёт мне рот. Никто не посмеет.

Гори. Гори. Гори. Гори приют. Гори шахта. Гори весь мир.

Здание завода рушится с оглушительным грохотом, поднимая столб пыли и искр. У входа в шахту — истлевшие трупы.

Я подхожу ближе.

Трансмутация. Железо в марганец. Я чувствую, как эфириалы внутри меня отзываются, как они текут сквозь пальцы, перестраивая металлические балки, делая их хрупкими, ломкими.

А потом — ещё один огненный шар, и вход в шахту обваливается. Груда камня и щебня намертво перекрывает проход.

Странно. Я чувствую усталость. Необычную. Тяжёлую. Когда я столько заклинаний активировала в реальности? В эфиросфере — да, там я могла крушить всё подряд, не чувствуя ничего. Но здесь... И трансмутация. Она трансмутировала много балок. Слишком много.

Ха. Те, кто остался там, внизу, никогда не выкопаются наверх. Гремучего газа от трансмутации было просто навалом. И в довесок огненный шар.

Буду надеяться, они там сдохнут с голоду. Или задохнутся. Или повар-мудак их зарежет и сожрёт. Было бы славно.

Я стою, тяжело дыша, и смотрю на горящие остовы. На дым, поднимающийся к серому небу. На руины. На пепел.

Я отомстила. Я наконец-то отомстила.

За всех. За всё.

За каждую ночь на холодных досках. За каждый удар кнута. За каждую ложку тухлой рыбы.

За тех девочек, что уходили вечером с настоятельницей и возвращались пустыми. За тех, кто просто исчез.

За себя.

Хм? Хоть и говорят бред, что месть не лечит, и всё такое... А вот мне нравится это чувство. Облегчение. Наконец-то.

И где теперь эти надсмотрщики? Где эти мудаки, которые вбивали в меня «работай и сдохни»? Теперь сдохли они. Где повар с его мерзкой ухмылкой? Там, под землёй, вместе с остальными. Где настоятельница? Кира сказала — в борделе. Надеюсь, её там хорошо приняли.

СОСИТЕ, НЕДОНОСКИ! Я ВЫЖИЛА И ПРИШЛА ЗА ВАМИ!

Я обернулась. Лия и Кира стоят в нескольких шагах от меня. Их лица озарены отблесками пламени, и в их глазах — экстаз. Чистый, незамутнённый, почти религиозный восторг. Они смотрят на горящие руины, на дым, на меня — и их хвосты энергично метут воздух, словно флаги победы.

Хах. Да они сами мечтали сделать это. Но не могли. А я — смогла. Интересно, что они теперь думают? Может, считают меня богиней? Или дьяволом? Или и тем, и другим сразу?

— Вы как? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло, но твёрдо.

Лия, не отвечая, подбежала ко мне и обняла. Крепко. Отчаянно. Её пальцы впиваются в мою спину, а хвост обвивает мою ногу. Кира подходит медленнее, но в её глазах — то же самое. Торжество. Облегчение. Благодарность.

— Ты... — начинает Кира и замолкает, не в силах подобрать слова.

— Я, — соглашаюсь я.

В любом случае, теперь нужно жить дальше. Мария... Она написала «живи».

Может, она имела в виду, что у меня ещё полно дел перед смертью?

Она права. Ещё остались те, кто должен поплатиться. Ещё остались те, кого можно спасти. Или хотя бы попытаться.

Но, как же мне не хватает её... И Якуба... Их обоих...

Стоило только подумать о них, и внутри снова разлилась та самая, знакомая пустота. Не такая острая, как в первые дни, нет. Теперь она была тупой, ноющей, как старый шрам, который никогда не заживёт до конца.

Я посмотрела на догорающие руины приюта и подумала о том, что Мария бы сейчас сказала. Наверное, что-то вроде: «Ну наконец-то, сестрёнка. Я уж думала, ты никогда не решишься». И ухмыльнулась бы своей дурацкой ухмылкой, и пихнула бы меня локтем в бок. А Якуб стоял бы рядом, смущённый, и бормотал бы что-то про «это было опасно» и «я так волновался».

Как же мне их не хватает. Обоих.

Эх... В любом случае, я разрушила жилище этих двух девочек. Приют, каким бы он ни был, оставался их единственным убежищем. Теперь от него остались только дымящиеся руины.

Ну, я всё равно собиралась их забрать с собой, так что... Наверное, это даже к лучшему. Не будет искушения вернуться.

Группа медленно подошла к нам троим. Юлия встала рядом со мной, положила руку на плечо. Леона, как всегда, держалась чуть поодаль, но её взгляд уже не был таким колючим, как раньше. Казик кашлянул и сказал то, что, кажется, вертелось у всех на языке:

— Ну что, командир, ты, конечно, устроила представление. Нас вряд ли кто-то опознает — тут, на отшибе, свидетелей нет. Но если просто стоять тут и любоваться на пожар, рано или поздно приедет полиция. А этот костёр видно издалека.

— Казик прав, — добавила Леона, и в её голосе не было ни упрёка, ни осуждения, только холодный, практичный расчёт. — Нужно уходить. Сейчас. Пока нас не заметили.

Я кивнула. Потом протянула руки — одну Лии, другую Кире.

— Идём, — сказала я. — Вы теперь с нами.

Лия схватила мою ладонь мгновенно, словно только и ждала этого. Её пальцы были холодными и дрожащими, но хватка крепкой. Кира колебалась на мгновение дольше. Её тёмные глаза встретились с моими, и в них промелькнуло что-то — может быть, недоверие, может быть, старая, застарелая боль. Но потом она выдохнула, коротко кивнула и взяла меня за руку.

Мы шли молча и долго.

Ночь опустилась на лес, и приходилось идти осторожно, чтобы не споткнуться о корни.

Вообще-то, в это время дня дети должны спать.

Впрочем, по этому поводу сокрушался только Казик. Лия и Кира шли за нами молча, и в их молчании было что-то такое, чего я не могла понять.

А потом поняла. Они ведь пережили то же, что и я.

Те же стены. Тот же холод. Те же надсмотрщики с кнутами. Та же тухлая рыба в миске. Те же пустые глаза у тех, кто уже сдался. Они знали этот ад. Они жили в нём. И они выжили.

Эх... А я ведь снова опоздала, верно?

Они говорили, что сбежали и поэтому не были проданы вместе с остальными детьми. Если бы я успела прийти в приют раньше... Если бы я была быстрее...

Если бы я не теряла время, лёжа в кровати и глядя в потолок...

Если бы, если бы, если бы...

Мария... Якуб... Эти дети в приюте в конце концов...

Кажется, это навсегда. Чувство вины. Оно теперь всегда будет со мной — как шрамы от кнута, как дурацкая полоска на хвосте, как воспоминание о прощальных словах на стене. Я не могу спасти всех. Я даже не могу спасти тех, кого люблю.

Юлия, словно почувствовав мои мысли, приобняла меня за плечи. Её рука была тёплой.

— Маленькая кошечка~, — тихо произнесла она, и в её голосе не было «хи-хи», только бесконечная, усталая нежность. — Ты сделала то, что должна была. Не кори себя за тех, кого не успела спасти. Лучше подумай о тех, кто теперь рядом.

Я промолчала. Но её слова застряли где-то внутри, и, может быть, позже, когда боль утихнет, я смогу в них поверить. А пока — Я виновна во всех смертях.

В город мы добрались глубокой ночью. Луна висела над крышами, холодная и равнодушная, и в её свете лужи на мостовой блестели, как осколки зеркала.

Мы шли молча, усталые, грязные, пропахшие дымом и гарью.

Та самая гостиница, которую мы присмотрели днём, оказалась заперта. Ставни закрыты, двери на засове, и даже свет в окнах не горел. То ли хозяин лёг спать, то ли просто не хотел принимать постояльцев в такой час.

Вламываться силой было бы краем наглости даже для нас.

— Ну и куда теперь? — проворчал Казик, поёживаясь под своим плащом. — Опять под забором, что ли?

— Не под забором~, — отозвалась Юлия, оглядываясь по сторонам. — Должно же быть хоть что-то~.

Мы пошарились по округе и нашли недостроенный дом на углу двух переулков. Без окон, без дверей, но с крышей над головой и грудами строительного мусора, который можно было сгрести в угол и устроить подобие лежанок.

Не «Гранд-Краков», конечно, но…

— Ну вот, — сказала я, опускаясь на кучу каких-то мешков, — почти как дома.

— У тебя странное представление о доме, — заметила Леона.

Мы расселись. Кира привалилась спиной к стене и закрыла глаза, но я видела — она не спит. Слишком напряжена. Слишком настороже. Даже здесь, среди своих, она не могла расслабиться до конца.

Лия, напротив, тут же свернулась калачиком рядом с Яном и, кажется, действительно задремала. Её хвост укрывал её, как одеяло.

Казалось бы, наконец-то покой.

Нет.

Где-то в соседнем квартале раздались крики. Сначала — отдалённые, приглушённые, потом — ближе. Топот ног. Свистки. Лай собак.

И характерный, ни с чем не сравнимый звук дубинок, опускающихся на чьи-то спины.

— Облава, — процедила Леона, вскакивая на ноги. Её нож уже был в руке.

Из-за угла высыпала толпа. Бездомные — грязные, оборванные, испуганные, бежали врассыпную, но полицейские оцепили квартал и перекрыли все выходы.

Их было много — десятка два, не меньше. В тёмных мундирах, с дубинками и фонарями. Они хватали всех, кто попадался под руку, и заталкивали в крытые дилижансы, стоявшие у перекрёстка.

Кто-то кричал, что он не нищий, что у него есть работа, что он просто не успел дойти до дома. Полицейские не слушали. Били дубинкой и волокли к дилижансам.

А потом они нашли нас.

— Эй! — рявкнул один из них, здоровенный волк с сержантскими нашивками, направляя на нас фонарь. — Вы кто такие?! Почему не в ночлежке?!

— Мы просто не смогли попасть в гостиницу~, — начала Юлия, и её голос был мягким, обволакивающим, — мы не нищие~. Мы заплатили за номер, но дверь была заперта~.

— Заткнись! — гаркнул сержант и, не слушая, схватил Казика за шкирку. — Все вы тут «не нищие»! А ну пошёл в дилижанс!

Казик дёрнулся. И тогда сержант ударил его дубинкой. Прямо по рёбрам. Казик охнул и согнулся пополам.

Хах. Зря он это сделал. Очень зря.

Всё произошло быстро. Даже слишком быстро для полицейских, которые не ожидали, что у «бездомных» окажутся пневматические винтовки.

Леона вскинула свою практически мгновенно, и первый же выстрел уложил сержанта на землю. Тот рухнул, зажимая плечо, и его фонарь покатился по мостовой, разбрызгивая масло.

Ян, дрожащими руками, тоже поднял винтовку. Он не попал, пуля ушла в стену, выбив облако кирпичной крошки, но этого хватило, чтобы полицейские на мгновение замешкались.

А мгновения нам было достаточно.

Я вскинула руки. Губы сами сложились в знакомый транслит, вбитый в память годами тренировок:

— Цзицюнь идун чжидянь. Цюаньбу нэнлян шифан. Фаци синдун.

Огненный шар сорвался с ладони и ударил в гущу полицейских. Взрыв. Крики.

Кто-то упал, кто-то бросился врассыпную, кто-то попытался открыть ответный огонь.

Поздно. Казик, превозмогая боль в рёбрах, уже поднялся на ноги и теперь палил из своего пистолета, целясь в тех, кто пытался нас окружить. Леона двигалась, как тень, — её нож мелькал в свете фонарей, и каждый удар находил цель.

Юлия не отставала. Она не стреляла но её пальцы сжимали горло полицейского, который попытался схватить Лию. Я услышала влажный хруст, и тело рухнуло на мостовую.

Лия и Кира не кричали. Они стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели на всё это с выражением, которое я слишком хорошо знала.

Не страх. Не ужас.

Апатия. Мрачная, глухая, безнадёжная апатия. Как будто они только что вспомнили, что их личный ад не закончился.

Что он никогда не заканчивается.

Добро пожаловать в нашу стаю.

— Уходим! — рявкнула я, хватая Лию за руку. — Все за мной!

Мы побежали. За спиной гремели выстрелы, кричали раненые, лаяли собаки. Но мы прорвались. Парализовав полицейского на углу, я вывела группу через проходной двор, потом через подворотню, и наконец мы вырвались на параллельную улицу, где было тихо.

Полицейские не преследовали. То ли потеряли след, то ли просто решили, что связываться с вооружёнными безумцами себе дороже.

Мы остановились перевести дух. Казик, тяжело дыша, привалился к стене. Леона вытирала нож о рукав. Юлия прижимала к себе Лию, которая всё ещё дрожала. Кира стояла чуть поодаль и смотрела в пустоту.

— Мда, — произнесла я, глядя на догорающие вдалеке фонари. — Похоже, ночлежка нам сегодня не светит.

— Зато у нас теперь есть трупы, — мрачно заметила Леона. — И полиция будет нас искать.

— Пусть ищут, — пожала я плечами. — Мы теперь большая стая. Пусть только попробуют.

Лия подняла на меня глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но она улыбнулась.

Мы нашли какую-то другую дыру — старый сарай на задворках заброшенной кожевенной мастерской, пропахший дубильной корой и плесенью, но с целой крышей и даже подобием двери, которую можно было подпереть изнутри.

Разместились всей стаей: Казик растянулся на куче мешков и тут же захрапел, Ян пристроился рядом, свернувшись калачиком, Юлия укутала Лию в свой плащ и что-то тихо ей напевала. Леона сидела у двери, точила нож и смотрела в темноту. Кира устроилась в углу, подальше от всех, но не спала.

Я видела это. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на меня. Не просто смотрела — она буквально сверлила меня взглядом. Её тёмные глаза блестели в полумраке, и в них было что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Она почти дрожала. Мелко, непрерывно, как будто через неё пропускали ток.

Я пыталась игнорировать. Закрывала глаза. Считала про себя. Бесполезно. Её взгляд буквально прожигал во мне дыру.

— Кира, — не выдержала я, и мой голос прозвучал хрипло, устало, — в чём дело?

Она подорвалась. Буквально. Вскочила на ноги, пересекла сарай в три шага и оказалась рядом со мной раньше, чем я успела моргнуть. Её лицо было близко — слишком близко, — и я заметила, как она чуть краснеет.

Её пальцы потянулись к моему хвосту.

Я замерла. Просто застыла, не в силах пошевелиться.

Что она делает? Что она...

Она поправила бантик. Тот самый, красный шёлковый, который завязала Леона. Он съехал чуть-чуть вправо — наверное, когда я бежала через подворотню, или когда падала, споткнувшись о корень, или когда меня тащили за руку, уводя от облавы.

И Кира, с максимально предельной сосредоточенностью, поправила его.

Ровно. По центру.

Её пальцы чуть дрожали, но движения были точными, выверенными, как у хирурга.

Я упала в осадок. У меня даже слов не было. Я просто сидела и смотрела на неё, открыв рот, как рыба, выброшенная на берег.

А Кира, удостоверившись, что бантик теперь сидит ровно, облегчённо вздохнула. Её плечи опустились, лицо разгладилось, и то напряжение, которое только что скручивало её в узел, куда-то исчезло. Она кивнула, развернулась и пошла обратно, в свой угол.

Легла. Закрыла глаза. И через минуту её дыхание стало ровным, спокойным.

Я сидела в темноте и пыталась переварить произошедшее.

Она не могла уснуть, потому что бантик на моём хвосте был криво завязан?

Что с ней не так?