Утро началось со стука в дверь.

Не тихого, извиняющегося, как у коридорного. Не требовательного, как у помощника управляющего. Этот стук был другим — тяжёлым, размеренным, официальным. Так стучат только те, кто имеет право не спрашивать разрешения.

Я лежала и слушала, как Казик шёл открывать, как скрипнули половицы под его шагами, как он замер на мгновение перед дверью — словно собираясь с духом. Потом щёлкнул замок.

— Господа? — Голос Казика был настороженным, но вежливым.

— Полиция, — ответили ему. — Поступила жалоба. Просим предъявить документы.

Хах. Жалоба. Ну конечно. Профессор не стал ждать, пока администрация сама разберётся. Он пошёл дальше. Подключил власти. Молодец. Эффективный.

Внутри меня что-то шевельнулось. Слабое, едва заметное. Не страх. Не гнев. Скорее, тень того, что когда-то было инстинктом. Инстинктом, который заставлял меня вставать, драться, выживать. Сейчас он был почти мёртв, но не до конца.

— Документов у нас нет, — услышала я голос Леоны. Она говорила спокойно, без заискивания, но и без вызова. — Мы беженцы из провинции. Всё украли на вокзале. Ждём восстановления.

— Из провинции? — переспросил полицейский. В его голосе слышался скепсис. — И откуда именно?

— Из-под Варшавы. Деревня сгорела во время переворота. Мы едва спаслись.

— Сгорела деревня, — повторил второй полицейский. — И вы все вместе — такая разношёрстная компания — приехали в Краков? С какой целью?

— Ищем работу, — ответила Леона. — И родственников. У нас тут... — она запнулась на мгновение, — у нас тут близкие пропали. Мы надеемся найти их.

Повисла пауза. Я слышала, как полицейские переглядываются. Потом первый кашлянул и заговорил снова.

— Поступила жалоба от уважаемого зверочеловека, профессора Академии. Он утверждает, что в этом номере проживают подозрительные личности, возможно, связанные с криминалом.

— Мы не связаны с криминалом, — отрезала Леона. — Мы простые беженцы. Если кто-то считает нас подозрительными — это его право. Но у нас нет ни оружия, ни запрещённых предметов. Можете обыскать номер.

Снова пауза. Потом шаги — полицейские, кажется, действительно прошлись по комнате, осмотрели вещи. Я слышала, как они переговариваются вполголоса. Слов я не разбирала, но тон был скорее уставшим, чем агрессивным.

— Ладно, — наконец произнёс первый полицейский. — Мы не будем вас задерживать. Но советую покинуть отель до завтрашнего утра. Во избежание недоразумений.

— Мы поняли, — ответила Леона. — Спасибо за предупреждение.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. В номере повисла тишина — тяжёлая, как после грозы.

— Ну вот, — мрачно подытожил Казик. — Последняя ночь в «Гранд-Кракове».

— Собираем вещи, — сказала Леона. — Завтра на рассвете уходим.

— Куда? — тихо спросила Юлия.

— Найдём. Я присмотрела пару мест. Не дворец, но жить можно.

Они заговорили о деталях — что брать, что оставить, сколько заплатить за новое жильё. Я слушала их голоса и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно, что-то меняется. Не надежда. Скорее, инстинкт. Животный, древний, как сама жизнь.

 Они в опасности. Из-за меня. Если я не встану — их заберут. Потому что я лежу здесь, как мешок с костями, и не могу их защитить.

Я попыталась сесть. Просто сесть на кровати. Мышцы затекли, руки дрожали, голова закружилась. Я оперлась на локоть — и рухнула обратно на подушку.

Даже сесть не могу. Жалкое зрелище.

Я попыталась снова. На этот раз медленнее. Сначала — повернуться на бок. Потом — опереться на локоть. Потом — на обе руки. Мир качнулся, перед глазами поплыли тёмные круги. Я стиснула зубы и начала подниматься.

Рука соскользнула. Я упала — неуклюже, боком, ударилась локтем о край тумбочки. Острая боль пронзила руку, и я невольно вскрикнула — тихо, сдавленно, но достаточно громко, чтобы услышали.

— Мила! — Юлия влетела в спальню быстрее, чем я успела моргнуть. — Что случилось?! Ты упала?!

Она опустилась рядом, подхватила меня под мышки, помогла сесть. Её руки дрожали, но движения были уверенными, бережными. Она усадила меня на край кровати, поправила подушку за спиной.

— Маленькая кошечка~... — прошептала она, и в её голосе было столько тревоги, что мне стало стыдно. — Зачем ты встала? Тебе нельзя пока...

— ... — я открыла рот, и слова застряли в горле. Сухие, хриплые, чужие. Я попыталась снова. — ...Надо уходить.

Это была первая осмысленная фраза за всё время. Не просто стон, не пустая реплика.

Слова. Хриплые, сдавленные, едва различимые, но… слова. Юлия замерла. Её огромные, красные от недосыпа глаза уставились на меня так, будто она увидела чудо.

— Мила... — Её голос сорвался. — Ты... ты сказала...

— Надо уходить, — повторила я. Чуть громче. Чуть твёрже. — Они... полиция... профессор... если мы останемся, нас заберут.

— Да, да, конечно~! — Она закивала, и по её щекам потекли слёзы. Но это были не те слёзы, что раньше. Эти уже от облегчения. — Мы уйдём. Сейчас же. Ты права, маленькая кошечка. Ты, как всегда, права~.

Она обняла меня — осторожно, словно боялась сломать, — и заплакала. Я не отстранилась. Просто сидела, привалившись к ней, и чувствовала, как её плечи вздрагивают.

За стеной послышались шаги — Казик, Ян, Леона. Они остановились в дверях и молча смотрели на нас. Я не видела их лиц, но знала, что они улыбаются. Устало, вымученно, но — улыбаются.

Ну вот. Я снова могу говорить.

Они в опасности. Из-за меня. И я должна встать.

Сборы были быстрыми, почти молчаливыми. Мы не впервые покидали убежище, и каждый знал, что делать. Казик исчез за дверью — договариваться с коридорным о паромобиле. Леона методично упаковывала оставшиеся деньги и ценности в потайные карманы, которые она нашила на подкладку нашего общего мешка ещё в первые дни. Юлия складывала одежду. Ян суетился, переставляя вещи с места на место и, кажется, только мешая, но никто не делал ему замечаний.

Я сидела на краю кровати. Меня уже одели — Юлия и Ян вдвоём натянули на меня платье, застегнули пуговицы, поправили воротник. Я не сопротивлялась, но и не помогала. Просто сидела, как кукла, и смотрела в одну точку на ковре. Но что-то изменилось. Что-то слабое, едва заметное.

— Ну вот, — произнесла Леона, затягивая последний узел на мешке. — Всё. Можно выдвигаться.

— Паромобиль ждёт у входа, — сообщил Казик, возвращаясь в номер. — Я сказал коридорному, что мы съезжаем. Он аж просиял. Кажется, нам тут не рады.

— Какой сюрприз, — мрачно хмыкнула Леона.

Ян помог мне встать. Ноги дрожали, колени подгибались, и первые несколько шагов я сделала, почти вися на его плече. Юлия тут же подхватила меня с другой стороны, и так, вдвоём, они повели меня к двери.

Я шла сама. Медленно. Шатко.

Но сама. Это не было героическим усилием воли — скорее, инстинктом. Животным, древним, как само выживание.

Они в опасности. Мы должны уйти. Значит, я должна идти.

В коридоре было пусто.

Молоденький лис-коридорный, увидев нас, шарахнулся к стене и сделал вид, что протирает канделябр. Его уши дрожали. Казик, проходя мимо, дружелюбно хлопнул его по плечу, и тот чуть не выронил тряпку.

— Не скучай тут без нас, приятель, — бросил Казик через плечо.

Коридорный ничего не ответил, только нервно сглотнул.

Бедолага. Его худший кошмар наконец-то закончился. Мы уходим.

У входа нас ждал паромобиль — старая, потрёпанная жизнью колымага, которая пыхтела и чихала, как простуженный дракон. Водитель — пожилой кот с обвисшими усами. Он лениво курил трубку и даже не обернулся, когда мы начали грузиться.

Вещей было немного. Оружие, которое мы сдали при заселении, нам вернули — правда, с таким видом, будто делали нам величайшее одолжение. Миномёт Казика занял половину сиденья. Винтовки улеглись на колени. Я села у окна, и Юлия тут же прижалась к моему боку, закутывая меня в плед.

— Так, — произнёс Казик, захлопывая дверцу, — и куда мы теперь?

— ... — я молчала. Не потому, что не хотела отвечать. Просто не знала.

— Мила? — Юлия заглянула мне в лицо. — Маленькая кошечка, пожалуйста, не молчи~. Куда нам ехать?

— ...Не знаю.

Два слова. Всего два. Но их хватило, чтобы в паромобиле повисла тишина. Тяжёлая, плотная. Я видела, как переглянулись Казик и Леона. Как Ян опустил глаза. Как Юлия прижала ладони к губам.

Они поняли. Они все поняли. Мне всё ещё больно. Я всё ещё не в порядке. Я, может быть, уже никогда не буду в порядке.

Леона вдруг схватила меня за руку — резко, почти грубо, — и потянула вперёд. Я безвольно качнулась, даже не попытавшись сопротивляться. Она дёрнула ещё раз, словно хотела вытрясти из меня ответ, но я просто смотрела в пол.

И тогда она упала духом. Отпустила мою руку. Отвернулась к окну.

— Мила говорила, — вдруг начал Казик, и его голос прозвучал на удивление мягко, — что где-то здесь был её родной дом. В Кракове.

Юлия встрепенулась.

— Точно! — Она повернулась ко мне, и в её глазах загорелся тот самый, знакомый мне огонёк. — Пойдём к тебе домой, маленькая кошечка~? Обещаю, мы вернём твой домик~!

— ... — я молчала.

Дом. У меня был дом. Когда-то. Там был яблоневый сад. Комната на втором этаже, из окна которой виден шпиль Академии. Отец в библиотеке. Мать... нет, мать лучше не вспоминать.

Но это было так давно. В другой жизни.

— Какой там адрес? — робко спросил Ян.

— Я не знаю~. — Юлия растерянно посмотрела на меня. — Мила?

— ...

— Маленькая кошечка, не молчи~... — Её голос дрогнул.

— ...Не знаю, — выдавила я.

Это была правда. Я не знала адреса. Отец никогда не говорил мне, где именно находится наш особняк. Я знала только, что он в Кракове. Что из окна моей комнаты виден шпиль Академии. Что рядом — старый парк и река.

Но адрес? Улицу? Номер дома? Меня никогда не выпускали за ворота. Я была заперта в золотой клетке и даже не знала, где она находится.

Леона выругалась сквозь зубы и со всей дури пнула камень, лежавший у обочины. Тот отлетел в канаву. Она тяжело, прерывисто вздохнула, а потом произнесла то, что, кажется, вертелось у всех на языке:

— Нужно спросить там, где знают. В городской администрации. Там должны быть записи о недвижимости. Если дом был зарегистрирован на отца Милы, мы найдём адрес.

— Точно! — Ян хлопнул себя по лбу. — Там же должны быть какие-то... ну, документы. Налоговые записи. Что-то такое.

— Это может сработать, — согласился Казик. — Если, конечно, нас не арестуют за отсутствие документов.

— Арестуют — сбежим, — отрезала Леона. — Не впервой.

Паромобиль тронулся. Я сидела, прижавшись к Юлии, и смотрела в окно. Мимо проплывали здания — каменные, серые, с остроконечными крышами. Узкие улочки сменялись широкими проспектами. Где-то вдалеке, над черепичными крышами, возвышался шпиль Академии — тонкий, острый, с флюгером в виде кота.

Тот самый шпиль. Я видела его каждый день из окна своей комнаты. Каждое утро, каждую ночь, десять лет подряд. И сейчас, глядя на него, я чувствовала странное, незнакомое чувство. Не ностальгию. Не грусть. Скорее, тень воспоминания. Слабый отголосок того, кем я была до шахты. До всего.

Хах. Дом. Я возвращаюсь домой.

Или, может быть, просто ищу место, где можно умереть. Я ещё не решила.

Городская ратуша оказалась именно тем, чем я её себе представляла: серым, мрачным зданием с колоннами, которые подпирали не столько крышу, сколько само мироздание.

Внутри пахло пылью, старыми бумагами и безнадёжностью. Клерки сновали туда-сюда с кипами документов, и лица у них были такие, будто они не спали неделю. Очевидно, даже несмотря на то, что революция обошла Краков стороной, архивы «случайно» пострадали. Или их «случайно» перекладывали из одного шкафа в другой уже который месяц. И теперь каждый запрос превращался в эпопею.

Мы стояли в очереди. Вернее, стояли Казик, Ян и Леона. Я сидела на деревянной скамье у стены, привалившись к плечу Юлии. Она обнимала меня одной рукой и что-то тихо шептала — кажется, про то, что всё будет хорошо, что мы скоро найдём адрес, что нужно только немного подождать. Я не слушала. Я смотрела в пол — на стёртые каменные плиты, исчерченные тысячами шагов.

— Простите, — в десятый раз повторила Юлия, наклоняясь к окошку регистратуры, — нам очень нужно узнать адрес одного поместья~. Это вопрос жизни и смерти~.

Клерк — тощий, взъерошенный лис с бегающими глазками — даже не поднял головы.

— Без документов не принимаем, — буркнул он. — Следующий.

— Но у нас украли документы~! Мы беженцы~!

— У всех украли. Следующий.

Юлия выпрямилась, и я увидела, как дрожат её руки. Она была на грани. Её губы подёргивались, уши безвольно обвисли. Она больше не могла держать себя в руках. Она медленно впадала в отчаяние.

И тогда Леона шагнула вперёд.

Она встала перед окошком. Потом расстегнула верхнюю пуговицу плаща. Потом вторую. Плащ соскользнул с плеч, открывая шею, ключицы и вырез на груди, который стал непростительно, вызывающе большим. Даже Юлия не позволяла себе такого. Даже в монастыре, даже в своих самых откровенных нарядах, она не опускалась до такой прямой, неприкрытой демонстрации.

Ян, стоявший рядом, стал красным, как помидор. Он забыл о какой-то там депрессии, забыл о том, где мы находимся, забыл, кажется, даже собственное имя.

Его глаза остекленели, а рот приоткрылся. Он не мог отвести взгляд.

Клерк поднял голову. Медленно. Очень медленно.

Его бегающие глазки замерли на вырезе Леоны, и в них загорелся тот самый, знакомый мне огонёк.

Так смотрят на редкую картину в музее. Или на голую грудь.

— Могу я... э-э-э... помочь вам, госпожа? — Его голос стал на октаву выше.

— Нам нужна ваша помощь. — произнесла Леона. Её голос был ровным, холодным, профессиональным.

— Ах, вот как... — Клерк перевёл взгляд на меня, потом снова на Леону. Точнее, на её вырез. — И что же такая прекрасная женщина забыла в нашей скромной ратуше?

— Прекрасная женщина, — Леона чуть склонила голову набок, и в её голосе промелькнула едва заметная, ледяная усмешка, — хочет получить адрес. Вы можете помочь или мне обратиться к вашему начальнику?

— Нет-нет, что вы! — Он засуетился. — Я сейчас. Сию минуту. Только скажите, что именно искать.

— Поместье. В Кракове. Зарегистрировано на отца этой девочки. Она — дочь владельца.

— А фамилия? — Клерк потянулся за бланком. — Мне нужна фамилия.

Юлия наклонилась ко мне, заглянула в лицо:

— Маленькая кошечка~... Какая у тебя фамилия?~ Ну же, вспомни~.

— ...

— *хнык* — Юлия всхлипнула. — Ну не молчи же, Мила~. Пожалуйста~.

Я смотрела в пол. Фамилия. У меня была фамилия. Когда-то. Отец носил её гордо, пока его не лишили титула. Мать взяла её, когда вышла замуж.

Я должна её помнить. Должна.

— ...Я не помню.

Леона сделала глубокий вдох-выдох. Очень глубокий. Потом развернулась, подошла ко мне и села на корточки. Её руки крепко, почти до боли легли на мои плечи. Она заставила меня поднять голову.

— Я из-за тебя унижаюсь, — произнесла она почти криком, — а ты тут не помнишь?!

Я подняла на неё глаза. Пустые. Сухие. Я посмотрела сквозь неё — туда, где на стене висел пыльный портрет какого-то давно почившего чиновника.

— ...Правда. Я не знаю. Папа мне никогда не говорил.

Казик и Ян отвели взгляд. Юлия всхлипнула и прижала меня к своей груди — крепко, отчаянно. Леона вздохнула. Её пальцы на моих плечах дрогнули, но она не отпустила.

— Хорошо, — сказала она. — Что ты помнишь? Место? Опознавательные знаки? Зверолюдей? Что-нибудь, что угодно, Мила.

— ...

— МИЛА!

— Приют... — слова вырвались сами, хриплые, сдавленные. — Шахта... Дворец... Монастырь...

— Приют? Шахта? — переспросил Казик. Он шагнул вперёд, но осёкся, встретив взгляд Леоны.

Клерк, всё это время делавший вид, что очень занят, вдруг оживился.

— Приют? — Он поднял голову от бланка. — Какой приют? Здесь, в Кракове, нет никаких приютов. И никогда не было. Вы, должно быть, ошибаетесь.

— Я не ошибаюсь, — тихо сказала я.

Но он уже не слушал. Он вдруг вспомнил, что у него гора несортированных бумаг, срочный отчёт и вообще обеденный перерыв через полчаса. Он засуетился, зашуршал бумагами и всем своим видом показал, что аудиенция окончена.

Мы вышли из ратуши. На улице моросил мелкий, противный дожд. Леона шла первой, чеканя шаг. Казик плёлся позади, вертя в пальцах незажжённую сигару. Ян помогал Юлии вести меня — точнее, они вдвоём почти несли меня под руки, потому что ноги снова отказывались слушаться.

— И что теперь? — спросил Казик, ни к кому конкретно не обращаясь.

Никто не ответил. Мы просто стояли на ступенях ратуши, под моросящим дождём, и смотрели на серое небо.

Хах. Даже адреса своего дома я не знаю. Даже фамилии. Я — никто. Безродная грязнокровка, которая не помнит собственного имени.

И они всё ещё со мной. Всё ещё пытаются. Зачем?

Паромобиль тронулся от ратуши, и я в последний раз увидела серое здание с колоннами, которые ничего не держали. Окна были тёмными, клерки — равнодушными. Они остались там, в своём бюрократическом аду, и им не было до нас никакого дела. Как и всем в этом городе.

Юлия сидела, прижав меня к себе, и молчала. Её пальцы рассеянно перебирали край моего плаща. Леона смотрела в окно, сжав челюсти. Казик барабанил пальцами по колену, но даже этот звук был каким-то вялым, безнадёжным. Ян сидел напротив и мял край рубахи, и вид у него был такой, будто он только что подвёл всех и теперь не знает, куда девать глаза.

— Ну и что теперь? — спросил Казик, ни к кому конкретно не обращаясь. — Дом Милы мы пока вернуть не можем, это ясно. Но это не значит, что мы опускаем руки.

— Конечно, не опускаем~, — отозвалась Юлия, и в её голосе зазвенела та самая, упрямая нотка, которую я помнила ещё по монастырю. — Мы будем стараться. Мы обязательно найдём твой домик, маленькая кошечка~. Чего бы это ни стоило. Я тебе обещаю~.

— Да, — кивнул Ян, и его голос дрогнул, но он продолжил, — мы можем просто обойти весь город. Пешком. Дом за домом. Рано или поздно мы найдём его.

— Весь город? — Казик скептически хмыкнул. — Ты представляешь, сколько в Кракове домов? Это ж не деревня, где все друг друга знают. Тут тысячи улиц.

— Ну и что? — Ян вскинул голову, и в его глазах мелькнул слабый огонёк. — Мы уже проходили через такое. Через леса, через облавы, через форты. Город — это просто... ну, большой лес. С домами вместо деревьев. Мы справимся.

— Справимся, — эхом повторила Леона, и это прозвучало как приговор.

Я сидела и слушала их.

Они всё ещё пытались. Всё ещё строили планы.

Как будто это имело значение. Как будто дом — это то, что можно найти на карте.

Мой дом был не в особняке с яблоневым садом. Мой дом был там, где Мария дёргала меня за ухо, а Якуб смущённо улыбался и предлагал чай.

Этого дома больше нет. И никогда не будет.

…Никогда.

Но я ничего не сказала. Просто сидела и смотрела в окно.

Казик наклонился к водителю:

— Слышь, любезный. Вези нас в недорогую гостиницу. Приличную. Без мраморных колонн, но чтобы без клопов и косых взглядов.

— Без косых взглядов? — Водитель, тот самый пожилой кот с обвисшими усами, усмехнулся в трубку. — Это вряд ли. Но знаю одно местечко на окраине. Тихое, чистое, хозяин — грязнокровный, так что своих не гоняет.

— То, что надо, — кивнул Казик.

Паромобиль свернул на широкий проспект, и за окнами поплыли совсем другие здания. Приземистые доходные дома, облупленные вывески, мастерские с тёмными окнами. Мы ехали к окраине. Туда, где жили такие, как мы.

Юлия гладила меня по голове и что-то шептала — кажется, снова давала клятвы. Я не слушала. Я смотрела на город, который когда-то был моим, и чувствовала себя чужой.

А потом Леона заговорила. Резко. Без предисловий.

— У тебя хвост выглядит голым.

Я моргнула. Медленно повернула голову. Леона сидела напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на мой хвост.

— Браслет ты сняла, — продолжала она ровным, ничего не выражающим голосом. — Шерсть примята. След остался. Как будто чего-то не хватает.

— ...

— Смотрится... неправильно.

Она полезла в карман. Её пальцы извлекли оттуда узкую полоску красного шёлка — яркую, почти алую. Ленточку.

Леона взяла меня за хвост. Грубо, но уверенно. Так, как делала всё в своей жизни.

Я не сопротивлялась. Просто сидела и смотрела, как её пальцы обматывают красную ленту вокруг основания хвоста, там, где раньше был браслет.

Она завязала бант. Аккуратно.

Юлия замерла с открытым ртом. Её глаза округлились, и я видела, как в них мелькнуло что-то среднее между удивлением и умилением. Казик присвистнул — коротко, тихо, но осёкся, поймав взгляд Леоны. Ян просто смотрел.

— Не снимай, — сказала Леона. Голос был резким, почти грубым. — Выглядит лучше, чем было.

Я опустила глаза. Красная ленточка. Яркая, почти алая, она выделялась на тёмной шерсти, как капля крови на угле. Я коснулась её пальцами. Шёлк был гладким, прохладным.

— ...

Я ничего не сказала. Но ленточку не сняла.

Хах. Леона. Холодная, колючая, вечно злая Леона. Она не умеет говорить. Не умеет утешать. Но она взяла и завязала мне бант.

Как будто я была её.

Как будто я имела значение…

Паромобиль катился к окраине, а я смотрела в окно и чувствовала, как красная ленточка едва заметно касается шерсти. Она была чужой. Не моей. Но она была здесь. И я её не сняла.

Мы ехали через город уже второй час. Краков, такой красивый с открыток, на деле оказался лабиринтом из серого камня и равнодушных лиц. За окнами паромобиля проплывали доходные дома с облупленной штукатуркой, мастерские с тёмными витринами, склады, заборы, снова дома — бесконечная череда, в которой не за что было зацепиться взгляду.

Моросил дождь, и улицы блестели в сумерках, как рыбья чешуя. Пахло углём, сыростью и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли просто бедностью.

— Где-то здесь, — бормотал водитель, вглядываясь в номера домов, — если я правильно помню, гостиница должна быть в этом районе. Не из дорогих, но приличная. Хозяин — грязнокровный, своих не гоняет.

— Своих не гоняет, — эхом повторил Казик, и в его голосе прозвучала усталая ирония. — Уже хорошо. А клопы?

— Клопы — твари безродные, — философски заметил водитель. — Они всех гоняют.

Даже клопы знают, что мы чужие.

Наконец паромобиль остановился перед довольно внушительным зданием — не «Гранд-Краков», конечно, но и не дыра.

Три этажа, каменные стены, вывеска «Пансионатъ «Приютъ странника». Окна были чистыми, крыльцо — подметённым. Пахло не плесенью, а угольным дымом и свежей выпечкой.

Вот это поворот. Надпись не на польском. Почему?

Мы начали выгружать свои пожитки: Казик вытащил миномёт, завёрнутый в мешковину, Леона — винтовки, Ян — сумку с припасами. Юлия помогла мне выйти из паромобиля, и я стояла, привалившись к её плечу, чувствуя, как холодный ветер забирается под плащ.

И тут раздался голосок. Звонкий, почти птичий:

— Цветы! Цветочки! Кому цветочки для прекрасных дам?

Я подняла голову. Перед нами стояла маленькая, рыжая девочка с огромными зелёными глазами и пушистыми лисьими ушами. В руках она сжимала букетик чахлых полевых цветов — такие растут на любом пустыре, если сильно постараться. Лепестки были бледными, стебли — кривоватыми, но букетик был перевязан аккуратной бечёвкой, и в этом чувствовалась забота.

Она смотрела прямо на Казика, и её улыбка была настолько искренней и милой, что у меня на мгновение защемило в груди.

— Господин, купите цветочек для вашей дамы! — Она кивнула в сторону Юлии. — Она такая красивая, а цветы сделают её ещё красивее!

— Ой, какая прелесть~, — Юлия прижала свободную руку к сердцу, и я услышала в её голосе ту самую нотку, которая появлялась всякий раз, когда она видела что-то «милое». — Какая вежливая маленькая лисичка~.

Казик хмыкнул и полез в карман. Достал пару парвусов.

— Ладно, уговорила. Давай свой букет.

Лисичка просияла. Буквально. Её уши встали торчком, хвост распушился, и она с радостным писком сунула цветы в руки Казику.

— Спасибо, господин! Вы такой добрый! А хотите погладить мои ушки? Они очень пушистые, все говорят!

— Э-э-э... — Казик растерянно посмотрел на нас.

— Гладь~, — скомандовала Юлия, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которой она когда-то управляла монастырём. — Ребёнок просит.

Казик вздохнул и неуклюже провёл ладонью по рыжим ушам. Лисичка зажмурилась от удовольствия, и я поймала себя на мысли, что это выглядит... знакомо. Слишком знакомо. Так же я мурлыкала, забывая о том, что мир вокруг рушится. Так же Мария когда-то гладила мои уши — нежно, любя, хотя сама была той ещё занозой в заднице.

— И хвостик! — потребовала лисичка. — Хвостик тоже пушистый!

— Да что ж ты... — Казик погладил хвост. Лисичка довольно засмеялась — звонко, искренне, — и отступила на шаг.

Она аж засветилась от счастья, когда её погладили. Её зелёные глаза сияли, хвост метался из стороны в сторону, и на мгновение она стала похожа на живой огонёк — яркий, тёплый, почти нереальный в этом сером городе.

А потом она заметила меня. Я стояла в стороне, привалившись к плечу Юлии, и смотрела в землю. Лисичка, не колеблясь ни секунды, подошла ко мне. Не спросила, что случилось. Не попыталась лезть в душу. Просто села рядом прямо на мокрый булыжник и положила свой пушистый хвост мне на колени.

— Хочешь погладить? — спросила она, и её голос был мягким, как шёпот. — Он очень мягкий. Мне всегда помогает, когда грустно.

Я хотела отказаться. Честное слово, хотела. Но пальцы сами потянулись к рыжей шерсти.

Она была тёплой. Очень тёплой. И пушистой. Как облачко.

Я провела ладонью по хвосту — раз, другой, — и почувствовала, как что-то внутри меня чуть-чуть, самую малость, отпускает.

Лисичка замурлыкала от удовольствия. Я поймала себя на том, что мои губы чуть дёргаются в подобии улыбки. Потому что хвост действительно был мягким и приятным.

Как облачко. Как крошечный кусочек тепла в бесконечном холоде.

— Всё, мне пора! — вдруг встрепенулась она. — Я побежала домой! Спасибо, добрые господа!

И она исчезла. Просто растворилась в переулке, только рыжий хвост мелькнул и пропал. Я смотрела ей вслед и чувствовала странную, щемящую пустоту. Как будто она унесла с собой то крошечное тепло, которое подарила.

— Милый ребёнок, — улыбнулась Юлия. — Так редко встретишь такую искренность в этом городе.

— Ага, — согласился Казик. — Прямо как из сказки.

Мы уже хотели заходить в гостиницу, когда Леона вдруг остановилась. Её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Она медленно, методично ощупала свои карманы. Потом ещё раз. Потом её пальцы побелели.

— Казик, — произнесла она ледяным тоном, — проверь свой кошель.

— Что? — Он полез в карман, и его лицо вытянулось. — Там... там пусто.

— У меня тоже, — тихо сказал Ян, и его голос дрогнул. — Все деньги. Золото. Всё, что было...

Юлия ахнула и прижала ладони к губам. Я стояла, привалившись к её плечу, и смотрела на них. На их растерянные, бледные лица. На то, как Леона сжимает рукоять ножа, а Казик трёт переносицу, словно пытаясь проснуться от дурного сна.

Хах. Цветы. Ушки. Хвостик. А пока мы умилялись, чьи-то пальцы вычистили нас до нитки.

Та самая схема. Приманка и тень. Я должна была узнать это. Я сама была такой — маленькой, незаметной, выживающей любой ценой. Милая, беззащитная лисичка отвлекла своим дурацким букетиком и просьбами погладить ушки. И в это время нас обчистили. Быстро, бесшумно, профессионально.

Но я не заметила.

— Золото, — произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Золото Келана. Деньги на дом.

— Мила... — начала Юлия, но я не слушала.

Я смотрела в пустоту. В ту самую пустоту, которая разрасталась во мне с того дня, как я увидела браслеты на мёртвых запястьях.

Дом. Мечта. То, ради чего я ещё держалась. Теперь и это исчезло.

Как будто вселенная ещё раз напомнила мне: ты не заслуживаешь. Ты никогда не заслуживала.

— Мы найдём её, — сказала Леона, и её голос был холоднее, чем я когда-либо слышала. Она смотрела в тот переулок, где исчезла лисичка, и её пальцы, сжимавшие нож, побелели. — Мы найдём эту мелкую тварь, и я лично...

— Я отрежу ей уши, — процедил Казик, и в его голосе не было ни капли обычной дурашливости. — Я их отрежу и заставлю её саму их сожрать.

— Я... я не знаю, что сделаю, — прошептал Ян, и его руки дрожали сильнее обычного. — Но это было наше. Это было для Милы.

— Мы найдём её~, — произнесла Юлия, и её голос был тихим, но в нём звенела та самая материнская ярость, которая могла испепелить города. — Мы найдём. И она вернёт всё до последнего парвуса. А потом... — Она не договорила, но её улыбка стала той самой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги.

Я стояла и смотрела на них. На свою стаю. Они только что потеряли всё, что у нас было. Всё, что мы добыли кровью, риском, смертями.

Но их лица горели не отчаянием. Они горели яростью.

Они были готовы убивать. За меня. За мою мечту. За мой дом.

— Дом, — сказала я, и это слово прозвучало как-то странно, чуждо. — Это были последние деньги. Последний шанс.

— Мила, маленькая кошечка~... — Юлия шагнула ко мне, но я отступила.

— Нет. — Мой голос прозвучал твёрже. — Не «маленькая кошечка». Не сейчас. Она украла наш дом. Мой дом. И я... — Я замолчала, сжимая кулаки. — Я хочу её найти.

Леона посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Тогда идём по следу. У нас есть пара часов, пока не стемнеет. Если она местная, кто-то должен знать, где она прячется.

— Я спрошу у бездомных, — вызвался Ян. — Они меня не боятся. Я... ну, я сам выгляжу как бездомный.

— Я по тавернам, — кивнул Казик. — Там всегда знают про местных воров.

— А я, — Леона взвесила нож в руке, — пройду по переулкам. Найду её нору. От меня не спрячется.

Юлия осталась со мной. Она взяла мою руку в свою, и я не отдёрнулась. Мы стояли посреди улицы, и заходящее солнце красило крыши Кракова в цвет запёкшейся крови.

— Ты как?~ — тихо спросила она, и в её голосе не было «хи-хи». Только тревога.

— Никак, — честно ответила я. — Но я больше не хочу сидеть и ждать. Я устала ждать. Я устала терять. Даже если дома не будет — я хочу знать, кто она.

Юлия прижала меня к себе. Тепло её тела было единственным, что не давало мне провалиться обратно в пустоту.

— Мы найдём её~, — прошептала она мне в волосы. — И мы вернём твой дом. Обещаю.

Хах. Ещё одно обещание. Сколько их уже было? И сколькие из них сбылись?

Но я не стала спорить.

Мы с Юлией даже не знали, куда податься. Денег не осталось ни гроша — в буквальном смысле. Только что у нас было целое состояние, а теперь ветер свистел в пустых карманах.

Ещё и вещи. Целая куча вещей, вызывающих вопросы: миномёт Казика, завёрнутый в мешковину, винтовки, сумки с припасами.

Стоять с таким грузом посреди улицы, привлекая внимание, было откровенно глупо.

Идти в гостиницу без денег — тоже.

— Нам нужно где-то переждать, пока остальные не вернутся~, — сказала Юлия, оглядываясь по сторонам. — Где-то, где не задают вопросов.

— Парк, — ответила я. Просто потому, что видела его из окна паромобиля, пока мы ехали. Единственный парк в этом районе. Старый, запущенный, с кривыми скамейками и заросшим прудом.

Мы двинулись туда. Я тащила одну сумку, Юлия — две остальные. Миномёт погромыхивал у неё за спиной, и каждый встречный провожал нас взглядом: две странные фигуры с поклажей, бредущие, как запоздалые беженцы.

В парке было тихо. Мокрые листья шуршали под ногами, пахло прелой травой и сырой корой.

Мы нашли скамейку под старым дубом, свалили вещи и сели. Юлия вытащила тот самый букетик — чахлые полевые цветы, за которые Казик заплатил пару парвусов, сам того не зная, что каждый лепесток обойдётся нам в целое состояние.

Она повертела их в пальцах, вздохнула и вдруг принялась плести венок. Её пальцы двигались ловко, привычно — видимо, в монастыре этому тоже учили.

— Самые дорогие цветы в мире~, — пробормотала она, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Где ещё одуванчик будет стоить четырнадцать злотых?~

Хах. Четырнадцать злотых. Золото Келана. Деньги на дом. Теперь — просто мятые лепестки в руках бывшей настоятельницы.

— Наклони голову, маленькая кошечка~, — сказала она, и я подчинилась. Она водрузила венок мне на макушку, поправила, отступила на шаг, полюбовалась. — Красиво~. Настоящая лесная фея~.

— Лесные феи не убивают зверолюдей, — сказала я.

— Эта — убивает~.

Я не нашлась, что ответить.

Мы сидели на скамейке под старым дубом. Венок из чахлых полевых цветов, который Юлия сплела мне на голову, уже начал подсыхать, и один лепесток оторвался и спланировал прямо на мой хвост. Я смотрела на него и думала, что он стоит пару грошей. Или больше. Кто их знает, эти цветочные расценки.

— Смотри~, — выдохнула Юлия, и её рука на моём плече сжалась до боли.

Я подняла глаза.

Та самая рыжая лисичка с пушистым хвостом и зелёными глазами стояла у куста сирени и собирала цветы. Такие же самые, как из которых теперь красуется мой венок.

Она не замечала нас — слишком увлечённо выбирала самые пушистые головки, напевая что-то себе под нос.

А потом к ней подошла вторая. Рыжая кошка. Старше, худее, с тусклыми ушами и тёмными, внимательными глазами. Она что-то резко, эмоционально, размахивая руками сказала лисичке. Лисичка замерла. Её глаза расширились от испуга, букетик выпал из пальцев и рассыпался по траве.

А потом кошка схватила её за плечи и начала говорить — быстро, взволнованно, — и лицо лисички изменилось. Страх ушёл, сменяясь радостью. Чистой, искренней, почти детской.

Они заговорили наперебой, их голоса слились в один взволнованный щебет. Лисичка хватала кошку за руку, та смеялась — впервые, кажется, за долгое время. Они обе сияли.

Тц. Небось, обсуждают, какой куш они сорвали. Четырнадцать злотых. Деньги на наш дом. Деньги на мою мечту. А теперь — просто повод для радости двух уличных воровок.

Это они зря.

Я медленно перевела взгляд на Юлию. Её лицо побелело. Глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлочки. Она смотрела на этих двоих, и в её взгляде я видела то, чего не видела никогда раньше. Не гнев. Не ярость. Нечто более страшное. Холодное, расчётливое, абсолютно спокойное желание причинить боль.

Они не смотрели на нас. Вообще. Как будто мы были невидимками. Как будто они были здесь одни в целом мире.

Позволили себе расслабиться.

Позволили себе поверить, что дело сделано, что жертвы остались где-то там, у гостиницы, растерянные и обобранные.

Они не ждали погони. Не ждали, что мы найдём их так быстро. Не ждали, что мы вообще будем искать.

Глупые. Глупые, глупые девочки. Они не знают, с кем связались.

Юлия медленно поднялась со скамейки. Я видела, как побелели её костяшки, сжимавшие край плаща. Её лицо — обычно такое мягкое, такое «хи-хи» и «маленькая кошечка» — стало жёстким, как гранит.

Глаза сузились. В них горел тот самый огонь, который я видела только раз — когда она вышла из карцера и убивала ради меня.

— Юлия... — начала я.

— Тихо~, — оборвала она, и её голос был шёлковым, ласковым, обволакивающим. Таким голосом она когда-то говорила с провинившимися послушницами. Таким голосом она обещала «наказания, которые они запомнят». — Просто смотри~.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой. И я вдруг поняла, что она готова. Не просто убить. Нет.

Я видела это в её глазах — она придумывала, что сделает с ними. Сначала — отыметь обоих снарядом от миномёта. А потом, может быть, прикончить. Или не прикончить — оставить в живых, чтобы помнили. Чтобы каждую ночь просыпались в холодном поту.

Вот она, Юлия. Настоящая. Та, что прячется за «хи-хи» и поглаживаниями. Та самая.

— Хм, — произношу я, и мой голос звучит задумчиво, почти лениво. — Попрошу тебя, Юлия... делай это медленнее. Раз они так радуются деньгам для нашего дома... пускай и порадуются твоей заботе.

— Хи-хи~, — Юлия облизывает губы, и я вижу, как её пальцы сжимаются в кулаки. — Конечно, маленькая кошечка~. Я о них позабочусь~.

Я встала. Мы двинулись через парк, и наши шаги были почти бесшумны на мокрой траве.

Две рыжие фигурки всё ещё стояли у куста сирени и щебетали, не замечая ничего вокруг. Лисичка держала кошку за руку. Кошка смеялась, запрокинув голову.

Хах. Смеётся. Над нами. Над нашим домом. Над моей мёртвой мечтой.

Мы подошли почти вплотную, когда лисичка наконец подняла глаза. Узнала меня — сразу. Её уши дрогнули, хвост замер, зелёные глаза расширились. Кошка напряглась мгновенно, как натянутая струна, и её рука метнулась к поясу, где, наверное, был спрятан нож.

— Здравствуйте, девочки~, — пропела Юлия, и в её голосе было столько мёда, что им можно было топить мух. — Какие красивые цветы~. Давно собираете?~

Обе рванули в противоположные стороны — лисичка налево, кошка направо. Слаженно. Отработанно. Как будто делали это сотню раз.

Идиотки.

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Лисичка рухнула лицом в траву, даже не вскрикнув. Кошка замерла на полушаге, обернулась, увидела свою напарницу на земле — и встала как вкопанная. Я медленно, не спеша, подошла к лисичке и остановилась над ней.

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?! — Голос кошки сорвался на визг. В её глазах стояли слёзы ярости. — Ты, сука! Я тебя...

Она бросилась на меня с маленьким, кривым ножом. Бежала, спотыкаясь, и слёзы текли по её щекам, и она кричала, что я поплачусь, что она меня убьёт, что...

Бедная. Бедная, глупая, отчаянная кошка.

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Она рухнула в двух шагах от меня. Нож выпал из пальцев и звякнул о камень.

Мы с Юлией переглянулись и взялись за работу.

Связали руки крепко, на совесть. Связали ноги. Скомкали тряпки, валявшиеся у скамейки, и забили рты.

Пройдёт пара часов, прежде чем они вообще смогут сказать, где наше золото.

Ну чтож. Лучше им заранее морально приготовиться к методам допроса Юлии.

— Маленькая кошечка~... — Юлия, тяжело дыша, убрала прядь волос с моего лица. — Ты как?~

— Никак, — честно ответила я. — Но теперь у нас есть две зацепки. И мы вернём деньги.

— Вернём~, — согласилась она, и её улыбка стала шире. — С процентами~.

Мы усадили связанных на скамейку — ту самую, где только что сидели сами. Лисичка дрожала всем телом и тихо скулила сквозь кляп. Кошка смотрела на меня исподлобья, и в её тёмных глазах горела чистая, незамутнённая ненависть.

Хпмф. Интересно, о чём она думает. Наверное, прикидывает, как бы половчее всадить мне нож в спину, когда представится случай. Я бы на её месте думала о том же.

Юлия, между тем, опустилась на корточки перед лисичкой. Её пальцы легли на рыжие уши и начали их поглаживать — медленно, нежно, почти матерински. Лисичка дёрнулась, но не смогла отстраниться.

— Какие мягонькие~, — проворковала Юлия, и её голос был полон искреннего, почти умилённого восхищения. — Совсем как у моей маленькой кошечки~.

Я смотрела на эту сцену и думала: если бы здесь проходил патруль, нас бы точно арестовали. Без вариантов. Даже Леона не смогла бы ничего объяснить.

Картина маслом: взрослая крольчиха гладит уши маленькой девочке, связанной по рукам и ногам, и у неё в глазах стоят слёзы; на скамейке рядом сидит ещё фигура с кляпом во рту; у наших ног валяются миномёт, винтовки и подозрительные мешки. И ещё венок на моей голове из тех самых цветов.

Хах. «Мы просто туристы». Нет, это уже не сработает.

— Кажется, — произнесла я, глядя на эту картину, — если сейчас кто-то подойдёт, нам конец.

— Хи-хи~, — Юлия подняла на меня глаза, и в них плясали бесенята. — Тогда нам лучше поторопиться с допросом, маленькая кошечка~. Пока никто не подошёл~.

Она обернулась к связанным, и её улыбка стала другой. Той самой.

— Ну что, девочки~. Давайте знакомиться~.